С утра ощущение счастья меня просто переполняло!
Даже обычную, рутинную уборку я проводила мурлыкая под нос себе какую-то модную попсу, что привязалась ко мне из рекламного ролика в инете. Сегодня большой день, десять лет со дня нашей свадьбы!


С ума сойти можно! Уже целых одиннадцать лет назад, после выпускного вечера в школе, я познакомилась с Сергеем.


У меня был прекрасный класс, дружный и веселый. На самом выпускном мы практически не пили. Но когда пошли встречать рассвет к озеру в парке, мальчишки взяли с собой две бутылки шампанского -- просто, как символ взрослой жизни. Смешно... Мы были такие юные и беззаботные -- мальчики в вечерних костюмах и девочки во взрослых платьях. Когда Мишка Поршин открывал шампанское, он ухитрился выстрелить прямо в лоб утреннему бегуну. Парень не обиделся, а рассмеялся и запросил компенсацию, ему плеснули глоток вина в пластиковый стаканчик и потребовали тост.


-- За любовь в вашей жизни! -- произнес он глядя мне в глаза.


Как мне тогда завидовали подруги и одноклассницы! Ни один из их кавалеров рядом не стоял с Сергеем. Взрослый, на восемь лет старше меня, молодой и успешный зам. директора пиар-агентства в крупной американской компании. Такой пост в его возрасте – просто фантастика! Он увез меня из маленького уральского провинциального городишки в Москву, в свою огромную квартиру в старинном доме, светлую, просторную, с высокими потолками и доверил мне делать ремонт, обставлять ее по своему вкусу, никогда не перечил моему выбору. Наоборот, всегда восхищался:


-- У тебя идеальный вкус, Лиза!


Одиннадцать лет мы вместе! И, сказать по честному -- ни разу серьёзно не ссорились.
И десять из них -- я любящая жена и примерная домохозяйка. Зарабатывать деньги, по мнению Серенького, должен мужчина. Жена должна заниматься домом. И первые годы я занималась им просто истово. Я ходила на курсы кулинаров и кондитеров, я перебирала каталоги модных дизайнеров, отслеживала новинки бытовой техники, выбирала к каждому ужину нужное вино и наборы салфеток. Я вела наше мальнькое хозяйство с любовью и терпением. Я, по словам моего мужа – лучшая домохозяйка мира!


Мало кому так везет с мужем. Серенький у меня просто чудо! Он умён, хорош собой, внимателен и щедр. Он никогда не забывает ни одной даты – такой романтик!


Даже когда он уезжал в короткие командировки на два-три дня, он обязательно звонил и спрашивал, сильно ли я скучаю без него.


Когда умерла моя мама, он без единого слова отпустил меня на похороны и оплатил всё, полностью. Со мной, правда, поехать не смог -- очень важный контракт подписывал. Но звонил каждый день и очень волновался за меня!


Единственный его недостаток это нежелание заводить детей. Точнее – пока заводить.
Перед свадьбой он сказал мне:


-- Малыш, мы должны пожить для себя, посмотреть мир, просто нагуляться. Я хочу всю тебя, все твое внимание, всю любовь и нежность. Дети – это потом, когда я созрею.
Десять лет душа в душу! Мы даже не ссорились никогда. Я же женщина и будущая мать, я должна быть мудрее уставшего мужчины!


Он открыл мне целый мир! Европа и Азия, Индия и Китай, свадебное путешествие в Париж и Неделя высокой моды в Милане, пляжи Бали и карнавал в Бразилии. Каждый год два раза мы на две недели ехали или летели в сказку! Я знала уже два языка, кроме английского. Английский Сереженька и сам хорошо знал. А вот мои итальянский и немецкий нам очень пригодились в поездках. Но и потом, после отпусков, я не стала бросать занятия. Сережа не возражал, а я получала удовольствие от учебы. А он, мне казалось, гордился моими способностями. Сам он на английском до сих пор говорил с акцентом.

Мне нравилась музыка итальянского и брутальная грубоватость немецкого. Возможно тогда, со второй попытки, я поступила бы в Питерский иняз, но любовь, переезд в Москву, ранняя и неожиданная смерть мамы... А вот для себя учу и довольна. Да и в поездках может еще понадобиться.


Расстраивало меня только одно -- Сереженькина семья меня так и не приняла. В чем-то я понимала его маму. Вместо блестящей столичной штучки сын привез провинциалку... Но ведь столько лет мы живем с ним дружно. А детям обязательно будет нужна бабушка! Возможно, с рождением наследников его мама смягчится.


Думаю, время детей пришло. Уже несколько дней я не принимала таблетки. Честно говоря, страсти постельные тоже поутихли. Особенно последнее время. Что-то там не ладилось у них на работе уже около года, он частенько переписывался из дома по вечерам, но мне, как всегда, говорил:


-- Это не твоя забота, малыш. Твоя забота следить за нашим домом.


Я накрывала праздничный стол и думала, что сегодня, когда мы будем ужинать, самое время поговорить о детях. Последнее время Сережа стал немного холоден, у него, у бедняги, столько проблем.


Дольше обычного провозилась на кухне с клубничным парфе, его любимым и, когда ставила в холодильник, обратила внимание, как опускаются легкие сумерки…


Душ, легкий макияж, новое бельё, нежная пена белых кружев, чулки и новое же, тонкое шелковое платье цвета морской волны. Его Сергей еще не видел. Волосы я уложила в низкий узел на шее. И выпустила тонкий русый локон волной вдоль лица. Серёжа любил такие классические укладки.
Отключить духовку с мясом по-французски, достать из холодильника салат с тигровыми креветками...
Однако… Время восемь вечера, а он еще даже не позвонил!


-- Алло, Серенький?
-- Малыш, прости, сегодня я задержусь на работе. Ты же понимаешь, никому ничего нельзя поручить! Все приходится делать самому! Я всё помню, детка, но прости… Завтра я обязательно компенсирую тебе грустный вечер, обещаю!


Я расстроенно отложила телефон в сторону. Последнее время таких одиноких вечеров стало многовато…


Непонятный звук в тишине пустой квартиры привлек мое внимание. Где-то далеко смеялись и разговаривали. Телевизор я смотрю редко, компьютер не включала с утра.
Телефон, это звук из телефона...
Странно, очевидно он не отключил трубку...

Я только хотела нажать отбой, как услышала голос Сергея:


-- Иди сюда, малыш…


И женский голос ответил:


-- А не боишься, что жена узнает?
-- А чего мне боятся, Людочка? Что она может сделать-то?
-- Да на развод подаст, и останешься нищим!
-- Ха! Квартира у меня добрачная, машина записана на отца... У нее ничего нет! Даже свою квартиру в Мухосранске эта курица продала в браке, значит половина денег на её счету -- мои, хоть там и копейки... Она никто и звать её никак! Иди лучше ко мне, детка. Обещаю, тебе понравится!

Тогда я и поняла выражение – мир рушится на глазах…

Сложно сказать, зачем и почему я это сделала, но мне срочно понадобилось на улицу. В квартире, мгновенно ставшей чужой и страшной, я начала просто задыхаться, физически...
Телефон я взять в руки так и не смогла. Мне было мерзко...
Накинула плащ и, как была в туфлях на шпильках, выскочила из подъезда…
Что-то вслед сказал вахтер, бывший военный, возможно – поздоровался. Я не понимала. Весь мир был где-то там, за грязным стеклом… Это стекло глушило звуки и смысл…
Зачем? За что – так? Я бы могла понять всё…
Новую любовь могла бы понять…
Но не эту грязную и чудовищную ложь!


Меня захлестывали волны отвращения. Скорее всего это не первый раз. Но я не понимала – за что?! Я не плакала, слез просто не было. В парке, куда я дошла, было слишком светло и многолюдно. Я, как раненое животное, искала темноты и безопасности. Свернула с шумной аллеи и побрела по тропинке. Где-то недалеко, я помню, было декоративное озеро. И меня раздражал молодой парень, который шел вслед за мной. Опасности я не чувствовала – кругом люди, еще не ночь.

-- Деньги давай!
-- Что, простите?
-- Сумку давай, тварь! -- казалось, он близок к истерике...


Парня трясло и бегающий, рассеянный взгляд не мог остановится в одной точке. Наркоман?

-- У меня нет сумки.

Он молча схватил меня за плащ на груди и начал выворачивать карманы. Декоративные карманы. Он злился, что не может попасть туда рукой. Я слабо трепыхалась, пыталась оттолкнуть и вдруг поняла, что нужно просто закричать и придет помощь. Кругом полно людей! И я закричала…


Боль не была слишком сильной, я смотрела на пятно крови, которое расплывалось на светлой ткани плаща и не понимала, почему темнеет в глазах…


Зато становится так спокойно и безразлично…


Я очнулась от качки и запаха моря и от того, что кто-то тряс меня за плечо, скрипучим голосом взывая издалека:


-- Элиза, Элиза...маои ирано... зайна, зайна, Элиза...


Открыла глаза...


Слишком четкие и странные были ощущения -- море, влага, шершавое дерево у локтя...


Я лежала на матрасе, на шелковой скользкой простыне. Старая женщина, стащив с меня толстое одеяло, трясла за плечи, плакала и чего-то хотела...


-- Зайна, гальдо, Элиза, зайна...


Я не понимаю что она говорит, совсем не понимаю... Она хочет, что бы я встала?!


Я села с большим трудом -- боль в затылке каталась горячим игольчатым шаром. Слух возвращался. Звуки стали резче, ближе и страшнее...


Крошечная два на три деревянная клетушка, узковатая полка-кровать, окна нет. Сундуки или короба стопкой. Отдельно один большой, деревянный, окованный медными полосами ящик, на нем мягкая рухлядь. На стене крепятся два кованых подсвечника с горящими свечами. Старуха продолжала меня трясти и тянуть, но...

Я читала книги о попаданках. Изредка. Сережа считал их низкопробным чтивом и смеялся, если видел у меня в руках книгу в мягкой обложке. Мне приходилось убирать их с глаз. Но сейчас для меня осознание собственного попаданства пришло сразу. И это не по тому, что место странное. А потому, что я помню момент убийства там, дома. Совершенно отчетливо помню, как усыпала-уплывала в темноту и покой. И яркую вспышку света перед окончательной темнотой -- тоже помню.


Сейчас мы плыли, это явно судно, меня качает и я не понимаю, что хочет женщина, куда тянет. Но мир не мой -- темная коса, стекавшая по почти детскому плечу, по тонкому шелку белой сорочки, лучшее тому подтверждение. И лужица крови, подтекающая из под двери... Это именно кровь, ее запах вплетается в запахи моря и горящих свечей.


Тогда, в первые минуты, я не размышляла так долго, не вспоминала слова типа "ток-шоу", "розыгрыш", "обман". Все и так было слишком очевидно. Я просто приняла это -- как данность. Это другой мир. Я попаданка. Там, за дверью, идет бой. Я хочу выжить...
За дверью слышались хрипы, глухое хеканье и удары металла о металл...Вот кто-то врезался в дверь так, что дерево затрещало...


Старуха прижалась ко мне и я ощутила кисловатый запах старческого немытого тела, близко увидела морщины, крошечные неопрятные комочки слизи в уголках старческих глаз, чуть поблескивал на щеке след сбежавшей слезы.


Внезапно женщина оттолкнула меня, засуетилась. Схватила с сундука тряпье и начала натягивать на меня, прямо на тонкий шелк ночной сорочки, платье. Толстый зеленый бархат, желтое шитьё тускло поблескивает в свете мечущихся огоньков свечи, нелепая шнуровка с боков. Зато мне становится теплее. Я все еще не могу решится подать голос. Мне кажется, что она сразу поймет...

Тяжелое влажное сукно -- плащ. Меховая опушка и металлическая застежка под подбородком.
На ноги мне она, с трудом сгибаясь, натягивает что-то вроде вязаных гольфов и одевает кожаные грубые башмаки без завязок, без шнурка. Одежда сидит на мне так, как будто я всю жизнь носила такое.


И там, на сундуке, под грудой тряпья -- обруч. Старуха судорожно одевает мне его на голову и встает впереди меня, лицом к двери. Складывает руки под подбородком и бормочет что-то невнятное -- молится...


Дверь, не слишком крепкая, разлетается щепой под ударами. Топор? Секира? не знаю...
Отпихнув ногой тело, в комнату вваливается огромный мужик. Космы по бокам лица сплетены в косицы, на них металические колечки, они тихо позвякивают и я равнодушно удивляюсь, что слышу этот слабый звон, борода, металлические бляхи на одежде и высокие железные наручи. На руках кровь, уже подсыхающая и свежие кровоточащие царапины...

Остаток двери висит наискось на одной петле. У него совершенно безумные глаза, взгляд бегает по стенам, полу, останавливается на старухе... Он дышит шумно, отфыркиваясь, как будто вынырнул из воды. Все это длится какие-то доли секунды. А потом он резко хватает женщину за руку, дергает на себя и я вижу, как из ее спины, на уровне пояса, на мгновение высовывается хищно блестящая сталь, смазанная ровной кровяной пленкой.


Я не могу даже заорать от страха...
Серое безразличие опускается на меня плотным покрывалом и крепко пеленает мозг и тело...
К запаху моря и крови примешивается резкий запах нечистот...


А у меня лениво, неторопливо текут мысли, не имеющие никакого отношения к моей жизни и смерти:


-- Он повредил ей кишечник...


А женщина все еще жива. Она слабо ворочается на полу, скребет костлявыми немощными пальцами по доскам, по огромным сапогам убийцы и хрипло, захлёбываясь твердит одно слово:


-- Райга... райга... райга...


Отпихнув ее ногой как вещь, не нужную и не опасную, он подходит ко мне и грубо, грязной рукой берет меня за подбородок, задирает голову и смотрит в глаза...


Он закрывает от меня тусклый свет, я не вижу его лица, совсем не вижу...


-- Райга?


Я слышу вопрос в его голосе. Красивый голос, глубокий, бархатный...


-- Райга?!


Я понимаю, что он злится, но мне так хорошо и безразлично в сером коконе...


Убийца резко толкает меня и я падаю. Кажется, что где-то далеко, не у меня, течет кровь из пореза... это непонятно... Боль от удара и падения -- совсем слабая и я почти счастлива, что можно не выбираться из кокона.


Он хватает меня за волосы, коротко замахивается мечом и, после сильного рывка, я лечу на пол, а темная коса остается у него в руке и мне на лоб и щеки падают свободные короткие пряди... щекотно...


Я неловко пытаюсь встать, но он резко бьет меня ногой в бедро и я снова испытываю тихую радость -- боль где-то там, далеко, не рядом со мной... Поблескивает на прикроватном коврике обруч, слетевший с моей головы, впитывается в пыльный ворс кровь, что набежала из под тела старухи.


В дверь клетушки заглядывает кто-то и окликает великана.


-- Сабир, баруга крига... кайраг...


Убийца что-то отвечает, а я лежу свернувшись калачиком и испытываю полный покой, теплый и уютный... Я ни за что не покину свой кокон...


Пришедший кивает на меня:


-- Райга?


Еще один резкий удар в бедро и я забиваюсь в щель под койкой.


-- Дагра!


И оба смеются... А я лежу под койкой и смотрю в стеклянные глаза мертвой старухи...

Холодно... Мне все время холодно и это то, к чему я не могу привыкнуть. Все остальное не важно... Даже голод перестал мучать на третий или четвертый день.
Дни я отсчитываю по лучам света, которые пробиваются в трюм сквозь щелястую палубу. Нас в трюме около двадцати человек и мужчин и женщин. Некоторые прикованы к стенам за ногу на коротких цепях. Первое время, когда меня только кинули сюда, они все что-то хотели узнать, подползали, говорили на разных, но совершенно непонятных языках... Я тупо трясла головой, не понимая, чего от меня хотят эти страшные вонючие люди...
Мой плащ и платье остались там, наверху, у убийцы и я все время мерзну. Насиловать меня он не дал. Даже, когда нас, меня и еще двух мужчин, перевели на другой маленький корабль и меня окружили матросы. Тот корабль, на котором мы плыли раньше, горел...
Матросов, снятых живыми с моего корабля, приковали. Остальные, ранененые и убитые, устилавшие палубу, остались в огне. Сперва один из выживших пытался говорить со мной, но я не понимала... да и не старалась понять. Это не мой мир и не моя жизнь.
На мне балахон из драной грубой мешковины. В руки сунули с собой, прежде чем скинуть сюда, мешок соломы. Но в трюме покатые стены, сходящиеся к центру, там, в углублении, плещутся нечистоты. Ведро спускают один раз в день, но многие не утруждают себя -- все равно его не хватит на сутки. Так что мешок подмок... На наклонные стены трюма набиты планки, мешающие тюфяку сползать, но когда качка чуть усиливается, он все равно сползает к стоку мочи. Но я уже почти не чувствую вони и она меня не беспокоит.
Тогда у меня оставались только простейшие рефлексы... Прятаться, схватить еду, сжаться в комок -- так теплее... Но и они притупляются. На шестой-седьмой день, я помню это как сейчас, мне стало все равно, когда парень покрепче отобрал у меня краюху. Какие-то слабые отголоски эмоций у меня еще оставались, но их становилось всё меньше и меньше...
Эти куски сыпали после обеда, обгрызенные, мелкие... Но подходить к люку мне страшно. Два раза за эти дни за руки, тянущиеся к свету и еде, наверх вытаскивали женщин, ловящих объедки. Насиловали или резали, не знаю. Женщины -- дарга. Как и я. Дарга -- значит рабыня. Это первое слово, которое я узнала здесь. Меня никто не учил, я просто догадалась. Ржание и крики мужчин были такие громкие, что иногда заглушали женские стоны. Они, женщины, кричали все слабее и назад не вернулись ни та, ни другая. Их тюфяки забрали свободные мужчины. Таких всего три, они все маленького роста и слабые. 
Одна из женщин, когда такой начал приставать, просто отбросила его оплеухой. И он не посмел продолжать -- женщина была крупнее и сильнее. Поэтому я предпочитаю быть максимально далеко от люка. Иногда куски долетают сюда, надо успеть схватить. Здесь холодно, да, но темно и тихо, это самый нос длинного и довольно узкого судна. В темноте даже спокойнее. Жаль, что палуба так низко и нельзя встать -- мешают и высота потолка и балки-распорки внутри трюма, и хоть немного пройтись...
И еще беспокоят вши и я с остервенением скребу голову. Вши есть на всех и женщины собираются в одном месте, где из палубных досок выпал небольшой сучек и рядом есть пара щелей. Там, сквозь потолок, пробиваются лучики света и они часами ищут друг у друга в голове и, иногда, переговариваются...
Крик, который раздался сверху, меня встревожил. Все обитатели трюма загомонили, что-то говоря друг другу, но потом затихли и расползлись по своим местам.
Звуки снаружи изменились. Слышно, как командует убийца. Люди ходят и даже бегают, скрипит мокрое дерево...
Когда свет почти перестал пробиваться сквозь щели -- люк, внезапно, открыли. Сверху кто-то гаркнул непонятное слово и все, кто не прикован, стали подходить к люку, тянуть руки вверх и исчезать из трюма. Постепенно толпа у просвета таяла и нужно было принять решение, но я замешкалась. Сверху что-то говорил убийца, ему отвечали...
А потом в люк запрыгнул тот боец, что заходил в мою каюту на другом корабле. Он был высок ростом и под досками палубы мог стоять только сильно наклонившись. В руках у него был ключ и он начал отпирать замки на ногах прикованных. По одному. И, подталкивая ножом в спину ослабевших от неподвижности людей, подгонял их к открытому выходу. Меня он увидел не сразу, а только когда глаза привыкли к темноте -- я пряталась за тюфяком. Бить не стал, просто показал на люк и я поползла к свету.
Меня выдернули как репку из грядки и я, почти мгновенно, упала -- ослабевшие ноги не держали, свет бил в глаза, текли слёзы и я ничего не видела. Раздался певучий голос, который что-то спросил у убийцы:
-- Камия эрий маиро? Самини пилива? Патия линва дарга?
И тот, помолчав, своим оперным баритоном неохотно ответил:
-- Райга.
Я в это время старалась проморгаться и вытереть набегающие слезы. Певучий голос начал что-то выговаривать:
-- Сари! Сари, кихаро! Сатиго райга нагито! Дарга зан дарга!
Глаза открылись и сквозь пелену влаги я увидела, как убийца, стоящий ко мне спиной, положил руку на меч. Его ответ совсем не был похож на оправдание. Скорее -- на угрозу. Собеседник, невысоки, полный, смугловатый мужчина в маленькой расшитой шапочке на макушке и распахнутом меховом плаще поверх шелков, не испытывал страха. Он стоял в пол оборота к толпе пленников и прикрывал нос вышитым платочком.
За его спиной было шесть человек с оружием в ножнах на спине. Высоченные бойцы, в одинаковых свободных костюмах стального серого цвета. Шаровары и короткий казакин. Каждый с двумя рукоятками мечей, торчащих за плечами. А рядом высился корабль, который превосходил размерами это судно в несколько раз. И с борта корабля смотрела сверху в низ куча смуглолицего народу, мужчин, женщин, даже, кажется, детей. Я всё еще не слишком хорошо видела, но те, кто вышли из трюма раньше меня, уже смотрели на мир без слёз -- спускались сумерки...
После долгого торга убийцы и человека в шелках от охраны шелкового отделились двое и встав за спиной пленников погнали нас в лодку. Я, зачем-то, успела обернуться и посмотреть убийце в лицо.
Тогда, в каюте, я успела увидеть только бороду и звенящие заклепками косички. Когда он ворвался, его лицо было слишком искажено, чтобы принять его за человеческое, потом он загородил мне свет и вместо лица я видела черный силуэт. А когда меня вытащили из-под койки на палубу горящего судна, стояла ночь и он всё время был у меня за спиной. До того, как меня кинули в трюм, я не выбрала момента.
Я, зачем-то, успела обернуться и посмотреть убийце в лицо. И, очевидно, от полного равнодушия к жизни выдержала и его внимательный холодный взгляд и белозубую ухмылку. И запомнила... Хотя тогда мне казалось, что смотреть все равно на что. Просто именно он мне попался на глаза. Я даже ненависти не испытывала. Скорее -- слабое любопытство. Каково это -- быть убийцей и не стесняться этого? Тогда я думала, что вижу его последний раз.
Охрана старалась не прикасаться к нам, просто показывала рукой направление.
Нас перевезли на отдельной лодке, туда не сели даже солдаты -- просто два моряка на веслах. И здесь, обдуваемая свежим морским ветром я не только легко начала дышать, но и почувствовала невыносимый смрад от себя и своих спутников.

Меня вымыли в низкой бочке две смуглых служанки. Прямо на палубе, поставив несколько ширм и отгородив от посторонних взглядов. Сперва в соленой морской воде, немного согрев ее большими раскаленными булыжниками, просто смыли первую грязь, потом принесли еще несколько кувшинов горячей пресной воды, едкой мазью эпилировали все волосы на голове и на теле, кроме бровей и ресниц, и вымыли второй раз. Остаться без вшей было приятно, зуд почти стих. Было немного зябко, но чистая горячая вода с приятным запахом быстро согрела. Лицо и руки намазали каким-то маслом с легким лимонным ароматом.


В небольшую каюту, где стены были обтянуты хлопковой тканью, на полу лежали мягкие войлоки, прикрытые яркими коврами и подушками, меня отвела одна из них. Вторая прошла с нами и осталась сидеть на коленях у двери, не заходя внутрь.


Чистая тонкая льняная ткань одежды ласкала тело. Белья не было, были широкие сверху и сужающиеся к щиколотке штаны с завязочками с двух сторон на линии талии и нечто вроде запахивающегося халата, с облегающим верхом, широким поясом и объемными, складчатыми полами.
Потом в каюту зашел жирный старик, в почти такой же одежде как и у меня, и расшитой шапочке, как у торговца. Он что-то накричал на служанок и меня в четыре руки быстро раздели полностью хотя я и не пыталась сопротивляться.

Старик схватил меня за руку, ощупал все тело, помял грудь. Что-то скомандовал, принесли тазик и служанка подала ему пенящуюся мисочку и слила на руки воду из узкогорлого кувшина. Подала длинное полотенце -- вытереть руки. Он потребовал открыть рот и поворачивая меня к свету из маленького узкого окна что-то там рассматривал. Потом знаком велел лечь и полез в промежность. Вырваться мне не дали женщины: просто прижали меня к полу.


Старик ушел громко ругаясь и, примерно через час, принесли кашу. Еды дали так мало, что я заплакала. Буквально сто грамм какой-то очень жидкой солоноватой жижи с крупой, похоже на крепкий мясной бульон. Но мало, очень мало...


Служанка осталась со мной. Гладила меня по бритой голове, что-то стрекотала и, кажется, жалела. Я ежилась и отворачивалась от мягких чужих рук. Любое прикосновение было неприятно, несло опасность боли и холода, нервировало.


Часа через полтора принесли вторую порцию еды, такую же крошечную. Но если в трюме я не испытывала особых проблем от голода, то сейчас он донимал все острее. Дверь в каюту не запиралась, но выходить я не хотела. От слабости часто кружилась голова и казалось, что стены каюты пульсируют и двигаются. Я подтянула к себе несколько подушек ,легла и свернулась клубком. Голод высасывал силы. Сон сморил меня почти мгновенно.


Пробуждение было резким -- кто-то тихо гладил меня по плечу. Скорость, с которой я прыжком сорвалась с места и забилась в угол, поразила бы любого. И только потом я поняла, что служанка принесла мне новую порцию еды. Одной рукой она протягивала мне маленькую пиалку с той же самой жидкой кашей, а вторую держала на уровне груди, повернув ко мне открытой ладонью. Через несколько минут сердцебиение у меня успокоилось и я протянула руку за пиалой.


Кашу я выпила.


Прошло несколько дней, меня хорошо кормили и я спала в тепле. Служанка ночевала со мной в комнате, каждый вечер помогала обмыться и даже пыталась делать массаж, но я не давалась и она не настаивала. Еда была сытная и теперь ее было много. Всегда больше, чем я могла съесть за один раз. Мясо, крупы, острые овощи и фрукты, тонкие ломтики жареной рыбы и чуть суховатые, но очень вкусные лепешки. Много всего.

Служанка доедала после меня, но даже тогда на низком приносном столике оставалась еще пища. Ваза со странными голубоватыми плодами стояла в каюте постоянно. Сливы с привкусом малины или "патия" -- так их называла служанка. Свое имя она мне тоже называла, но я не хотела запоминать. Я не хотела знать...


В туалет я выходить отказывалась и, в конце концов, мне принесли что-то вроде горшка, который служанка резво опорожняла и мыла. Назад приносила чистым и ставила за старенькую ширму в углу.
Все свободное время между трапезами я дремала, тихо и бездумно, как растение. Мне было очень комфортно.


Ни разу за все время на корабле никто не кричал, даже матросы. Никого не били и не убивали и я все же рискнула прогуляться на воздухе. Служанка каждый день, жестами, предлагала мне выйти из каюты, но была терпелива, когда я отказывалась. Не настаивала.


Сегодня, когда она по привычке подошла к двери и сделала приглашающий жест, я кивнула и встала с подушек. Несколько неуверенно подошла к открытому проему -- ноги, отвыкшие от ходьбы, предательски дрожали -- и просто захлебнулась солнцем и влажным ветром. Служанка накинула мне на плечи тяжелую плотную шаль.


От порога каюты, через узкий проход, был борт корабля. Теперь я часами стояла там днем и смотрела на проплывающие мимо берега. Они были далеко от корабля, но там появлялись и исчезали города и селения.

Мне разрешалось бродить по кораблю куда захочу, он был велик, но гуляющих людей было мало. В основном все или работали или стояли на страже. Например у каюты купившего меня мужчины всегда стояли два солдата. К ним я не подходила близко.


Туалет был организован в самом конце судна. Там было две тканевые кабинки, скрывающие человека от глаз людей. Одна из них была для меня и, наверное, хозяина. Ткань ее была плотной, изумрудного цвета, и почти не продувалась ветром. А сверху был сделан навес от дождя. Внутри -- овальная щель в чисто отмытых досках. Сквозь нее видно море. И всегда -- запас свежих мягких лоскутов. Кувшин с теплой водой служанка приносила в эту кабинку каждый раз и требовала обмываться после испражнения. Во вторую кабинку ходили все остальные. Простая небеленая ткань, достаточно ветхая и местами с заплатами.


Дважды судно подплывало ближе к городам и на лодках доставляли корзины с фруктами и бочки с водой. Очень много бочек.


Я готова была так плыть всегда. Есть. Спать. Смотреть на море...


С утра служанка нервничала, без конца что-то пыталась говорить мне, жестикулировала...
После завтрака попыталась взять меня за руку, но руку я вырвала. Она строго посмотрела, что-то пробормотала и показала направление рукой. Я пошла в указанную сторону и она привычно пристроилась на шаг сзади.


У дверей, где стояли два солдата она окликнула меня. Я повернулась и увидела, что она показывает рукой на дверь. Каждый из солдат сделал шаг в сторону от дверей и склонился в поклоне передо мной. Не слишком низком, но уважительном.


Дверь была красивая, из темного дерева. На ней искусный резчик оставил изысканные завитки и узоры. А в верхнюю часть были вставлены маленькие цветные стёклышки разной формы. Их скрепляла металлическая рама. Тоже получался рисунок, но я не смогла вспомнить, как такое называется. Я так и продолжала стоять, глядя на переливы солнца на стекле. Тогда один из солдат, поклонившись еще ниже, вернулся на место и открыл мне дверь. Служанка продолжала что-то наговаривать очень тихим голосом и я понимала, что нужно перешагнуть порог: не отстанут...

Внутренности каюты радовали глаз солнечным светом и яркой роскошью тканей. Два больших окна, чуть прикрытые легким, светлым газом, сдерживающим потоки света, делая его приятным для глаз.
На ковре, точнее, на невысоком настиле, крытом коврами и кучами подушек, сидели купец и лекарь. Между ними был низенький столик, заставленный мисочками и тарелками. Из того, что я смогла опознать, мёд, кунжутный хворост, рахат-лукум и пиалы с чаем, не вышло бы даже половины. Слишком много всего, не столик, а большой стол.

Старик лекарь откинулся на груду подушек, а вот купец просто сидел по-турецки, ни на что не опираясь. В шаге от помоста, на коленях, устроились две женщины разного возраста. Пожилая была одета богаче, халат ярче, перстни на пальцах. Было видно, что поза им привычна и чувствуют они себя вполне комфортно. Я же поморщилась, глядя на них. Так и ноги затекут. Остановилась, не отходя далеко от дверей. Глаза старалась не поднимать. Сталкиваться с любопытными взглядами было неприятно.


Купец сделал рукой приглашающий жест. Я видела, но, очевидно, поняла его неправильно. На помост мне сесть не позволили. Загалдели и женщины, и старый лекарь. Женщины, правда, сразу же замолкли, как только старик подал голос. Я сделала два шага назад от помоста и села по-турецки. Там, дома, я три раза в неделю занималась йогой. Просто для себя. Особо не фанатствовала, но и старалась не пропускать занятий. Время у меня было.


Молчание все длилось и длилось, я физически ощущала, как по телу ползают липкие любопытные взгляды. Наконец купец открыл рот и что-то спросил.


-- Я вас не понимаю.


Голос у меня был хриплый и слова давались с трудом. Я не разговаривала уже очень-очень давно.
Он произнес еще одну длинную фразу… Потом – еще одну. Мне казалось, что это разные языки.
Пожилая женщина, повинуясь знаку купца, что-то сказала. Язык был совсем уж другой, более резкий и гортанный, со странными паузами. Я просто отрицательно покачала головой. Взглядом испросив разрешения купца, заговорила женщина помоложе…


Брови купца поползли в верх. Он что-то приказал и женщина помоложе поднялась и вышла. Вернулась она с солдатом, который вел невысокого худощавого молодого мужчину.


Некоторое время купец расспрашивал его, тот отвечал почтительно. Несколько раз смотрел на меня и утвердительно кивал головой. На языке купца он говорил с остановками и заминками, но явно они понимали друг друга. Повинуясь знаку купца что-то спросил у меня.


Я узнала его. Это тот выживший матрос с моего первого корабля. С того, где убили старуху. Он и в трюме пиратского судна пытался говорить со мной. Я отрицательно покачала головой и сказала:


-- Я всё равно вас всех не понимаю. Совсем. И отстаньте от меня, я устала.


Я, и правда, чувствовала утомление. Слишком их здесь много. Купец машинально теребил аккуратную бородку. В прошлый раз, когда я видела его на судне пиратов, нижнюю часть лица он скрывал под тонким вышитым платком. Не удивительно -- защищался от запахов. Вспоминая то место я невольно передернула плечами. Здесь было гораздо лучше.


Моряк вытаращил глаза и начал что-то активно объяснять, даже руками размахивал. Пожилая женщина с трудом поднялась с колен, подошла ко мне со спины и попыталась отогнуть ворот халата от моей шеи. Я вскочила, но потом сообразила: они ищут какой-то знак на теле. Купец хмурил брови и начал говорить довольно резко, но я села перед женщиной и позволила оголить часть спины. Не так уж и сильно оголили. Женщина ткнула пальцем чуть ниже седьмого позвонка.

Купец, чуть переваливаясь, подошел к ней и некоторое время они обсуждали что-то. Не знаю, что и как они там рассмотрели, но после этого меня отпустили и я с удовлетворением вернулась в свою каюту. Там я и продремала до обеда. А после обеда ко мне пришла та самая пожилая тетка и начала что-то говорить. Я всё равно не собиралась с ней общаться, что и объяснила, сев лицом в угол. Долго она не продержалась и до следующего утра я жила спокойно.


В эту ночь поход по палубе в туалет закончился совсем плохо. Раньше мне было не до этого, а тут я подняла голову и увидела две луны. Две!!! Я очень жалела, что я не сошла с ума до того… Эти две луны просто поставили точку в моем восприятии мира. Этот мир другой, чужой, не мой… Я не хочу здесь находится! Ночью я плакала от беспомощности…


А после завтрака служанка опять потянула меня в сторону каюты купца. Теперь то что от меня нужно? Он, как и вчера, пил чай. Но на этот раз его гость был достаточно молод и вооружен.
Еще две попытки. Слова двух неизвестных мне языков. Потом купец встал, вежливо показал мне рукой направление и мы, выйдя их его каюты, пошли по судну. Его молодой гость следовал за нами, а за дверью каюты к нам присоединилась вчерашняя пожилая тетка.

Наш путь не был долог. Дверь, узкая короткая лестница, ведущая внутрь и вниз корабля. Большая комната, плотно уставленная двухэтажными нарами. Женщины. Много молодых женщин и девушек. При виде купца все вскочили со своих мест, спустились с верхних нар и каждая заняла место у изголовья или у спинки кровати. Как солдаты.


Я смотрела на них, а они все смотрели в пол. Ни одна не смела поднять глаз. И это было страшно. Окон не было, как и в пиратском корабле, но воздух не был смрадным. Здесь проветривали. Они не выглядели истощенными или грязными. Но все они боялись. Этот запах страха пропитывал и меня…
Купец заговорил. Он обвел рукой помещение, показал на несколько свободных коек. Потом, глядя мне в глаза, он постучал пальцем в мою грудную кость и показал на женщину-учителя. И вопросительно глянул в глаза.


Да, я поняла… Он хочет, чтобы я учила язык. Я с трудом сдержала слезы. Сама идея ежедневно общаться с кем-то, выполнять какие-то действия, думать и учиться, вызывала отвращение. До слез и спазмов в горле. Мне хотелось назад, в каюту и ни о чём не думать, ничего не помнить… Но выбор был слишком очевиден. Сюда мне хотелось еще меньше. Я немного помедлила и кивнула головой. Я согласилась.


Каждый день после завтрака в каюту приходила ламия Салиния. Вайта – это ее титул, социальный статус. Салиния – имя, данное господином. Писать меня учили на тонких листах плотной бумаги тонким металлическим стилусом. Второе занятие проводили после обеда. Третье начиналось за час до сна и сопровождалось пением. Меня учили играть на местной разновидности гитары. Ну, три аккорда я знала и в своем мире. Язык чем-то напоминал итальянский – мелодичный, певучий. Не слишком сложный. Ламия хвалила меня и была довольна успехами. Пробовали ввести математику, но, выучив написание цифр я в один день сдала «экзамен», показав, что знаю и сложение-вычитание, и деление-умножение. Математика на этом закончилась.


Мы занимались почти месяц, я уже говорила самые простые фразы и понимала большую часть того, что она говорит. Объясняла она доходчиво и была терпелива.


Перед сном я часто думала о том, что будет дальше. Меня явно готовили для продажи в гарем. Сопротивления это не вызывало, мне было все равно. Мне хотелось есть, спать и не думать.
И мое обучение и моя тихая жизнь закончились так же внезапно, как и начались…
После завтрака у меня было около получаса до начала ежедневных занятий. И, как обычно, Суфия повела меня на прогулку. Что именно случилось я узнала уже после...


Балка, того матросика, собирались кастрировать. Но вместо того, чтобы дать ему снотворное питье, лекарь, перепутав, отправил что-то другое. И когда его начали привязывать к столу, он ухитрился вырваться, вырвать из ножен кинжал у вязавшего его солдата, ткнуть в живот и вырваться на палубу. Тут-то я и попалась ему под руку.


От испуга я не могла ни говорить, ни думать. Помню только дикий визг Суфии и холод железа у шеи… Заломив мне левую руку он дотянул меня до какой-то стены и начал кричать, и что-то требовать… Через мгновение палуба была полна народу. Вышел купец, таирус Алессио и, глядя на эту сцену, отрицательно покачал головой. Через мгновение я ощутила, как слабеет его захват и матрос медленно оседает у меня за спиной. То, что его кинжал оставил на моей шее широкий порез я ощутила далеко не сразу.


Рванувшись, я отскочила к Суфие, с ужасом зажимающей себе рот обеими руками, и резко повернулась. Моряк слабо дергался на палубе -- из плеча у него торчала аккуратная маленькая стрелка с перышками алого цвета…


Дальнейшее я запомнила плохо, от вида крови, стекавшей по шее и расплывающейся пятном на халате, мне стало дурно. Помню только недовольный вид жирного лекаря и едкую мазь, что он наносил мне на шею и горьковатое острое питье, которое погрузило меня в сон.


Проснулась я в своей каюте, шея болела, но не так уж и сильно. Суфия сказала, что лекарь наложил швы. Долго охала, проклиная покойного Балка. Еще четыре дня меня не трогали, а потом состоялся визит в каюту к таирусу Алессио.

Жирный старик, морщась и кряхтя, снял с моей шеи повязку. Не знаю, что там было, но таирус гневался и выговаривал лекарю. Тот, глядя в пол, мотал головой и тихо оправдывался. Наконец, закончив воспитательный момент, таирус Алессио крикнул Суфие. Та почтительно вошла в каюту и привычно присела на колени, склонив голову. Приказ таируса она выслушала молча, кивая согласно головой. И после этого отвела меня в ту самую каюту, где содержали всех остальных женщин. За ее спиной шли два солдата и пока она  жалобно поясняла мне приказ купца, солдаты стояли в открытых дверях.

Подтолкнув меня к нижней койке, она последний раз погладила меня по отрастающей щетине волос и вышла. А я осталась...


Когда дверь закрылась, женщины начали подходить ко мне. Пытались разговаривать. У некоторых я понимала отдельные слова. Но отвечать не собиралась. Просто легла лицом к стенке. С койки меня сдернула за плечо крепкая девушка. Ну, или молодая женщина. Блондинка, грубоватое лицо, длинные косы. Крепкая и коренастая. Такой же, как на всех остальных халат.


Не понимаю, что она хотела. Но она явно насмехалась и не давала мне лечь. Остальные стояли кружком и смотрели, что и как будет. Я чувствовала их любопытство, жгучее и какое-то звериное.
Тогда я еще действительно не понимала... Дикая скука… так многие из них плыли уже не первый месяц. Занятий не было вообще никаких. Спицы и иглы им не давали. Вся забава – разговоры. И, хотя за ссоры и драки таирус Алессио мог наказать, скандалы все равно случались.
Я попробовала лечь на кровать, но девка опять начала трясти меня за плечо и щипать. Я встала, посмотрела на разгоряченных женщин, на перешептывания, смешки и ехидные улыбки…
Я не понимала, что от меня хотят. Посмотрев девке в лицо я четко сказала:


-- Отстань, я тебя не понимаю. Совсем. – и снова легла лицом к стене.


На некоторое время мои слова утихомирили толпу. Такого языка явно никто не знал. А во мне уже ворочался гнев и играл в крови адреналин. Когда она начала трясти меня снова – я взвилась с кровати с такой скоростью, что отскочить и посмеяться она не успела. Толкнула я её сильно, так, что на ногах она не удержалась – упала в расступившуюся толпу, нелепо взмахнув руками. Ложится больше не стала – села по-турецки на койку. Теперь мнение толпы слегка изменилось – часть женщин начала подсмеиваться над ней.


Девка была обозлена, что-то громко выговаривала, размахивала руками у меня перед лицом… Я в последний раз сказала:


-- Не понимаю. Не знаю твоего языка. Отстань!


Возможно, она сочла меня удобной фигурой для травли, возможно – просто бесилась со скуки. Но она плюнула мне в лицо. Я вскочила с койки… Ударить я смогла только один раз, но этого хватило. Я не махала руками и не орала – я сильно пнула ее в промежность. Она согнулась, упала на бок, и, прикрывая руками поврежденное место, начала жалобно подскуливать.


Да, чисто теоретически я знала, что там очень уязвимое место не только у мужчин. Удар может вызвать даже болевой шок. Но этот удар, все же, получился случайным: драться я никогда не умела.
Сейчас я знаю, что именно этот случайный удар спас меня от многих неприятностей. Женщины так не дерутся. Они вцепляются друг другу в волосы, кричат, визжат, плюются. Но бить, как мужчина?! Это мгновенно отбило охоту у остальных.
После этого я легла лицом к стене и больше не вставала до ужина. За спиной гудели и разговаривали женщины, каждые полтора-два часа заходила прислуга и солдаты, меняли ведро за ширмой у маленького окошка без стекла, проветривали комнату, проверяли, все ли тихо…

Меня больше никто не трогал. Обеда не было, ужин был не слишком вкусный, но и не совсем противный. А главное – его было много. Кто хотел – получал добавки. Жидкая каша, и сухие лепешки. Каждому в руки дали по странному корнеплоду. Серовато-желтый плод весом грамм двести, с крупными бугорками. Женщины с удовольствием ели его сырым. Мне он показался безвкусным и я просто положила его под подушку. Вечером желающих вывели на палубу помыться. Вода была соленая, но теплая. Я обмылась, не стесняясь взглядов женщин. Мне было всё равно…


Счет дням я потеряла давно. Но плыть в общей каюте мне пришлось около двух недель. Раз в несколько в пять-шесть дней корабль приставал к берегу и часть женщин уводили на совсем. С палубы каждый раз после этого доносились гулкие и редкие удары молота о наковальню. Отбирал лично таирус Алессио. Я заметила, что многие женщины хотели покинуть корабль побыстрее. Заискивающе улыбались, изредка что-то говорили ему тихими голосами и просительно смотрели в глаза. Я не просилась, хотя он каждый раз смотрел на меня.


Мой черёд пришел когда в каюте оставалось не больше девяти женщин.


Нас, всех оставшихся, выгнали на палубу и не слишком высокий мужчина, с чудовищно мощными руками и голым торсом, одевал на шею каждой из нас металлическую полоску. Потом ставили на колени, голову, боком, клали на металлическую плиту с толстенной деревянной ножкой, и этот кузнец точным ударом молота расплющивал заклепку в торчащих краях ошейника. Сидел металл достаточно свободно, но снять его я бы не смогла.

Каждая заходила за ширму, снимала под бдительным взглядом женской прислуги свои штаны и халат, взамен выдавали что-то вроде длинного платья из мешковины. Чистое, но драное, довольно ветхое, в заплатах и с дырами. Даже после длительного использования ткань была жесткой и грубой. И большой кусок такой же грубой ткани – вместо платка. А море здесь было совсем другое – холодное, серое… Городок окружали заснеженные леса, он был только небольшим просветом, проплешиной в гуще деревьев…


Обуви и так ни у кого не было. Раньше мне одевали кожаные шлепанцы только когда выводили гулять по палубе. Сейчас выдали огромные деревянные башмаки. Я с удивлением смотрела, как женщины забивают пустое место между деревом и ногой сухой травой. Кучка такой травы лежала в большой корзине.


В лодке к берегу мы плыли с матросами и двумя солдатами охраны. Человек пятнадцать-двадцать мужчин везли отдельно, на двух лодках. Там охраны было на много больше. Таирус Алессио плыл на маленькой яркой ладье с парусом и охраной. Туда матросов не брали, воины сами поставили парус.
Город, к которому мы приближались был почти весь одноэтажный. Снег лежал на крышах и улицах. Где-то далеко за городом, на холме, высился замок с пятью башнями.


Ночевали мы в холодном сарае, на куче лежалой соломы. Но нас покормили последний раз остывшей кашей. С корабля я принесла один из тех самых плодов, что вечно не доедала. Он послужил дополнением к ужину. Солому разделили на две части под руководством средних лет женщины. На одну все легли, максимально плотно друг к другу. Я замерзла и тоже легла на кучу поближе к другим. Сверху укрылась дерюжной «шалью» и почувствовала, как на эту тряпку накидывают солому. Через некоторое время я даже уснула.


Завтрака не было. Нас, довольно грубо, вытолкали из относительно теплого сарая на ледяной мокрый ветер и погнали, как отару овец вдоль улицы. Местные жители, большей частью на улице были мужчины, почти все кутались в меховые куртки. Да и сапоги были сшиты мехом внутрь. У некоторых к шапкам, очевидно для красоты, были подшиты звериные хвосты. Они или спускались, как ушки вдоль лица, или пелериной из пяти-семи штук защищали спину. Почти все они были голубоглазы и со светлыми бородами.


Они останавливались, разглядывали наше стадо, тыкали пальцем и били себя руками по крепким ляжкам. Чем-то мы привлекали их внимание. Здание, куда нас завели с улицы, было невысоким, очень длинным и теплым. Воздух там был пропитан запахом дыма и застаревшего пота, прокисшего пива и животных. Очень отчетливо пахло псиной. На стенах висели лампы, примитивные, масляные. Было довольно темно и душно – горело несколько каминов.


Вдоль одной из длинных стен тянулся узкий помост, меньше метра высотой. Каждую из нас посадили на помост и, за не слишком длинную двойную цепь, прикрепили к стене, закрыв на замок. Самый примитивный навесной замок, ключ от которого забрал таирус Алессио. На помосте можно было или сидеть, свесив ноги, или сидеть на корточках. Встать не позволяла длина цепи. Напротив нас стояло несколько грубо сколоченных столов и таких же скамеек. Там сидели местные, пили что-то алкогольное, громко говорили, не смеялись, а ржали и обсуждали свои дела, а , может быть, и нас. Многие из них сняли шапки, но куртки не снимал никто.


Мясистая подавальщица принесла таирусу Алессио кружку с питьем. Он поднял кружку, приветствуя соседей по столу и сделал вид, что отпил.


Время тянулось, все так же пили и разговаривали мужчины за столами, все так же тыкали в меня и моих соседок пальцами и ничего не происходило.


Наконец один из мужчин что-то крикнул. К нему, сгибаясь в поклоне, подбежал раб в таком же ошейнике, как и у меня. Выслушав приказ, он притащил два больших, но легких мешка и торг начался. Нас меняли на меха.


Сперва торговались из-за мужчин. К таирусу подходили, предлагали цену, он отрицательно тряс головой. Это все длилось так долго, что я, прислонившись спиной к бревенчатой стене уснула.


Купили меня и еще несколько женщин уже к вечеру. Крепкая статная тетка, лет тридцати-пяти-сорока, бесцеремонно влезла каждой из нас в рот, задрала подол и осмотрела тела, под веселые комментарии и советы толпы. Она торговалась с таирусом азартно, так же, как и мужчины хлопая себя по ляжкам. Она и одета была так же – длинная, почти до колена, распахнутая куртка и меховая шапка с кучей хвостов. Отличало ее только отсутствие бороды и высокий голос. А когда она в азарте кинула шапку на пол, стали видны светлые косы, скрученные в баранки над ушами.


Меня, ту девку, которую я ударила, и еще двух крепких женщин вместе с пятью мужчинами погрузили в телегу, запряженную невысокими, какими-то косматыми лошадками, засыпали сеном и повезли… Сопровождали нас шесть человек на таких же конях. У каждого из них за спиной висел лук и был колчан с десятком стрел. Никто из нас не был прикован, но и бежать по снегу и без одежды никто не пробовал.

Солома сдвинулась и наблюдать я больше не могла. Да и день катился к вечеру, так что не думаю, что в сумерках было видно хоть что-то, кроме леса вдоль разъезженной санями дороги. Я задремала и проснулась от громких резких голосов и от холода. Кто-то безжалостно расшвыривал солому…

Замок поражал воображение размерами, массивностью и нелепостью. Казалось, что строили его из разных материалов, из того, что подвернулось под руку. И строили не одни год. Возможно – не одно десятилетие. Никого не беспокоила гармоничность постройки. Главное было – побольше и покрепче. В строительстве были использованы валуны и отесанные глыбы, кирпич и гранит разных цветов. Две башни имели верхние этажи из бревен. Десятки труб разных размеров выпускали в закатное небо столбы черного дыма.


Одна из башен была почти красива, сложена из плиток, похожих на песчаник. С высокой островерхой крышей и похожими на готические окнами. На всех башнях было что-то вроде наружных закрытых балкончиков. От них к самой земле свисали толстые канаты в несколько рядов. В нее нас и загнали, не дав рассмотреть все остальное.


Меня уже трясло от холода и попасть на кухню, где бегало несколько десятков человек, раздавались зычные команды и одновременно готовили на дровяных плитах и в огромной камине, было почти удовольствием.


Я терла слабые тонкие пальцы, пытаясь быстрее согреться, когда в кухню стремительно вошла женщина в сопровождении нескольких человек. Как и все она была блондинка, лет сорока, крепкая и высокая. И одежда ее говорила, что занимает она немалый пост. Разобранные на прямой пробор волосы были прижаты к голове золотистым обручем с непонятной асимметричной эмблемой на лбу. Там тускло поблескивал мутный зеленый камень. Тяжелое теплое платье светлого цвета было украшено яркой каймой, не доставало до земли сантиметров тридцать и демонстрировало вышитые войлочные сапожки с заостренным, немного загнутым носом.

К ней тотчас подскочил один из кухонных крикунов и, тыкая в нас пальцем начал что-то требовать. Она величественно кивнула головой, осмотрела нас внимательным и цепким взглядом и ткнула пальцем в блондинистую девку и меня.


Женщина, которая привезла нас сюда, сейчас стояла у меня за спиной. Я почувствовала тычок между лопаток и непроизвольно сделала шаг вперед. Девица тоже шагнула. Мужчина, который требовал что-то начал говорить, резко жестикулируя. Блондинка кивала головой, с чем-то соглашаясь. Или нет… Язык жестов был мне незнаком. Я молчала.


Он начал сердиться, шагнул ко мне и, вздернув мне голову за подбородок, глядя в глаза, что-то строго сказал.


-- Я не понимаю ваш язык. Я не хочу понимать, вы мне все мешаете. – Говорила я не повышая голоса, глядя в глаза и стараясь, что бы он не почувствовал мое отвращение.


Мужчина растеряно оглянулся на женщину в дорогом платье. Она повелительно кивнула мне. Немного подумав, я, всё же, подошла ближе. Она что-то спрашивала, но я, глядя ей в глаза, монотонно повторяла:


-- Я вас совсем не понимаю.


Дама нахмурилась и начала что-то резко выговаривать тетке, которая привезла нас сюда. Та, похоже, оправдывалась. А может пыталась свалить вину на кого-то другого. Наконец женщине надоел бессмысленный спор. Она отдала повару блондинку, еще одну женщину и самого мелкого мужчину. Два покрепче достались сопровождавшему ее пожилому неряшливому дядьке, всех остальных вывела назад, на улицу та, что привезла нас сюда.


Меня женщина поманила за собой. Но когда я попыталась встать у нее за спиной, меня грубо и сильно отпихнула одна из сопровождающих. Я остановилась. Они вышли за дверь, но, думаю, там она заметила, что я не иду следом. Та тетка, что толкнула меня, сорокалетняя, тепло, но просто одетая, вернулась и начала кричать на меня. Я стояла и молчала. Женщина с венцом на волосах встала в дверях и что-то скомандовала крикунье. Та перекосилась, но подошла ко мне, взяла за руку и повела за собой.


Мы долго поднимались по лестнице. К стенам, через равные промежутки крепились масляные лампы. Похожие на наши керосиновые, но стекло толще и света меньше. Я помню такую лампу в деревне у бабушки. Ей не пользовались, но и играть мне бабуля не отдала. Я сбилась со счета, сколько площадок между этажами мы минули когда, наконец, пришли в огромную круглую комнату. Думаю, это был верхний этаж башни.

Здесь были окна, сейчас уже совершенно темные, и стояли непонятные большие штуки. Я присмотрелась – это были ткацкие станки и два или три десятка женщин, размахивая руками и с большой скоростью что-то передавая друг другу, ткали. Они сидели по двое за одним станком и работали на пару. Станки были довольно примитивные, но все же не просто рамы с натянутой ниткой. Это были внешне сложные деревянные конструкции, механические. Внизу женщины жали ногами на длинную доску, которая, в такт их работе, качалась туда-сюда. Ткани на станках были широкие, метра по полтора, плотные и, на первый взгляд, теплые. Женщина, которая ходила между мастерицами, подошла и поклонилась той, что в венце. Выслушала ее приказ, кивнула и взяла меня за руку. Остальные ушли.


Она стала спрашивать меня, на что получала один ответ:


-- Я не понимаю.


Она стала злится и потянула меня к одному из станков. Я уже очень давно хотела в туалет, поэтому я дернула ее за руку и попыталась объяснить жестами, что мне нужно. Сперва она просто таращилась на меня, потом, очевидно, сообразила. Нахмурившись, она крикнула и к ней подбежала молодая девушка. Выслушав приказ она взяла меня за руку и повела на площадку между этажами. Толкнула дверь в стене и показала мне рукой:


-- Проходи.


Это были те самые крошечные балкончики. Только теперь я была внутри одного из них. Прямо в полу была проделана дырка. Её крестом перечеркивали два металлических штыря. Было уже совсем темно, окна в будке не было. Не было лоскутьев, чтобы вытереться и теплой воды…


Когда мы вернулись назад, девушка потащила меня в угол. Там, за столом, сидело еще пять молодых девушек. Они быстро-быстро что-то крутили в руках. Моя сопровождающая сунула мне в руки деревянную лодочку. А потом показала, как вынуть из центра лодочки металлический штырь, намотать на него нитку и закрепить снова в челноке.


Я мотала, мотала и мотала, но потом глаза закрылись и … я проснулась от пощечины. Женщина, что досматривала за ткачихами, была в гневе. Отвесив мне еще раз пощечину под хихиканье моих соседок она ткнула мне в руки челнок и отошла, изредка посматривая на меня и проверяя, что и как я делаю.
Это было самое начало моего пути, еще до того момента, как я очнулась и осознала себя. Осознала -- как личность, как человека, а не бесправное животное. Это было самое начало…
Кормили нас два раза в сутки. Под руководством краты Саны мы шли на кухню, где каждая получала миску мерзкой похлебки и ломтю серого безвкусного хлеба. Ткачихам давали еще и кусок сыра или масла, в зависимости от настроения повара. Нам такой роскоши не полагалось. Второй раз кормили перед сном. Перерывов в работе не делали.


Мои соседки, девушки пятнадцати-семнадцати лет, с удовольствием сплетничали между собой, когда не слышала крата Сана. И с таким же удовольствием ябедничали друг на друга. Редкий день обходился без оплеух хоть у одной из нас.


Спали мы здесь же, в мастерской, на мешках с соломой. Топили не плохо, но к утру помещение всегда выстывало и я сильно мерзла. Пока не догадалась распороть тюфяк и ложится внутрь. Было очень жестко, но солома все же держала тепло. Кроме того, я начала подбирать с пола обрывки ниток – подметала я после работы ежедневно. Их было довольно много и к концу зимы у меня вместо соломы в деревянных башмаках было что-то вроде валяных из шерстяных ниток чуней. Солома слишком стирала ноги, я боялась воспаления ран. Но чуни приходилось забирать на ночь в спальник – могли украсть. У ткачих спальня была отдельная, но там я никогда не бывала. Первое время уставали глаза и сильно слезились к вечеру. Потом я научилась мотать с закрытыми и открывала их только когда меняла челнок.


Некоторые слова я уже знала, но никогда не говорила вслух. Пусть считают дурой – так проще, меньше вопросов.


К весне я всё же ослабела.


И я до сих пор не представляла, как я выгляжу...

Весна началась, я это чувствовала и начинала тосковать. Скверная еда, постоянные разговоры и люди вокруг, отвратительный сон – я так и не привыкла к своей жесткой подстилке… все это выпивало мои силы. Я с трудом просыпалась по утрам, мышцы болели, но не взирая на отвращение к окружающим и безразличие к жизни умирать я еще была не готова. Возможно, это хотело жить мое молодое тело. Ни чем иным я не могу объяснить свой поступок.


Вечером мы, как обычно, под надзором краты Саны спустились на кухню. Для кормежки таких групп, как наша, стоял длинный стол в самом конце кухни. Здесь готовили не для господ, а для рабов и обслуги. Мы уже почти доели жидкое, но горячее хлёбово, когда у печей, где ставили хлеба, раздался крик. Крат Тотом, хозяин этого уголка, кричал на рабыню, занимавшуюся тестом. На крик подошел крат Партон, один из главных рабочих поваров. По статусу крат Партон был значительно выше крата Тотома
Самый главный повар ходил в дорогой одежде и рук работой не марал. Но часто заходил на кухню, зорко наблюдал за всеми работами. С ним согласовывали меню для господ и старших слуг.


Из криков я поняла, что скисла большая кадушка теста. И крат Тотом обвинял в этом рабыню. Как на грех, тесто было не серое, для кормления рабов, а получше, сдобренное мёдом и травами, для старших слуг.


Я знала уже много слов, они запоминались случайно. Очевидно, скучающий мозг искал себе нагрузку. Но говорить я почти не умела. Когда нас выводили с кухни, я немного отстала и подошла к скандалящей группе. Крата Тотома я избегала, да и вообще не видела особой разницы между низким начальством. Все казались одинаковыми. Поэтому я подошла к крату Партону, такой риск мне показался меньше, и тыкая рукой на щелочной раствор, который использовали для мытья посуды и полов, для стирки и уборки, сказала:


-- Это… Это немного лить, быстро… -- тут я запнулась, я не знала слов «мешать», «перемешивать», поэтому просто показала руками, как размешивают ложкой в миске.


Крат Партон вскинул бровь и что-то быстро произнес.


-- Я не понимаю – потом подумала и сказала на местном: – Я не знать!


Он повторил медленно:


-- Зачем это лить туда?
-- Будет… -- как сказать «пышный хлеб»? – будет вкусно!


С этими словами я развернулась и поспешила за дверь, но крат Партон поймал меня за рукав и показал знаками – бери и делай.


Я немного посомневалась. Если я опоздаю и крата Сана заметит – будет бить. Но если останусь – может быть дадут сыра или масла? Есть мне хотелось почти всегда. Ноющее чувство голода было привычно, но избавится от него, пусть и ненадолго, мне бы хотелось.


Я взяла большую миску, поварешку, отделила туда часть скисшего, уже жидковатого теста из кадушки, поставила на плиту большую сковородку и пальцем показала, что мне нужен вон тот кусок сала. Сало я наколола на небольшой нож. В горшке, где стоял зольный отвар, набирали соду для всего. Для еды из початого я брать не стала. Рядом стояли полные горшки, закрытые дощечками. Там точно никто не ползал грязной посудой. Поэтому я зачерпнула немного оттуда кружкой, влила в тесто и быстро размешало. Кислота и щелочь дали реакцию и тесто начало слегка пенится. Я посмотрела и добавила еще ложку зольного отвара.

Куском сала, наколотого на нож, смазала разогретую сковороду и большой ложкой плеснула четыре порции теста. Оладьи быстро поднялись, я перевернула и дожарила. Скинула на разделочную доску и допекла остальное тесто. Было его совсем не много. Три сковороды по четыре оладьи. Не пирожные, конечно, но все равно должны быть вкусные!


Повернулась от плиты и увидела, как в дверь стремительно входит крата Сана. Я не успела увернутся, как пощечина опрокинула меня на пол. Но больше она меня не била – её руку перехватил крат Партон. Что-то быстро сказал ей. Она встала в стороне. Он кивнул мне на лепешки и сказал:


-- Ешь!


Уговаривать меня не пришлось. Я схватила сразу две, из первой партии, они были восхитительно теплые и пышные. Кусать я начала их по очереди. Взять еще одну я не успела – крат Партон протянул руку и, взяв одну лепешку с доски, откусил маленький кусочек. Все это время и рабыня, по чьей вине скисло тесто, и крат Тотом стояли и молча наблюдали. Сейчас крат Тотом тоже взял одну. А крата Сана кивнула мне головой и сказала:


-- Иди!


Я знала, что она очень злится, что пришлось снова спускаться по лестнице. Но выбора у меня не было. По дороге она дважды срывала на мне раздражение.


Утром, после завтрака, как только мы поднялись в мастерскую и сели за работу, зашла та самая женщина в обруче на голове, но уже в другом, еще более красивом платье и ткнув в меня пальцем вышла. Я видела ее второй раз, но узнала. Я вопросительно уставилась на крату Сану.


-- Иди! -- недовольно поджав губы приказала она. За дверью не было этой дамы, но стояла служанка, не рабыня, без ошейника и в теплом платье. Она взяла меня за руку и повела по кольцевому коридору. Потом на два этажа вниз, потом еще по коридору.


Комната, куда она меня впихнула, была рабочим кабинетом. Стол завален странными листами и свитками, две масляные лампы – что бы было светлее вечерами. И даже узкое окно со стеклом. За столом в кресле со спинкой сидела дама в обруче, а сбоку от стола на простом стуле сидел крат Партом.


Они что-то обсуждали с дамой, даже немного спорили. Но она держалась вежливо и терпеливо, хотя и была выше статусом.


Крат Партом развернул стол лицом ко мне и начал спрашивать. Понимала я не всё. Иногда отрицательно трясла головой, иногда показывала руками. Но суть разговора была следующая:


-- Умеешь готовить?
-- Да.
-- Для господ готовила?
-- Нет.
-- Для слуг?
-- Нет.
-- Для кого?
-- Я сама госпожа.
-- Но готовить умеешь разное вкусное?
-- Да!
-- Откуда?
-- Нравилось. Люблю. Училась.
-- Долго?
-- Долго.


Так я попала на кухню.


Мне дали чистое платье и фартук, который меняли каждый день. Не всегда фартук был целым, иногда попадался со штопкой или с дыркой. Но всегда -- чистый! Свое платье я сняла и спрятала. Ночью, когда разрешали спать, я стирала и меняла их.


Первые дни я чистила овощи, резала и шинковала. Не все овощи и фрукты были мне знакомы.
Я спрашивала, не все понимала, но повторяла слова. Много говорила. К вечеру уставала. Готовили всё в очень больших объемах. Но здесь было интереснее и кормили значительно лучше и не два, а три раза в день. В кашу на молоке клали даже масло. Хлеб был светлый и вкусный, к каждой еде давали кусочек сыра или пару ложек творога и можно было есть кожуру от яблок и некоторых фруктов. За это не ругали.


Крат Партом часто смотрел и проверял. Я попала не на участок, где готовят для рабов и слуг, а на участок, где готовят для господ.


Главный тут был крат Партон. Он сам готовил мясные блюда для господ, два его помощника, крат Фага и крат Груф занимались гарнирами, на крате Пирке была сладкая выпечка и хлеб. У всех у них было по нескольку рабов в помощь. Отдельно, в углу с большими чанами и сливом на улицу мыли посуду.
Из фруктов делали джемы и варенье. Иногда на меду, иногда на сахаре. Сахар берегли, он – дорогой. Напитки готовили в самом дальнем конце, в отдельной комнатке. Туда меня не пускали. Там, кроме всего, варили и пиво для господского стола.


Еда, кстати, была довольно примитивной. Из знакомых круп были гречка и пшенка. Еще два вида были мне неизвестны. Из овощей я узнала капусту, свеклу и тыкву. Такие же, как были дома. Морковь почему-то тут была фиолетового цвета. А на вкус и по форме – как хорошая каротель. И что-то среднее между репой и редькой. С сочной острой желтой мякотью. Этот овощ подавали сырым почти ко всем мясным блюдам.


Карвингом я занималась когда-то для себя. Хотя и муж любил забавные украшения для стола. Никаких особых высот я в этом не достигла, но решила попробовать это здесь. Долго искала подходящий нож, а когда нашла – стала держать его под рукой. Глядя на мои простецкие резные изделия крат Партон долго сомневался и морщил нос. Он не был злым, но не хотел рисковать местом и рассердить хозяев.
Первая фигурная нарезка отправилась на господский стол через две или три недели, утром, под сомневающимся взглядом крата Партона.


Все фото взяты с просторов инета.
Я специально отобрала самые простые примеры карвинга и нарезки. На самом деле это очень красивое искусство и мастера делают потрясающие по сложности вещи. Не поленитесь посмотреть)
Второй раз он не решился на такой подвиг. Но когда в обед местную репу я, как принято, нарезала тонкими полукружьями, на кухню явилась дама в обруче на волосах.


Звали ее крата Фога. Она управляла замком и была родней хозяев. Это я уже знала.
Не поняла, о чем она говорила с кратом Партоном, это было слишком быстро для меня, но с тех пор нарезка овощей на господский стол стала моей обязанностью. Я использовала и простые приемы карвинга и обычную тонкую нарезку и праздничную выкладку овощей. Пусть не те инструменты, но самое примитивное было мне вполне по плечу.


Иногда крат Партон стал давать мне в обед кусочек мяса. И часто – кружку крепкого бульона.
Я чувствовала себя окрепшей. Я даже несколько раз мылась горячей водой. И мне пришлось сплести шнурок из тонких полосок кожи, которые мне принес крат Партон, и повязывать волосы – они быстро отрастали и падали на глаза.


Спать мне разрешили здесь же. У стены, напротив плит и очагов, были ниши. Там спали местные рабы. Там у меня был тюфяк из соломы и даже старая вытертая шкура. Но на кухне всегда было тепло. Ночью кормили меняющихся с поста солдат и потому горел огонь и суетилась ночная смена рабов.

Первая встреча с альтиго Грагом произошла еще в самом начале моего появления на кухне. Под его началом было двадцать солдат и он привел их с ночного дежурства на кухню. Но тогда мне просто повезло. Он попытался меня облапать под смешки солдат. Для рабыни это могло кончиться… Плохо могло кончиться…


За два дня до этого рабыню из отдела напитков изнасиловали прямо на полу. Под комментарии и советы солдат… Под дружное ржание и шуточки…
Я наблюдала из ниши и боялась дышать…


А Гета просто встала и, вытерев слезы, одернула порванное платье. И пошла дальше домывать чаны.
Когда альтиго схватил меня за руку, у меня свинцом налились ноги и я перестала соображать от испуга. Я укусила его… Заработала оплеуху и отлетела в угол. Он подходил ко мне явно с намерением пнуть. Рабыня не смеет сопротивляться! Но, на мое счастье, на кухню заглянул крат Партон – проверить, как маринуется мясо к завтраку.


Брал он меня на кухню не просто так, он явно собирался узнать со временем, когда я стану лучше говорить, что еще я могу подсказать для господского стола. Он сердито выговорил альтиго Грагу. Не все слова я поняла, но обещание кормить его и его солдат кашей с червями -- разобрала.
Я, пока еще, не слишком хорошо понимала местную социальную лестницу. Но один из десятка альтиго и главный повар по мясным блюдам – явно не равноценные фигуры. Альтиго что-то сердито буркнул и отошел.


Мне крат Партон выговорил за то, что я напрашиваюсь на неприятности.


-- Если забеременеешь – пойдешь в солдатский дом работать! Мне здесь шлюхи и бездельницы не нужны!


От страха я даже не могла плакать. Я не знала, что такое солдатский дом, но предположить могла. С тех пор я справляла нужду с вечера и больше со своего тюфяка не поднималась до утра. И никогда не пила на ночь.
Вспоминая прежние времена я, иногда, думаю, что если бы не тот день, я бы так и осталась кухонной рабыней замка Тейт. Но "момент истины" был очень жесток для той домашней девочки.
К худу ли или к добру, но он изменил её навсегда...
Как не берегись от беды, все не предусмотришь. Утро началось со скандала и порки одной из рабынь – пригорела господская каша. Пока, спешно, варили новую, пока не стихла суета, почти все рабыни успели заработать кто пинок, а кто оплеуху. Одну меня эта участь миновала, хотя везло мне редко. Со вчерашнего дня осталось довольно много чищеных овощей и сегодняшняя норма была меньше почти в половину. Так что закончила чистку я рано. Нарезать нужно было прямо к столу. У меня появился небольшой перерыв, но никто не позволил бы мне сидеть…


После завтрака, когда все поняли, что беду пронесло, хозяева не заметили маленькой задержки, я решила показать крату Партону одно блюдо. Довольно интересное и не слишком сложное.
Мясо составляло большую часть господских блюд. Но его не готовили как-то сложно или интересно. Соусы делали отдельно, мясо мариновали и жарили на вертеле в открытом огне. Так же, как и кур или уток. Там же, в огромном камине, жарили и рыбу. На сковородках с длинной ручкой. Я ни разу не видела котлет или, например, жульена. Максимум -- могли в индюшачью тушку вложить курицу, в которую уже вложили голубя.


Объяснив крату, что я хочу показать необычное, я стала собирать инструмент. Мне понадобились два огромных ножа с очень широкими лезвиями.


Ими отхватывали куски мяса с туш, можно было разрубить куриную кость или подрезать сустав на свиной ляжке. По другому их не использовали. А у меня были дома точно такие же ножи для фарша. Я часто готовила рублёные бифштексы. Лезвие такого ножа -- прямоугольник. Короткая сторона десять-двенадцать сантиметров, длинная, режущая – сантиметров двадцать-двадцать пять. И он довольно тяжелый.


Немного специй и соль, яйцо, одна морковина, пара кусочков белых сухарей, пол чашки свежих сливок и ощипанная курица. И маленький кусочек постной свинины. Грамм двести, больше не нужно.
Разделочных досок здесь не было. Все резалось и рубилось прямо на столе.
Белые сухарики обжарила на совершенно сухой сковороде до легкой золотистости и залила сливками – пусть набухают.


Для начала я сняла шкуру с курицы. Целиком. Это совсем не так сложно, как кажется. Я помогала себе черенком ложки. Кончики крыльев остались в шкурке, а кончики голеней я перевязала ниткой. Отложила шкурку и сняла мясо с костей. Кости отодвинула – они мне не понадобятся.
Взяла в обе руки по ножу и начала равномерно разрубать мясо. Делала я это достаточно ловко. Хотя моторика тела и отличалась от моей, но если не думать, а просто рубить, то все получалось.

Мясорубки здесь не было и морковку я рубила вместе с куриным и свиным мясом. Размолов все в блин я ловко подхватывала широким лезвием фарш с краев, складывала его компактнее и начинала снова работать двумя ножами. Через некоторое время передо мной лежала кучка фарша довольно мелкой фракции. Конечно, это не настоящий галантин будет, но как одна из вариаций – сгодится. Можно вместо хлеба, или вместе с хлебом, добавить грецкие орехи, грибы или чернослив, можно курагу или фисташки, можно рюмочку коньяка или сухого белого. Вместо свинины можно взять говядину или телятину. Вариантов – сотни.


Белые сухари я просто размяла рукой и, сложив фарш в миску, туда же добавила размятый хлеб и сливки, соль, специи и сырое яйцо. Перемешала фарш, набила шкурку и зашила. На противне поставила ее в печь для хлеба и забыла примерно на полтора часа. Можно было, конечно, зашить в салфетку и сварить, но тогда не будет румяной корочки. Крат Партон не сводил с меня глаз. И пробу снимал сам, лично. Мне тоже достался кусочек. Остальное пришли пробовать повара с других участков. К ужину вторая курица отправилась на господский стол. Делал ее уже сам крат Партон под моим наблюдением.


Я думала, что для меня с введением нового рецепта что-то изменится. Но нет, вся обычная работа была на мне. Более того, к вечеру мне стало казаться, что крат мной недоволен… Никогда раньше он не заставлял меня выносить помой. Бочки были очень тяжелые. Нет, когда набиралась слишком много, он мог заставить отнести пару ведер. Но не тележку с бочками! Их, обычно, вывозили мужчины-рабы в конце рабочего дня. Все съедобные ошметки и остатки – на скотный двор, свиньям. А кости, грязную воду и прочее, что плескалось в другой бочке – к специальной яме. Новую недавно открыли довольно далеко. Старая была ближе, но уже полна, а с осени вырывали несколько таких. Старую закидали землёй, а на следующей положили деревянную крышку, чтобы никто не свалился ночью.


Я толкала телегу с двумя бочками какими-то неимоверными усилиями. Мне просто не хватало веса толкать ее нормально. Она сдвигалась чуть ли не по дециметру. Бочку возле свиного загона я сдвинула с тележки на специальную тумбу, упираясь ногами в нее, а спиной – во вторую. Завтра рабы ее вывалят в свиные кормушки. Тут же стояла пустая – её я захвачу на обратном пути. Дальше везти было легче.
Из-за туч показалась одна из лун, стало светлее.


Даже небольшой вираж возле кустов я проделала сравнительно легко. Но вот как опрокинуть бочку – не понимала. Я с трудом отодвинула склизкую вонючую крышку, она была слишком тяжелой и начала примерятся к бочке. Может получится свалить ее на бок?


Запыхалась я сильно, поэтому и не услышала чужих шагов…


Рывок за волосы был очень силен, я бы упала, если бы альтиго Граг не удержал меня за них. Боль была адская – он держал меня практически на весу и мне казалось, что сейчас мой скальп останется у него в руках а я, всё же, упаду…
Я невольно пыталась схватится за его одежду, что бы не висеть на волосах и нож под руку мне попался случайно. А альтиго грубо выкручивал мне сосок свободной рукой…
Я просто обезумела от боли и…
Рукоятка была у меня в руке, я даже не замахивалась, просто ткнула, куда дотянулась. Нож вошел ему в яремную ямку легко и абсолютно точно. Он уронил меня и начал хвататься за горло, а потом, наполовину свалившись в открытый люк, затих…
Несколько минут я глубоко дышала смрадным воздухом возле ямы, а потом меня вырвало.
И это был такой всплеск адреналина, что пробился даже через мой отупевший мозг. Как будто до этого мгновения я не понимала скотства своей теперешней жизни!
-- Никогда… Больше – никогда!
Слова были бессмысленны, но я четко понимала их суть.
Тело я спихнула в яму. Бочку все равно не могла перевернуть, но точно знала: у меня на руках кровь. Совсем немного, но её нужно смыть до возвращения на кухню. Благо, то небольшое количество, что попало на меня, не попало на одежду – рукава я всегда закатывала.
Тело мне пришлось лишь немного подтолкнуть и приподнять за ноги. Голова и плечи уже висели над ямой и я, один раз хорошо натужившись, услышала всплеск. Дальше я действовала автоматически, как будто прятала трупы каждый день.


Голыми руками я полезла в жирную и вонючую жижу и начала руками разгребать кости. Там, чуть глубже, я точно знала, лежал глиняный горшок с большим сколом. Им можно будет вычерпать жижу и тогда я смогу перевернуть бочку. Я успела вылить три или четыре литра, когда с похожей телегой подошел еще один из рабов. Имени я не знала, он немой и работал тестомесом. Поняв, что возится я буду очень долго, он сам перевернул мою бочку – возможно, торопился и боялся наказания.

Разговаривать он не мог – у него был вырезан язык. Однажды я у него что-то спросила и он просто открыл рот и показал мне… Закинув бочку мне на тележку он ждал, пока я освобожу место для его телеги. Она стояла у кустов и в темноте казалась огромной.


Обогнув кусты я немного задержалась и посмотрела, как он выливает в яму свои помои. В темноте невозможно было увидеть, заметно ли тело или нет. Одна надежда на то, что такой мусор обычно вывозят в сумерках или ночью. Для дерьма существовали другие ямы, в другом месте.


Я дошла до тумбы у свиного загона, поставила пустую тару. Немой раб обогнал меня, легко кинул себе в тележку вторую бочку и скрылся в темноте. Я постояла еще минуту, вытирая руки о траву. Запах был мерзкий…
Всё здесь было мерзкое! И отношение людей друг к другу, и условия и еда… Всё!
То, что я сбегу отсюда – это несомненно. Ещё не знаю как, но это уже и не важно. Способы есть всегда. Я даже знала, как снять ошейник. Но мне нужна еда и одежда. В такой меня поймают быстро. Значит – надо готовится. Один раз мне повезло, кто знает, что будет во второй раз? Мне нужно быть очень аккуратной. Я покопалась в душе, но не нашла ни капли жалости или раскаяния. Мерзавец просто получил своё.
Крат Партон отвесил мне оплеуху за то, что я долго возилась, а я боялась посмотреть ему в глаза. Мне казалось, что он прочтет там все…

Спать я легла поздно – мыла пол, убирала рабочее место, стирала платье. И думала, думала, думала…

Уйти можно хоть завтра, но и поймают меня через час от момента, как спохватятся, это самое большее. Конечно, днем ворота открыты и на выходящих стража особо не смотрит. Мало ли кого и куда пошлют? Но как только заметят отсутствие… Собак пустят по следу и найдут. Значит нужно готовится, а не овощи чистить и пытаться купить расположение крата Партона и лишний кусок еды за рецепты.

Изначально – дурацкая идея была. Больше никаких предложений. Нужно будет – пусть приказывает.
А мне требуется нормальная одежда. Запас крупы и сухарей. И что-то решить с собаками. Хотя, тут, как раз не так и сложно. Я же не рабыней родилась, все же нормальную школу окончила да и читать всегда любила. Пусть я не смогу собрать пулемёт из подручных средств прямо на коленке, как делают мужики-попаданцы, но…


Способы сбить собак со следа есть. Любое сильно пахнущее вещество! Перец хорошо, но его много не украдешь. Значит надо искать местную траву, которую собаки не любят. Вода бегущая смоет следы. Это знает любой землянин. Так что погони можно сильно не бояться, если заранее подготовить все необходимое.


Язык! Вот что -- самое важное! Но учить нужно так, чтобы крат Партон не знал. И еще – необходимо найти место, где прятать запасы. Воровать я буду не стесняясь, это я уже для себя уяснила. Нечего и некого мне здесь стесняться! Господи, как я вообще выдержала всё это время! Как растение прожила почти год!


План я начала приводить в исполнение почти немедленно. Первый кусок хлеба отправился сушится в остывающую печку. К тому времени, как я намыла пол, его можно было прятать. Пока в чистый кусок холстины, который здесь заменял полотенца. Стопку таких приносили ежедневно. Если сшить два куска вместе и прикрепить лямки – получится заплечный мешок. Но это – немного позднее.


Всё это время я не обращала внимание на то, что меня окружает. Главное было – сон и еда. Восприятие жизни и событий – как у животного. Покормили – хорошо, побили – плохо…


Да я лучше сдохну сразу, чем опять буду жить как растение! Будь проклят тот случай, что перенёс меня сюда, в этот вывернутый мир, грязный и безумный! Но я выберусь и выживу…
Все умрут – а я останусь! С такими мыслями я и улеглась спать. Долго ворочалась, обдумывая различные детали и, наконец, уснула.


Утро началось почти как обычно. Разница была в том, что я оторвала от своего рубища ленту с подола, долго возилась, подрезала ножом, но , наконец – оторвала. И медленно и терпеливо обмотала рабский ошейник. Такое разрешали делать, слишком многим железка натирала шею. Мне – нет, но я вспомнила книгу «Волкодав». Был там эпизод, в котором у героя обнажились запястья и стало видно, что много лет он носил кандалы. Так что лучше поберечь шею. Не хочу, чтобы остались следы на всю жизнь.


Потом я чистила овощи, таскала грязную посуду, рубила мясо для фаршированной курицы, потом уборка и приготовление обеда и так до конца дня. Глаз я не поднимала, ничего не спрашивала, но, думаю, если бы тело нашли – уже искали бы убийцу. Но пока все было тихо. Единственное, что меня немного беспокоило – немой. Теоретически он мог видеть и момент убийства и куда я дела тело. Но даже если видел – промолчал. Значит, пока он мне не опасен.


Дни тянулись и тянулись, под матрасом у меня собрался некоторый запас сухарей и несколько кусков холстины. Я учила слова и мысленно повторяла их. Но этого, явно, было недостаточно. Мне нужна была разговорная практика. Хотя уже сейчас я понимала процентов восемьдесят из разговоров.
Примерно раз в неделю или десять дней крат Партон требовал рецепт нового блюда. И всегда злился после...

Я совершенно не понимала этого ублюдка! Ну, противно тебе учится у рабыни – не учись! И мне так надоело снабжать его знаниями, урода неблагодарного, что на очередное требование я растерянно развела руками и сказала – всё! Больше, мол – не знаю!


Через три дня я уже работала в свинарнике. Донимали рои мух и оводов. Укусы воспалялись и болели. Особенно первое время, до тех пор, пока одна из рабынь, Лейва, не показала мне траву с тяжелым запахом, натершись которой можно было отпугнуть большую часть летучих тварей. От травы пахло садовыми клопами, но она действительно помогала.


Это была очень тяжелая физически и грязная работа, все воняло и привыкнуть к этому было невозможно. Но я точно знала – это укрепляет мои мышцы, это дает возможность летом ночевать не в замке, а в закутке с инвентарем, это дает возможность разговаривать с другими рабами. За свиньями, кроме меня, ухаживали еще четыре крепких женщины. Целыми днями мы чистили домики, где содержали свиней, от навоза. Кормили этих ненасытных тварей. Приносили помои с замковой кухни. Туда досыпалось зерно и трава и в огромных котлах варилась каша. Таскались бесчисленные ведра воды.


Свиней было много, что-то около сотни. Размещались они в загонах по пятнадцать-двадцать штук. К свиным загонам был прикреплен и большой птичник. Там можно было выпить сырое яйцо, так что я не голодала. И научилась рубить птице голову. Для этого у птичника лежала колода с воткнутым в неё топориком.


Самая хорошая работа тут была, когда посылали нарвать травы для добавки в кашу. Да, в такой день не стащишь пару-тройку яиц, зато можно отдохнуть от вони и грязи. Именно там я и нашла травку, которую стала собирать отдельно. Показала мне ее одна из рабынь, Кайва -- пожилая крепкая тётка. Она была кем-то вроде бригадира в нашей свинской команде. Всегда лично смотрела тюки с зеленью. И однажды, тыкая мне под нос небольшое растение с приметной серебристой листвой, начала ворчать на меня. Это и было то, что мне нужно. Животные от такого растения пьянели. Попадет пучок в кашу – будешь иметь два десятка пьяных свиней. Могут и загон разнести!


Кайва была старая рабыня, проданная еще ребенком своими родителями за долги. И всю жизнь проведшая здесь, в замке. Было у нее двое детей, сыновья, оба от насилия, от солдат. Их подрастили и продали в другое место. Когда она видела их последний раз, старшему было тринадцать, младшему девять. Больше она не беременела. Как ни странно, эта скотская жизнь не сделала ее скотиной. Она достаточно справедливо распределяла работы. У нее же я училась говорить без акцента. По вечерам, закончив работу, мы часто болтали. Точнее, она болтала, а я спрашивала и повторяла слова. Сама я ссылалась на то, что меня ударили по голове и я ничего не помню… Мне кажется, она меня немного жалела.


Сухари и четыре куска холстины я ухитрилась перенести с кухни в тюфяке. И один маленький нож. Большой я побоялась брать. Здесь я добавила к своим запасам несколько кожаных шнурков и неплохой ремень. Шнурки висели на стене, рядом с метлами и лопатами, ведрами и котлами. Из них плели ручки к ведрам с водой. Так что часть я позаимствовала без зазрения совести. Ремень я украла, когда ночью солдат тискал в кустах какую-то рабыню. Он валялся в стороне от них, вместе с платьем женщины, и парочка меня не заметила. Вещей накопилось мало, но не это меня тревожило. Время… Была уже середина лета и становилось всё понятнее, что в этот год я не смогу сбежать. У меня слишком короткие волосы и говорю я с заметным акцентом. Бежать в зиму – безумие!


Придется ждать до весны. С началом заморозков больше половины свиного поголовья зарежут. Кормить живность лишнее время здесь не станут. Весь вопрос был в том, куда меня поставят дальше. Если оставят при молодых поросятах – отлично. Пусть и воняет, переживу. Летом помыться вообще было не так сложно. Жара стояла такая, что к вечеру вода в кадушке для питья становилась теплой, хоть и стояла она в тени. Зимой будет сложнее. Но выжить – можно, зная, что уже весной я покину ненавистный замок.


С серебристой травой я провела небольшой эксперимент. Высушенный в укромном уголке кустик, размятый в пыль, заставил цепного кобеля во дворе валяться и скулить на том месте, где я кинула щепотку порошка. Я же, например, от сухой травы особого запаха не чувствовала. Воняла только свежесорванная. Осталось за зиму усовершенствовать язык и украсть одежду и обувь. Я уже знала, где. Но это можно будет сделать только перед побегом.И хорошо бы добыть денег.

Мне повезло, меня оставили на зиму ухаживать за супоросными матками. Таких было шесть. И с десяток недавно родили. Приходилось ухаживать за малышами. Из нашей летней команды остались только я, Кайва и еще одна рабыня, Сурия. Она была из другой страны, смуглокожая, возрастная, с бельмом на одном глазу, терпеливая и молчаливая. Домик, где мы готовили для свиней, теперь стал нашей спальней. Еду для живности варили на ночь, утром разогревали. Её требовалось не так много. Нам еще в конце лета стали давать соль, чтобы добавлять в пищу будущим роженицам. Так что запас соли пополнил мои запасы.


Мне казалось, что место для тайника я выбрала очень удачное. Забраться в него можно было только с улицы, с обратной стороны домика, но оно не промерзало, так как находилось недалеко от печи для варки пойла. Но однажды я полезла добавить новую горсть соли и чуть не заработала инфаркт – в свертке лежал чужой нож и связка непонятных кругляшей на веревочке.


Сердце стучало как набат, мне казалось, что этот гром слышат все…
Я догадывалась, что здесь бывает за попытку побега!
Больше всего кругляши напоминали китайские монеты с дыркой по центру. Только отверстие не квадратное, а круглое. Кто-то нашел мой тайник и…

И что? Он добавил свою долю. Зачем?! Подарок? Это вряд ли. Скорее, человек давал мне понять, что хочет принять участие в побеге. Думаю, это не плохо! Любой местный даст мне сто очков вперед в знании местных реалий. Понять бы только, кто это? Не подведет ли он меня? Я, почему-то, не сомневалась, что это мужчина. Немного подумав и дождавшись, пока сердце перестанет биться прямо в горле, я продолжила рассуждать. Пожалуй, я даже знаю кто это… Не уверена на сто процентов, но похоже, что немой тогда видел, как я убила… Плохо, что он немой – рассказывать не сможет. Но в любом варианте стоит присмотреться к нему.


Вечером, когда мои женщины уже уснули, я дожидалась на улице рабов, выносящих мусор. Закутана я была только в кусок холстины, а ночные заморозки уже вступили в права. Я стояла в темноте у кустов, в тени, у очередной помойной ямы и так громко клацала зубами, что меня было слышно всем, кто подходил. Рядом с моей ногой стояли два ведра с помоями. Это на всякий случай… Луны были яркие, я видела идущих по тропе достаточно отчетливо. Не знаю, сколько именно я простояла, но прошли уже рабы из отдела напитков и из мясного, тестомеса всё ещё не было. Наконец он показался с большим ведром в руках. Значит, сегодня пекли только хлеб. Когда пекли сдобу и пироги с мясом – несъедобного мусора было больше.


Я встала у него на пути и постаралась заглянуть в глаза. Луны светили мне в спину и моего лица он видеть не мог.


-- Это ты принес нож?


Немой кивнул.


-- Ты принесешь еще, разное, что нужно?


Опять кивок.


-- Я буду ждать до весны.


Два кивка… И что это значит?


-- Это правильно?


Два кивка. Потом он отстранил меня с дороги, аккуратно, но уверенно. Прошел к яме, вылил свое ведро, закрыл крышку и поравнявшись со мной, достал из-за пазухи теплый комок, который сунул мне в руки. И резко наклонившись, так, что я испуганно отпрыгнула, приподнял небольшой камень у куста. Под камнем была ямка, выложенная мелкими камушками. Немой ткнул в нее пальцем и посмотрел на меня.


-- Я поняла. Я не буду больше ждать тебя по ночам. Но буду проверять эту ямку каждый день, пока не выпадет снег. Так?


Он кивнул дважды, развернулся, подхватил своё ведро и исчез в темноте.


Сверток, что немой сунул мне в руки, содержал две монетки и несколько сухарей. И кусок ткани. Монетки, подумав, я стала собирать на другую нитку. Нельзя все яйца держать в одной корзинке. Пусть будут и у него, и у меня независимые запасы.


Лежа на своем тюфяке, рядом с остывающей печкой я думала. Он не старый еще, крепкий мужик. Ему всего лет пятьдесят. Дорогу он выдержит. И он довольно сильный, точно – сильнее меня. Проблема была в другом. Не решит ли он, что раз мы вместе, то я буду с ним спать? Я буду зависима от его силы. А здесь право сильного цветет в полный рост! Но я точно больше не буду ничьей рабыней! Если попробует принудить – выберу время и убью.

Зря я, что ли, всё лето мазала лицо грязью и молилась, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь озабоченному ублюдку? У них есть свое заведение, где их обслуживают женщины. Днем они прядут шерсть, как темнеет – ложатся спать, а ночью к ним пускают солдат. Небольшой домик на другом конце огромного замкового двора. Но я слышала от Сурии, что попасть солдату туда не так просто. Всё зависит от альтиго. Некоторые из них попадают туда не чаще раза в месяц. И, конечно, молодым здоровым мужикам этого маловато. О судьбе прядильщиц я старалась не думать.


До снегопадов я ходила проверять ямку каждое утро. Мы просыпались с первыми петухами и начинали греть пойло для поросят, кормить птицу, убирать навоз. Было совсем темно и я выбирала время добежать до помойной ямы. Свертки я находила еще четыре раза. Монеты, крупа, завернутая в ткань, один раз – огромный кусок соленого сала. До весны не стухнет, но как потом, в тепле? Добычу я складывала в мешок. Даже ухитрилась сшить из холстины второй, для немого. Шить пришлось по частям, на улице. В помещение я это не могла занести – увидели бы женщины.


После снегопадов я терпеливо дождалась немого у уличного стола, где ставили съедобные помои из замка для поросят. Дорога была частью расчищена, частью вытоптана в снегу. Сойти с нее – показать следами путь к тайнику. Я не знала, как теперь быть. Сухарей, что я накопила, хватит на двоих всего на три-четыре дня. Ну, крупа еще даст возможность продержаться дня три, если найдем в чем сварить. Всё это я высказала немому. Он кивнул – понял меня. И показал мне четыре пальца.


-- Четыре дня? Мне ждать тебя через четыре дня здесь же?


Он кивнул и ушел.
Через четыре дня, ночью, я тихо выскользнула из домика – ждала. Он переставил бочонок с помоями для поросят на стол, запустил туда руку и вынул котелок. Тяжелый и не слишком маленький. Литра на четыре. Но с эмалью внутри. Это было просто прекрасно! Я отмою его и мы сможем дольше идти лесами, не выходя к людям.


-- Пожалуйста, старайся брать крупу, а не сухари.


Говорить я старалась очень тихо – стол стоял прямо у дверей, за стеной спали Кайва и Сурия. Немой кивнул и, сунув руку за пазуху, протянул мне горячий сверток. Я развернула ткань – на морозе парил пирог! Горячий, очевидно, только из печки! Немой протянул руку, отломил кусочек и вложил мне в рот. Я поняла. Он украл его для меня, на сейчас! Настоящий пирог с мясом! На глаза навернулись слезы… Никто в этом мире не пытался заботится обо мне! Я кивала головой как китайский болванчик и не могла произнести ни слова…


Немой резко, как и всё, что он делал, отвернулся от меня и ушел.
Котелок я зарыла в снег рядом с тропой. Надо дождаться снегопада. Тогда я смогу спрятать его с другой стороны дома, в тайник. И метель занесет следы.
И потом, после снегопадов, нужно будет скидывать снег с дорожки на ту сторону. Тогда весной, когда начнется таяние, следы не обнаружатся.


А через день я первый раз увидела владельцев замка. Понятно, что они выезжали и раньше, но из кухни никто не приглашал меня посмотреть. А тут просто совпало по времени, что я несла корзину свежих кур на кухню и услышала шум.


Корзину я поставила у входа в кухню, из открытой двери вырывались клубы пара, как из бани. Один из рабов подхватил корзину и потащил в глубь этого тепла…


Просто из любопытства я не вернулась сразу к работе, а прошла десять метров до угла здания и заглянула на центральную, парадную часть двора. Это была внутренняя часть буквы «П».
Там стояла настоящая карета запряженная четверкой крупных черных коней. А с высокого крыльца спускались пожилой мужчина в высокой меховой шапке и юная девушка. Лет пятнадцать-шестнадцать, не более. Теплые и длинные плащи были на распашку, они явно не мерзли. У мужчины покрытие было из бархата, у девушки – ярко-синий атлас. Внутренняя плащей часть была из хорошего, качественного песца. Ну, или из похожего животного. Но мех был густой и пушистый.

На девушке было голубое платье с золотой вышивкой, из под роскошной белоснежной меховой шапки сбегали две русых косы и тяжело лежали на груди. От дверей замка их окликнул молодой мужчина. Я не расслышала ни слова, но девушка обернулась и рассмеялась. А молодой красавец блондин, лихо, набекрень, надев черную меховую шапку украшенную пушистыми хвостами, уже усаживался на коня, которого придерживал для него конюх…


Мороз был крепкий и у всех участников сцены возле лица клубились белые облачка пара, что придавало увиденной картине некую сказочную нереальность…
Было странное ощущение, что я заглянула в какой-то другой мир. Эта была яркая сценка сытой и теплой жизни. Жизни,  где есть семья, тепло, смех, еда…
Этих людей не беспокоили десятки мерзнущих и голодающих рабов. В их картине мира просто не существовало таких незначительных деталей…

К весне было почти все готово. Самым сложным для меня оставался вопрос обуви. Бежать в деревянных башмаках – глупость. Где взять кожаную обувь – я не представляла. Был еще один страх – трава. Запасы я сделала большие, сухой, перемятой травы у меня был чуть не килограмм. Но не утратила ли она свои свойства за зиму? Как только стает снег – нужно будет опробовать. Если что – я успею насушить новой. Бежать нужно поздней весной, когда уже все вокруг будет зеленым. Иначе в голом лесу мы будем как на ладони.
Проверила траву на собаке – та же самая реакция.

Несколько раз мне удавалось поговорить с немым. Я задавала вопросы, он, иногда кивал согласно. Иногда отрицательно качал головой.

-- Я не знаю местные земли. Собираюсь идти лесом, но вдоль дороги.

Утвердительный кивок.

-- Ты знаешь, как нам дойти до безопасных поселений?

Опять утвердительный кивок.

-- Время для побега – конец весны. Тогда нас не будет видно в лесу. Больше шансов.

Кивок.

В следующий раз я пыталась выяснить, куда мы пойдем.

-- Это город?

Отрицательно мотает головой.

-- Другая страна?

Кивок.

-- Нам придется только идти?

Отрицание.

-- Ехать?

Отрицание.

-- Плыть?!

Кивок.

-- Там есть рабы?

Яростное отрицание!

Ну, это уже прекрасно! Место, где можно не бояться рабства – лучшее, что сейчас можно найти. Понятное дело, там будут свои сложности. Но всё можно будет преодолеть.
Привезли из города еще молодых поросят и распределили по загонам. Вернули из замка одну из рабынь. Кайва говорила, что через месяц вернут ещё двух – свиньи растут быстро, мы перестанем справляться.

Снег уже сошел, появилась первая молодая трава и меня в первый раз в этом году отправили собирать её. Я взяла два больших куска холстины и ремень, но не стала складывать их, а просто схватила в охапку и пошла к воротам. Траву собирали за стенами замка. Рвать я стала не сразу. Долго ходила вдоль стены, выщипывая небольшие пучки и присматривая место. Нашла несколько кустов той серебристой отравы. Запомнила места. Она мне еще понадобится.

Я-то спокойно могу выйти, якобы – за травой. А вот немого так просто не выпустят. Наконец нашла такое местечко, которое не видно было со сторожевой башни, тут росли кусты на небольшом бугорке. Голыми руками подрыла один из кустов. И прикрыла нору куском дерна. Сюда нужно вытаскивать наши запасы. Конечно, дождь может их подмочить. Я пропитала маслом один из холстов, он вонял, но как-то должен защитить от дождя. Хотя риск остаться без припасов был.


Набрала два тюка травы, связала ремнем, повесила себе на плечо. Один за спиной, второй на груди. И неуклюже потащила в замок.
Кайва отправляла за травой всех по очереди. Значит первым делом нужно вынести котелок и деньги. Если получится – вынесу еще пару кур в день побега. Консервов здесь нет, но живых птиц можно нести с собой.


Ночью ждала немого. Он принес сапог! Только один. Для меня. Ему он точно мал. Он принес его за пазухой, стянутый толстой ниткой. Твердая подошва, прошитые, мягкое голенище обмотано вокруг. Значит завтра будет второй. Но ни завтра, ни на следующий день немой не приходил…


Я вся извелась, но вместо него носил помои другой раб. Подходить и спрашивать я боялась. Кайва сердилась, что я выхожу ночью – думала, что я бегаю на свидания…
Через несколько дней немой пришел снова и принес второй сапог.


-- Тебе нужна одежда и обувь?


Отрицательно качает головой и сразу же кивает.


-- Обувь?


Отрицает.


-- Одежда?


Кивает.


-- Мне тоже нужна. Значит там возьму, но за день до побега? – я показала пальцем на стоящее вдалеке небольшое здание.


Кивает.


Я выдохнула. Он не глупее меня, раз наши мысли идут по сходному пути.
Он тревожно тычет в сторону ворот.


-- Не бойся. Я уже придумала, как пройти. Главное – выскочи из кухни, когда начнется шум во дворе. Только обязательно – в сапогах. В суматохе и темноте никто и не обратит внимания. Понимаешь? Если повезет – уйдем. Если нет – будем думать что-то другое.


Эксперимент я проводила на небольшом поросенке-подростке, на взрослой свинье просто побоялась. Он охотно взял у меня из рук несколько серебристых стебельков и с удовольствием съел. Минут через пятнадцать он упал на бок, и начал валятся в грязи. Потом, неожиданно, побежал, ткнулся мордой в забор и начал с диким визгом носиться по загону. Это продолжалось довольно долго. Траву сегодня собирала не я, на меня Кайва не подумала, но отругала Сурию.


Прачечную я обокрала довольно легко. В этот день приносили стирать вещи солдат. Я просто дождалась, когда прачки ушли на кухню обедать, кинулась в домик. Там, что-то вываривалось в огромных котлах и стояло с десяток мешков с грязной одеждой. Выбирать мне было особо некогда, но я ухватила четыре больших вонючих рубахи, двое брюк из крепкого серого полотна и, подумав секунду, сложила все в две крепких куртки. Брать старалась из разных мешков, чтобы не так заметна была убыль. Выскочила из прачечной и кинула свертки в ближайшие кусты.


Ночью сходила и забрала. Утром вынесла в охапке с двумя холстинами. Не все. Только одну куртку и штаны. Еще одну куртку я вынесла на себе – с трудом натянула на нее своё рубище. Четыре рубахи остались в тайнике.


Одежды пока не хватились. Да и хватятся только через день-два, не раньше. Когда всё выстирают, отгладят и понесут в казарму.


Ночью ждала у помойки.


-- Завтра вечером.


Немой кивнул.


Вечером я была уже готова. Смеркалось, ворота закроют с наступлением темноты. Пора!
Руки чуть подрагивали, но страха не было. Я лучше сдохну, чем проживу рабыней всю жизнь. Один раз я уже умирала, не так это и страшно. Я натянула на себя три рубахи одну на другую. Четвертая просто не влезла. Как жаль! Сверху – вонючий балахон, холстину на ноги, как портянку и сапоги. Все вещи уже спрятаны, утром я выходила за травой и упаковала мешки. Дожди были, да, но подмок только один маленький сверток с сухарями неделю назад. Я сразу выложила сохнуть то, что можно спасти.

Остальное оставила просто в кустах. Или птицы расклюют, или высохнут и я подберу. За пару часов, что я рвала траву, влажные уже обсохли на солнце и я их спрятала. Мокрые так и остались лежать. Они были влажные внутри, я боялась, что заплесневеют все. Когда через пять дней снова рвала траву – их уже не было. Урон был не слишком велик.


Первым делом я пошла в загон к крупным свиньям. Они спали, но когда я зашла – окружили меня. Я старалась скормить каждой пару веток свежей утренней травки. Калитку закрывать не стала, следующий загон – с подростками. В третий я просто кинула несколько пучков в разные места. Хрюшки хватали их весьма охотно…


Переполох начался минут через двадцать, когда меня уже потряхивало от нетерпения…
Кто-то из свиней выскочил в калитку и следом ломанулись остальные. Радуясь свободе, они начали визжать и носится по двору. А пяток поросят и одна крупная матка успели выскочить за ворота, снеся по пути одного из солдат. Во дворе начался просто ад! Бегали и кричали свинарки, к ним присоединилась часть солдат и несколько рабов. Я схватила холстину, заткнула за пояс топорик, которым рубили голову курам, и побежала к дверям кузни. Там толпились все, кто только мог: вперемешку -- повара, слуги и рабы. Немой стоял с краю. Я схватила его за руку и потащила за собой. Один край ткани я сунула ему, полотнище развернулось и я, на ходу, громко объясняла:


-- Как загоним поросенка – ты на него падай! А я ему ноги свяжу и другого ловить будем! Понимаешь меня? Да шевелись же! Быстрее давай!


Солдат в воротах посторонился, пропуская нас...

Было уже достаточно темно, первым делом я дотащила немого до схрона. Там мы оба одели по мешку на плечи. Лямки, конечно, не идеально подогнаны, но это лучшее из возможного. Я скинула рубище и, вместе с тряпками для травы постаралась впихнуть в наши мешки. Пусть грязное, потом можно отмыть, а нам всякий лоскут сгодится… Рубаха, штаны, портянки, сапоги…

Мне казалось, что нас хватятся уже сейчас, сердце барабанило так, что в ушах шум стоял. Где-то совсем рядом с нами перекликались еще трое людей – искали поросят. Топорик забрал немой, сунул за кожаный крепкий ремень. Ножи были прикреплены к поясам заранее и мы двинулись вдоль стены замка. Нам нужно было обойти половину стены и выйти в сторону дороги в город. Мешок с травой я держала в руках и, периодически, бросала за спину горсточку. Экономила.


Мы почти дошли до дороги. Почти, потому что немой ухватил меня за руку и потащил в лес. Темень уже была такая, что я не видела даже собственных рук. На небе была только малая луна и ее все время закрывали тучи. Шли мы очень медленно, крошечными шагами, почти на ощупь, от ствола до ствола. Я стала считать шаги. Через тысячу, или больше, я пару раз сбивалась, всё еще был слышен гомон в замке…


Насколько я сейчас понимала, мы двигались не в сторону города, а в сторону моря. Наконец шум замка стих и немой потянул меня за руку к земле.


-- Отдыхать?


Движение его я чувствовала, но не видела.


-- Я не вижу тебя. Если – отдыхать, то сожми мне руку два раза.


И я почувствовала два пожатия.


Я наощупь достала из своего мешка тряпки для травы, одну, сложенную в три раза, расстелила на земле.


-- Садись.


Второй мы накрылись, как палаткой. Плотный густой кустарник с упругими ветками был у нас прямо за спиной, на него мы и откинулись, как в кресле.


-- Ты не боишься уснуть и проспать слишком долго?


Двойное пожатие.


Да и я пока спать не хотела – адреналин еще бродил в крови. Завтра нужно найти камень, и начать снимать ошейник с немого. Мой-то давно уже расстегнут.


Клепка в металлическом кольце была из мягкого металла, это было понятно с того момента, как ошейник одели. Ну, твердый металл не расплющишь в один удар. А клепку кузнец закрепил одним ударом. Так что я расстегнула его давным-давно. Просто стерла эту клепку камнем. Да, не за один день. И даже не за одну неделю. Но я тратила на это каждую свободную минуту, когда была незаметна для других. Например, когда чистила домики свиней. За их хрюканьем скребущие звуки камня о металл было не слышно. Так что сейчас мой ошейник казался целым только благодаря тому, что был обмотан тканью. Не знаю только, хватит ли у меня сил разомкнуть, распрямить эту дрянь – металл ошейника был не такой мягкий…


Проснулась я от того, что кто-то сжал мою руку.
Было влажно и немного зябко…


Темно, но то ли глаза привыкли к темноте, то ли начинает светать, но я видела силуэт немого. Он уже стоял надо мной и протягивал мне руку. Помог подняться и так же медленно, как вчера, мы двинулись вперед. От дерева к дереву. Через некоторое время небо стало сереть и мы ускорили ход. За ночь трава в мешке немного отсырела, но я по-прежнему раскидывала вокруг горсть через каждые четыреста-пятьсот шагов.


А потом мы вышли к речушке.
Погоня будет, и погоня с собаками, тут я даже не сомневалась. Но может быть у нас есть время?


-- Мы можем вымыться?


Он отрицательно покачал головой.


-- Потом?


Кивок.
Сапоги мы держали в руках и шли по направлению от города. Страшно было остаться в лесу без еды, да… Но еще страшнее было попасться. А искать нас станут в другой стороне.
Несколько раз попадался брод, но мы им воспользовались только чтобы перебраться ближе к другому берегу. Из воды не выходили, хотя я уже клацала зубами от холода.
Собачий лай мы услышали около полудня, но только ускорили ход. Лай вскоре стих, а мы еще пару часов шли по воде…
Вылезли из речушки на берег и я щедро засыпала место выхода травяным порошком. И мы побежали…


Темп задавал Немой, но двигаться вслед за ним было не так и сложно. Он бежал неторопливой трусцой, ловко перепрыгивая торчащие из земли корни и небольшие ручейки. Скорость была не так и высока, зато бег не утомлял. Окончательно выдохлась я часа через три.


-- Мы можем сделать привал? Я очень устала.


Я запыхалась и тяжело дышала. Немой внимательно посмотрел на меня и кивнул. А потом что-то показал рукой.


-- Я не понимаю.


Он поманил меня за собой и, метров через двадцать, у ручья, сел. Ну, так-то да, пить хотелось уже давно. Я понимала, что хотя мы ушли от погони, но мы не ушли от главной опасности. Охотники. В этом краю многие должны были добывать себе пропитание охотой. На нас могли наткнутся просто случайно. А от стрелы охотника не убежишь…


Из наших мешков я достала всё, полностью. Мы взяли по сухарю и немой начал перебирать добро.
Котелок, одна глиняная кружка и две деревянные ложки.


Я не могла шить на глазах у всех, получалось это только украдкой, поэтому в мешочках лежали трава и крупа. Оба вида круп, что он приносил – в одном мешке. Килограмма два, может – два с половиной. Не так и много для пары голодных взрослых. Даже если экономить, хватит максимум на неделю. Соль, большой, почти килограммовый узел. И сало, зажелтевшее, не слишком красивое, засохшее, но, думаю, еще съедобное. Два свертка с сухарями. Их тоже нужно беречь. Сейчас начало лета, ни ягод, ни грибов особо еще нет. Да и не знаю я, что тут можно есть, а чем отравишься.


-- Ты знаешь грибы и ягоды?


Он утвердительно кивнул.


-- Покажешь?


Снова кивок.


Из тряпья у нас было по солдатскому костюму на каждом из нас, запасная рубаха, несколько кусков холста и две рогожки для травы. Да, еще одна грязная рубаха и мое платье из дерюги. Грязное и вонючее. Но солдатские куртки на нас с ним были теплые, стеганные. Не замерзнем. Пучок кожаных шнурков, штук двадцать. Еще монетки – две одинаковых связки. Если он не попытается забрать их сейчас обе – ему можно будет доверять полностью.


Не попытался. Одну одел на шнурок и повязал себе на шею, во вторую продернул шнурок и протянул мне.
Из оружия – топорик и два ножа. Мой, кухонный, и его – хороший охотничий нож. Думаю, украл у солдат. Да не важно, у кого украл. Главное, что он есть!
И еще он присоединил к общему грузу завернутый в тряпку кусок мыла! Настоящего хозяйственного мыла! Даже его запах доставил мне редкое удовольствие! Это, конечно, не роскошный «Камей», но в замке я вообще не видела мыла, и даже голову приходилось полоскать слабым раствором золы. А тут -- такое счастье!


Я вдруг подумала, что даже не представляю, как его зовут. Про себя я всегда говорила – немой. Но ведь так нельзя.


-- Как к тебе обращаться?


Он как-то криво, неловко улыбнулся или ухмыльнулся и развел руками.


-- Нельзя обращаться к человеку – «Эй, ты!». Может быть, я придумаю тебе имя?


Пауза и кивок.


-- Давай так, я буду называть имена, а ты кивнешь на том, которое тебе понравится.


Кивок и взгляд на меня с любопытством.


И тут я затормозила… Я не знала местных имен, за исключением пяти-шести тех, что носили повара и солдаты. Но я даже не понимала Граг и Партон – это имена или фамилии. По логике – должны быть фамилии, но -- кто знает?


Подумав, я стала перечислять короткие и звучные имена из американских боевиков.


-- Макс, Люк, Рик, Сэм…


Брови немого поползли в верх и он чему-то разулыбался.


-- Может быть они тебе непривычны, зато они удобные. – я продолжила – Том, Джек, Дик…


Он кивнул.


-- Дик?


Снова согласный кивок.


-- А меня зовут Анна.


И тут он меня почти напугал. Он вдруг заговорил. Да, не слишком отчетливо, но совершенно точно попытался произнести мое имя:


-- Аува…


Я улыбнулась и сказала:


-- Да, пусть будет так!


Мы сидели и отдыхали еще почти полчаса. Съели по сухарю, напились воды.
Я выяснила, куда мы идем. Мы шли к берегу моря. Охотники туда выходят редко. Там нас не будут искать. Там мы переждем время, а потом, чтобы не заблудится, по берегу пойдем к людям. Но в город заходить не станем – поймают. Обойдем город, пополним запасы и пойдем дальше. Разговаривать с Диком было сложно, мы не всегда сразу понимали друг друга, но оба старались. Он не делал вид, что он самый умный и главный.


Глядя на него тогда, я думала о том, как мне повезло. Повезло первый раз в этом долбаном мире.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги