Никто об этом не узнает

Никто об этом не узнаетРита Навьер

Время близилось к десяти вечера, в сентябре уже темно в этот час. И погода стояла пасмурная, ни луны, ни звёзд. Свет шёл только от фонарей, правда они понатыканы на каждом шагу по всей территории вокруг дома, так что, казалось, будто и не ночь вовсе. После двенадцати иллюминацию гасили, оставляли только светильники, запрессованные в тротуар, но сейчас белые слепящие шары на высоких чугунных опорах лупили нещадно, не оставляя, наверное, ни одного тёмного угла.

С металлическим дребезжанием медленно разъехались ворота.

По дорожке, что выводила ровную дугу от ограды до дома, зашуршали шины. Максим прильнул к окну, хотя и так знал – это она. Алёна, сводная сестрица… аж зубы от глухой ярости свело...

Отец с утра предупредил всё семейство. Поставил, что называется, перед фактом. А накануне вечером Максим слышал, как они с матерью ругались. То есть, большую часть разговора разобрать он не мог, как ни напрягал слух, хотя специально засел в библиотеке, примыкающей к отцовскому кабинету. Но затем градус беседы резко повысился, и кое-что удалось перехватить. Мать с надрывом причитала:

– Где это видано, чтобы внебрачную дочь привозили к законной жене и детям? Как теперь выйти в свет? Как людям на глаза показаться? Все ведь обсуждать будут. Такой стыд, такой позор …  

Отец сначала отмахивался, мол, пообсуждают и перестанут. Потом стал раздражаться, а под конец рявкнул:

– Кто бы говорил о позоре! Я же принял твоего ублюдка, усыновил, делаю для него всё, что нужно и даже больше, и ничего, живу вот как-то, не умер, терплю его выходки. И ты потерпишь.

«Ублюдок» больно царапнуло. Хотя пора бы привыкнуть, давно пора. Не в первый же раз он так, не во второй и даже не в десятый. Но Максим всё равно заметно напрягся. Стиснул челюсти так, что выступили желваки. Взгляд серых глаз потемнел, ноздри едва заметно раздулись.

«Сука, – прошептал Максим под нос. – Тупой урод». И, отшвырнув книгу, взятую наобум со стеллажа на случай, если кого ещё занесёт в библиотеку, вскочил с кресла и стремительно вышел.

Вообще, «тупой урод» ему действительно не отец, а просто муж его матери. Максима он усыновил семнадцать лет назад, и до сих пор его распирало от собственного благородного жеста. Но Максим звал его отцом. Во-первых, уже вошло в привычку. А во-вторых, ну как его ещё называть? Отчим, что ли? Тупо. Дмитрий Николаевич? Да пошёл он. Пусть миньоны так его зовут. И потом, говоря «отец», Максим, скорее, ёрничал и стебался, чем говорил всерьёз. Тон у него, во всяком случае, был при этом самый что ни на есть издевательский. Дмитрия Николаевича аж передёргивало, что доставляло пацану искреннюю радость.

Настоящий же, биологический, папаша сгинул в неизвестном направлении, даже не дождавшись появления своего отпрыска. Мать утверждала, что он погиб, но всякий раз путалась в подробностях, и Максим подозревал, что на деле всё было отнюдь не так трагично-романтично.

Раньше его это терзало, не давало покоя, а теперь, да, в общем-то, давно уже, стало плевать.

Так вот за завтраком отец-отчим объявил:

– Алёну привезут сегодня вечером. После работы отправлю за ней машину. Отныне она будет членом нашей семьи, поэтому прошу всех отнестись к ней соответствующим образом.

Сам он при этом глаз не поднимал от тарелки с нетронутыми блинчиками и цедил через силу каждую фразу.

– Вы должны помнить, что она – моя… дочь. – А это слово он выдавил и вовсе с превеликим трудом, затем строго взглянул на мать: – Значит, и тебе, Жанна, тоже. Ну а вам – сестра.

– К ублюдкам этот родственный призыв, надеюсь, не относится? – ухмыльнулся Максим.

Отец вспыхнул, но Артём, всеобщий любимец, поспешил вклиниться.

– Пап, не переживай. Встретим, примем, как положено. Всё будет хорошо.

Отец благодарно улыбнулся. Одобрительно потрепал по плечу. Артём сдержанно улыбнулся в ответ. Такой уж он весь, несущий мир и спокойствие в их маленький семейный ад. Прямая противоположность Максиму, который то и дело назло, с извечной ухмылкой подбрасывал дровишки в и без того не утихающий огонь.

После завтрака отец укатил в мэрию, и мать тут же ударилась в слёзы. Обычно Максим не выносил, когда мать вот так истерила, заламывала руки и впадала в патетику – за ней водилась такая привычка, и его это бесило неимоверно. Но на сей раз, как ни парадоксально, он целиком и полностью был с ней солидарен. Пока ещё молчал, но изнутри его прямо-таки рвало в клочья. Им здесь только приблудной колхозницы не хватало для полной гармонии. При этом какая-то деревенская девка – видите ли, дочь, сестра, член семьи, а он, Максим, – ублюдок. Каково?

И потом, какая она ему, к чертям, сестра? Ему-то она точно никто, никоим боком. Просто чужая девка, непрошенная, незванная, которая ещё вчера месила навоз и крутила коровам хвосты, а сегодня свалилась им всем на голову, как какое-то наказание свыше.

И вообще, ему по горло и одного братца хватает, Артёма, сладенького Тёмочки, вокруг которого все пляшут с умильными улыбками, холят, лелеют, нежат и разве что на руках не носят. И даже сам Максим не слишком-то его шпыняет, хотя благостная физиономия Артёма раздражает порой так, что очень хочется отвесить ему плюху. Просто чтоб не смахивал так сильно на прилежного воспитанника духовной семинарии.

Однако терпеть этого блаженного ещё куда ни шло – как-никак брат, хоть и наполовину. Но уж эту деревенщину он точно терпеть не станет. Она ещё горько-горько пожалеет, что влезла в их жизнь, в его жизнь.

Злющий, поднялся к себе, хлопнул от души дверью.

Спустя четверть часа к нему осторожно постучал Артём и, не дождавшись ответа, просочился в комнату. Остановился у порога в нерешительности. Огляделся на царящий вокруг хаос. Горничную Максим в свои владения впускал редко, когда уж совсем бардак мешал нормально жить, да и то пристально следил за её манипуляциями и чуть что взрывался: туда не лезь, это не трогай…

– Чего тебе? – грубо спросил, метнув в брата недовольный взгляд.

– Машина уже ждёт. В школу пора…

– Я не пойду, – отрезал Максим, не отрывая глаз от монитора – там, на тридцатидюймовом экране развернулось кровавое побоище.

– Но…

– На, сука, получай! – Максим выпустил очередь из минигана по очередному монстру.

Артём поморщился – не любил он такое и не понимал, но не уходил. Наоборот подошёл ближе.

– Ну чего тебе ещё? – Максим щёлкнул мышкой и вышел в меню. Оттолкнувшись ногой, откатился в кресле от стола и развернулся к нему.

– Вот зачем ты всегда лезешь на рожон? Зачем нарываешься постоянно? Родителям и так сейчас очень трудно. Дома обстановка такая тяжёлая, просто невыносимая. А ты своими нападками только всё усугубляешь, – нудил Артём, таращась на Максима круглыми, как плошки, небесно-голубыми глазами.

Глаза его – отцовское наследие. А от матери достались брату светлые, почти белые кудри. Вот и получился в результате слияния их хромосом этакий херувимчик, нежный и хрупкий с виду. Да и внутри не кремень, а так, зефирка, потешался над ним Максим. Но кремень, не кремень, а Артём мог быть иногда очень назойлив. Нотации вон пытался читать, хотя младше на два года. И вообще любил толкать правильные речи.

Правда, с Максимом сильно-то с речами не разгонишься. Уж он умел заткнуть братца. Давно заметив, что того вгоняют одновременно в краску и в ступор любые намёки на секс, он изгалялся вовсю, дай только повод.

«Меня такие вещи не интересуют!», – обычно розовел, смущаясь из-за какой-нибудь очередной скабрёзности, Артём.

«Такие вещи интересуют всех, – ухмылялся Максим, – а особенно тех, кто это отрицает».

Для самого Максима вопрос взаимоотношения полов если и не стоял на первом месте, то был в числе очень волнующих и каждую девушку он оценивал с единственным подходом: хочу – не хочу.

Раньше сильно преобладало «хочу», теперь он стал гораздо разборчивее и притязательнее.

 Опыт появился потому что. Ну и девушки виноваты – разбаловали.

– Ведь кому ты хуже делаешь? – не отставал Артём. – Только себе! Отец и так всё время грозится отослать тебя в пансион, а ты как будто нарочно выпрашиваешь. Да и отцу самому сейчас очень плохо. Ты думаешь, ему нужна эта деревенская Алёна, о которой он даже знать ничего не знал до последнего времени? Разумеется, нет! Если б та журналистская коза не выкопала про дочь…

– Свали, а? – На этот раз на душе было настолько муторно, что даже пошлить и смущать зануду-Тёму не тянуло.

В общем-то, младший был прав. У отца и впрямь чуть апоплексический удар не случился, когда всплыла эта стародавняя история с внебрачной дочерью.

Оказывается, в далёком девяносто шестом году, восемнадцать лет назад, их достопочтенный глава семейства, будучи студентом, крутил шашни с какой-то деревенской клушей, пока их курс целый месяц помогал затрапезному колхозу с уборкой картошки. Обычная история, только вот клуша «залетела». Отец тогда открестился от неё всеми правдами и неправдами – ну это он умел, а спустя полгода преспокойно женился на другой. На их матери. Правильно, зачем ему деревенская матрёшка, когда тут так удачно подвернулась губернаторская дочка? И не беда, что не слишком красивая, не слишком умная и с младенцем невесть от кого. Зато папа у неё всемогущ. Был. Сейчас их дед, понятно, отошёл от дел, но зятя, спасшего дочь от позора, успел хорошо продвинуть.

И вот теперь, когда отец уже сам выдвигался в губернаторы на второй срок, появилась сия мерзкая статейка. Новость эта, как чумная пандемия, разлетелась по всем местным газетам и сайтам. Мусолили пикантные подробности, гневно вопрошая, как такой аморальный тип может быть губернатором?!

«Половину, – утверждал отец, глотая успокоительные капли, – присочинили. Не было такого!».

Однако и правды вполне могло хватить, чтобы запятнать навечно его светлый образ примерного семьянина и лишить львиной доли голосов избирателей.

Эта деревенская матрёшка, как разнюхали журналисты, в конце концов спилась с горя после того, как господин Явницкий бросил её беременной. Считай, сгубил. А дальше и вовсе шла слезливая история о том, как бедная девочка росла, прозябая в нищете, пока губернатор купался в роскоши. А некоторое время назад её опустившаяся мамаша и вовсе умерла. Сироту отправили в приют. Там-то и всплыло чудесным образом имя Дмитрия Николаевича Явницкого, хотя фамилия у неё была другая, по матери, Рубцова.

Максим ничуть не сомневался – девка сама и растрепала. Да и никто не сомневался. Даже странно, почему так долго помалкивала.

Скандал в прессе стремительно набирал обороты. Только ленивый не опубликовал её фото: нечёсаные тёмные патлы и круглые голубые глаза в пол-лица. И главное, не отвертишься – посмотришь на неё и никакого теста ДНК не нужно, и так всё видно.

Отец уже не просто злился, а паниковал.

Тогда Руслан Глушко, его политтехнолог и имиджмейкер в одном лице, предложил удочерить сироту.

«Позиции наши сильно пошатнулись, к сожалению. Так что это единственный выход из сложившейся ситуации, – втолковывал он, – если, конечно, мы хотим победы на выборах. Причём эта новоявленная дочь может наоборот сыграть нам на руку. Можно из этого состряпать красивую и драматичную историю любви. Какие-нибудь трогательные подробности сочинить, народ это любит и с удовольствием проглотит. Свидетелей я найду. Ну а дальше… дальше обстоятельства вас развели, но вы никогда не забывали свою первую любовь, а о дочери – ни сном ни духом. И тут вдруг такое неожиданное счастье свалилось. Понимаете, Дмитрий Николаевич? Счастье! На глазах у изумлённой публики вы4Alpn9QS разыграете этот спектакль, да так, чтоб за душу брало. И обязательно горячо поблагодарите ту журнашлюшку, которая всё это выкопала. Единственное, может, вашей супруге всё это не понравится… но тут уж придётся выбирать: или пост губернатора, или спокойствие Жанны Валерьевны».

Разумеется, отец выбрал пост, ни секунды не колеблясь, хотя мать и вправду была сильно против. Но на эти мелочи он наплевал и пошёл сверкать на всех каналах. Науськанный Русланом Глушко он очень достоверно изображал радость, только вот дома потом ходил с таким лицом, будто его жестоко тошнит. Ну а когда увидел себя в новостях, счастливого и растроганного – брови домиком, голубые глаза заволокло слезой, – болезненно скривился и выдал такой забористый мат, что даже Максим удивился.

Только от этого ни черта нелегче. Во всяком случае, как бы отец ни корёжил физиономию, а эту девку он уже зовёт дочерью и требует к ней какого-то там отношения. А Максим для него был и будет ублюдком.

– Вот сразу свали… – вздохнул Тёма и скроил укоризненное лицо. – Пойми, никому из нас она не…

– Оглох, что ли? – вскипел Максим, придавив младшего тяжёлым свинцовым взглядом. – Тебе по репе стукнуть, чтоб дошло? Сгинул отсюда.

Артём посмотрел печально и, не говоря ни слова, вышел.

Максим думал, что отец тоже поедет за этой девкой. Но нет – в семь Дмитрий Николаевич заявился домой, раздражённый донельзя. Обругал горничную ни за что ни про что; сцепился с матерью, довёл до слёз, хотя у той и без того глаза весь день на мокром месте; прикрикнул на Максима, ожидаемо нарвался на ответное хамство, но разгорающийся скандал вовремя пресёк телефон.

Звонил водитель, сообщил, что нашёл, посадил, везёт…

Лицо Дмитрия Николаевича тотчас обрякло и посерело. До этого звонка он нервничал, психовал, кипятился, но как будто до последнего на что-то надеялся. Хоть и непонятно, на что тут можно было надеяться. Но теперь у него словно руки опустились, как у человека, который, устав трепыхаться, смирился с неизбежным злом.

За ужином висело траурное молчание. Никто не ел, почти все блюда Вера, кухарка, уносила нетронутыми. Отец раз за разом смотрел на часы, а перед тем, как подняться из-за стола, пробурчал: «Должны быть к девяти».

Но приехала она только в десять.

Максим напряжённо следил из окна своей комнаты, как эта девка, тощая, нескладная, неуклюже вылезла из отцовского кадиллака, как забрала из багажника ворох пакетов, как пошагала к дому вместе с водителем, который взял часть её авосек.

«Галантный, блин, – недобро хмыкнул про себя Максим. – А эта – жесть просто… И это чучело будет жить с нами?!».

Внизу раздался мелодичный перезвон, затем к входной двери устремились суетливые шаги Веры, нервные, цокающие – матери, неспешные – отца, шелестящие – Артёма.

Уж этот-то подхалим всенепременно выйдет встречать сестрёнку, раз папа попросил.

«Да пошли они все в пень», – выругнулся под нос Максим и завалился на спину поперёк широкой кровати.

Воткнул наушники, заложил руки за голову и прикрыл глаза, погружаясь в пучину беспросветного одиночества, так проникновенно воспетого System Of A Down*.

Кажется, он даже задремал, потому что вздрогнул, когда кто-то тронул его за колено.

– Блин, опять ты, – недовольно нахмурился Максим, приподнявшись на локте и вынув один наушник. – Чего тебе? Ты как возвратный тиф…

– Ну… отец сказал, чтобы ты с ней хотя бы поздоровался, – пролепетал Артём робко.

– Я сейчас с тобой поздороваюсь, если не свалишь отсюда! – Максим резко сел.

Артём посыл понял и тотчас ушёл. Но настроение, и без того отвратительное, всё же сумел испортить ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж хуже.

Однако какая наглость! Отец совсем оборзел! Здороваться с этой! Может, ещё приветственный танец с флажками сплясать? Или облобызать душевно, этак по-брежневски? Брр…

В коридоре, за дверью послышалась возня: шаги, голоса, шебуршание пакетов. Максим скривился так, будто этот негромкий, в общем-то, шум, разрывал ему голову.

– Направо наша спальня и комната Артёма. – Голос матери звучал громко и неестественно, словно у чересчур старательной ученицы в самодеятельной сценке школьного драмкружка. – Налево – комната Максима, это старший сын, ты позже с ним познакомишься. Ну и вот эта дверь – теперь твоя комната. Аня, наша горничная, всё уже подготовила. Так что располагайся, обустраивайся, ну и отдыхай…

– Спасибо, – еле слышно ответила эта.

Затем дверь в комнату напротив почти беззвучно открылась и закрылась. Вскоре стихли шаги и голоса, наступила тишина, желанная, но отчего-то не приносящая никакого покоя.

Ну, отлично, злился он. Эта доярка ещё и жить будет в шаге от него.

Что ж, тем хуже для неё.

Он ещё не придумал, как именно, но твёрдо знал, что превратит её жизнь в ад. Покажет ей, что нечего лезть со свиным рылом в калашный ряд, какой бы ушлой она там ни была.

«А может, – ухмыльнулся он, – и впрямь сходить с ней поздороваться?».

Ну а что? Просили ведь – так получайте.

В комнату напротив Максим вошёл без стука. Впрочем, за ним вообще не водилось привычки стучаться.

Девчонка вскинула голову и уставилась на него своими плошками. Как же он ненавидел голубые глаза!

Вот взять отца, посмотришь – ну, просто безгрешная душа. А сам ведь увяз в пороках по самую макушку. И эта жалкая история с брошенной колхозницей и внебрачной дочерью, так некстати раздутая журналистами, – самое, пожалуй, невинное в его послужном списке. И это ещё Максим далеко не всё знал об отцовских делах и делишках.

Так что, когда подобный образец всегда перед тобой, волей-неволей вспоминается теория адвоката Блэра о младенчески-голубых глазах**.

И вот ещё одно голубоглазое, затрапезное, косматое чучело, решившее устроиться получше, урвать свой кусок.

Сейчас она перекладывала своё скудное шмотьё из пакетов и раскладывала в стопочки на кровати. Увидев Максима на пороге, она замерла с очередной тряпкой в руке.

Он говорить не спешил, сложил руки на груди и, привалившись плечом к стене, молча разглядывал девчонку.

Ну, реально – чучело! Тёмные патлы не чёсаны, длинная чёлка лезла в глаза, в лицо. Сама в каком-то несусветном балахоне. Точнее, в заношенном свитере, растянутом в длину чуть ни до колен, а вширь – можно его запросто натянуть на трёх таких, как она. Мешковатые треники. В общем, красотища! Утончённый стиль! Самая изысканность!

Максим невольно хмыкнул. Но девчонка откинула тёмную прядь и вдруг разулыбалась. Весело так, до ушей.

– Ой, прости, ты, наверное, Максим, да? А я – Алёна.

Отложив свою вещицу, она обогнула широкую кровать и сделала несколько шагов к нему.

Зубы у неё были ровные, белые, не хуже, чем у него – а он гордился своей улыбкой, – но это почему-то Максима ещё больше разозлило.

– Да в курсе я, кто ты такая. Все теперь в курсе, – Он оттолкнулся от стены и шагнул к ней навстречу, – …твоими стараниями.

______________________________

*System Of A Down – Lonely Day

** Теория адвоката Блэра о младенчески-голубых глазах – речь о персонаже из романа Джозефины Тей «Таинственное происшествие во Франкфурте». Теория заключается в том, что люди с такими глазами – патологические грешники (мнение не моё, если что )))

– Везучая ты, – вздыхали девчонки. – Батя – губернатор! Это ж охренеть как круто! И не отказался, забирает себе. Подумать только!

Алёна пожала плечами. Не знала, что сказать. Ей до сих пор не верилось, что отец вдруг нашёл её и захотел взять к себе. Вообще-то, губернатор он или слесарь – ей было всё равно.

Главное – семья, дом нормальный. Но больше всего пьянила мысль, что отец, оказывается, не бросил её, как утверждала мать, а просто не знал, что она у него есть.

Алёна раз пятьдесят посмотрела в ютубе то интервью, где отец, такой красивый, значительный, импозантный, говорит, как счастлив, а у самого слёзы наворачиваются.

Она и сама в первый момент разревелась, глупая. Да и потом нет-нет да всхлипнет. Проняло так, что сердце сжималось. Ведь он радовался ей, ещё не видел, но уже радовался, что у него есть дочь! А она думала, что отец знать её не желает.

На мать за эту ложь Алёна не обижалась. Мать несчастная была, её только жалеть. Хотя жалеть стоило себя – жизнь с матерью казалась сущей пыткой, особенно после того, как умерли дедушка с бабушкой.

Пила мать по-страшному, и если в доме заводилась какая-то копейка, моментально спускала всё на самогон. Это позже Алёна научилась колоть дрова, копать огород, топить печь, стряпать, солить огурцы и квасить капусту, за шкирку выставлять вон материных собутыльников – ну ещё бы, помаши-ка топором.

Кроме того, сообразила договориться с соцзащитой и получать самой причитающиеся им жалкие гроши. Так что худо-бедно она тянула и себя, и мать.

А вот в детстве… в детстве был кромешный ад.

Иногда мать бросала её, мелкую, одну, на несколько дней, уходила гулять. Но ещё хуже, когда «гуляли» в их доме.

Однако самое страшное даже не омерзительные попойки, а голод. Голодала Алёна дико, безумно, до нестерпимой рези в животе.

Летом, впрочем, грех было жаловаться. Есть лес, где грибы-ягоды. Есть река, где полно рыбы. Есть, в конце концов, чужие огороды. И главное, летом тепло.

А вот зимы в тёмной, стылой избе Алёна до сих пор вспоминала с содроганием. Господи, у них даже мыши не водились!

Если бы не учителя и не сердобольные соседи, то пропала бы наверняка.

Ну а про отца мать всегда твердила одно: приехал в их село городской пижон, задурил ей голову красивыми речами, а потом, как узнал про беременность, исчез бесследно. И что вот она такая стала – виноват только он.

***

Мать умерла внезапно и нелепо – встала ночью попить, упала и ударилась виском об угол стола.

С похоронами помогали все: и сельсовет, и школа, и соседи. А спустя неделю Алёну из родной деревни увезли в райцентр, сначала помариновали в распределителе, а уж потом отправили в настоящий детдом.

Ехать никуда она не хотела, скандалила, плакала, просила оставить дома. Не маленькая ведь, семнадцать, можно сказать, скоро. Да и вообще, к самостоятельной жизни давно приучена.

Но тётки из опеки были непреклонны: «Так положено и всё тут».

Про жизнь в детдоме Алёна наслышалась всякого: и бьют, и отнимают всё мало-мальски ценное, и заставляют воровать, и попрошайничать гонят, а то и похуже. Даже сердобольная медсестра изолятора-распределителя, подкармливающая её пирожками, приговаривала:

– Ешь-ешь, синеглазка. Ещё наголодаешься там.

Однако с детдомом неожиданно подфартило.

Из всех имеющихся в округе подобных заведений её определили в тот, что считался самым благополучным. Во-первых, сами корпуса имели вид вполне приличный и ухоженный, как снаружи, так и внутри. Кормили тоже неплохо и вдоволь. А во-вторых, никакого беспредела там в помине не наблюдалось.

Учителя и воспитатели были, конечно, всякие, но зато девчонки дружные. Хотя поначалу и отнеслись к Алёне настороженно, но быстро привыкли и спустя неделю уже наперебой рассказывали и показывали, что тут у них и как. А когда случайно увидели её рисунки, так и вовсе к ней прониклись и просили наперебой: «Нарисуй мой портрет!».

Про отца обмолвилась она сама – не то чтобы хвасталась, хвастаться тут ведь нечем. Просто её спросили, а она честно ответила. Правда, никто ей поначалу не верил, даже смеяться стали, мол, а почему не Путин? Но Алёна никак не ожидала, что слухи расползутся так быстро и дойдут до директрисы.

Та тоже не поверила и даже отчитала её – фантазии фантазиями, но границы-то надо знать. Зачем такие сплетни распускать про губернатора?

А вскоре к ним в детдом приехала журналистка. Пояснила, что прочла эту "новость" в каком-то блоге - видимо, кто-то из девчонок поделился. Журналистка задавала ей всякие вопросы: про мать, про тяготы и прочее.

Ну а дальше всё завертелось и вовсе стремительно.

Каждый день Алёну дёргали: приезжали то из одной газеты, то из другой, дважды нагрянули репортёры из местных новостей. Всем хотелось пикантных подробностей или на худой конец драмы.

В конце концов ей до чёртиков надоели одни и те же вопросы, и она попросту отказалась разговаривать с любым, кто представлял масс-медиа.

А недели две назад заявился человек от её отца. Неприятный, вообще-то. Назвался Русланом Глушко. Не улыбался, почти ни о чём не спрашивал, только, щурясь, буравил её карими близко-посаженными глазами. Этот его взгляд отчего-то очень нервировал, словно назойливая щекотка или шуршание пенопласта, и с каждой минутой находиться с ним в одной комнате становилось всё тягостнее. А под конец и вовсе невыносимо.

Алёна не выдержала и спросила:

– Почему вы всё время на меня так смотрите?

Однако этот тип не удосужился ответить, но хоть взгляд свой сверлящий отвёл. Потом ненадолго уединился вместе с директрисой в её кабинете, а когда вышел, сообщил Алёне – не позвал, не предложил, а именно довёл до сведения, – что они едут в город, в одно место.

Детский дом находился почти в ста километрах от города, но не расстояние смущало Алёну, а неизвестность. Зачем её куда-то понадобилось везти? Почему нельзя всё толком объяснить? Почему вообще последнее время такой ажиотаж?

Впрочем, это она как раз понимала. И уже тысячу раз пожалела о том, что сболтнула подругам про отца. Но куда же всё-таки её везут? Что это за «одно место»? Пытать её там хотя бы не будут? Руслан Глушко заверил директрису, что вечером вернёт воспитанницу в целости и сохранности – только это мало-мальски и успокаивало.

 Полтора часа в дороге тянулись в полном молчании. То есть Глушко несколько раз говорил по телефону, но с ней за всё время не обмолвился ни словом.

Алёне вообще казалось, что этот тип относится к ней настолько свысока, что ещё чуть-чуть и можно говорить о презрении. Оттого сидела она, как на иголках, пока не въехали в город, а там уж, прильнув к окну, забыла о чванливом Глушко, о своих сомнениях и беспокойстве. Если уж ей райцентр – стотысячный городишко – казался после родной деревни мегаполисом, то что говорить теперь? 

Она заворожённо смотрела на ажурные фасады зданий и вензеля чугунных ограждений, на стеклянные небоскрёбы и  квадратные кусты, растущие как по линеечке, на пёстрые клумбы и диковинные фигуры из земли и травы, на нескончаемый поток красивых машин и людскую толпу. Город, красивый, огромный и чуждый, с его кипящей энергией, суетой и целеустремлённостью, пленил её и в то же время вызывал безотчётный ужас. Алёна порадовалась, что сидит сейчас в салоне автомобиля, потому что даже глядя из окна на эти оживлённые улицы, она чувствовала головокружение. А окажись сейчас там, среди этого бурлящего движения, и вовсе бы наверняка запаниковала.

Джип Глушко вскоре свернул во дворы и принялся петлять весьма ловко для своих габаритов, пока, наконец, не остановился у двухэтажного белого здания. Над стеклянными дверями в лучах сентябрьского солнца блестели золотом вычурные буквы. Щурясь, Алёна прочитала: Медиал.

«Одним местом» оказалась частная клиника, и их там уже поджидали. Ей предложили надеть бахилы, а затем препроводили в лабораторию, слепящую своей белизной и оттого неуютную. Алёна поёжилась. Медсестра заверила, что бояться нечего, попросила открыть рот и мазнула ватной палочкой по внутренней стороне щеки.

– Вот и всё, – улыбнулась она.

– А что это? Зачем? – спросила Алёна.

– Эмм… Тебе не сказали? Это анализ ДНК.

И вот тут она заволновалась по-настоящему. Нет, сначала слегка обиделась, но потом рассудила: ведь, в общем-то, любая могла бы назваться его дочерью. Откуда ему знать правду? Тем более такой важный человек.

А потом вдруг закралось сомнение: а если мать что-нибудь напутала? Она же такие порой небылицы несла, особенно спьяну. Что если и тут насочиняла? И это всплывёт! И все будут считать, что Алёна намеренно соврала. Каким же посмешищем тогда она себя выставит! Как же она тогда опозорится! Причём не только среди своих, ведь эта новость мелькала повсюду.

– А когда будут результаты? – вмиг осипшим голосом спросила она.

– Через два дня, – ответила медсестра, ненавязчиво выпроваживая её из лаборатории.

На обратном пути Руслан Глушко изволил всё же один раз к ней обратиться. Спросил, не хочет ли она есть. Алёна торопливо мотнула головой. Обед она, конечно, пропустила, и неизвестно успеет ли на ужин, но навязчивый страх, что все эти разговоры про отца окажутся выдумкой матери, напрочь отбил аппетит.

Не два – четыре дня она томилась и переживала. Потом её вызвала к себе директриса и огорошила:

– Дмитрий Николаевич Явницкий забирает тебя. Вот решит все бумажные дела и приедет за тобой. Поздравляю!

Алёна шла по пустому коридору – все были на занятиях, – прокручивала раз за разом в уме слова директрисы и никак не могла в них поверить.

Отец забирает её себе! Это же немыслимо! Невероятно! Она вдруг бухнулась у стены на корточки и расплакалась. Зажимала рот ладонями, а слёзы текли и текли. Ну тогда её хоть никто не видел. А вот на другой день, когда увидала ролик в ютубе с выступлением отца, разревелась при всех.

Пацаны смеялись над ней, но не зло. Просто не знали, как ещё реагировать. Девчонки утешали, шипели на пацанов, мечтательно вздыхали и фантазировали вслух о её будущей жизни.

– Ты только нас не забывай! – просили.

В тот день, когда за ней должен был приехать отец (накануне директрисе позвонили, и та торжественно передала счастливую весть), Алёна места себе не находила: с самого утра металась бесцельно, на часы то и дело смотрела, не могла усидеть и пяти минут. Не пошла на обед – вдруг именно в этот момент он приедет. Часов с двух не отлипала от окна.

Пацаны-идиоты потешались: «Передумал!». А она и сама этого панически боялась, потому что знала – не переживёт. Хотя переживёт, конечно, но весь вопрос – как.

Когда уж Алёна совсем отчаялась и теперь уже без всякой надежды взирала, глотая слёзы, сквозь оконное стекло на темнеющий двор, раздалось вдруг оглушительное и радостное, как залп фейерверка, как победный клич:

– Алёнка! Рубцова! Приехали! За тобой приехали!

Вытирая мокрые щёки рукавом, она припустила со всех ног на лестницу.

– Куда ты? А вещи!

От волнения она позабыла про сумки, которые собрала ещё вчера вечером. Ладно сумки, она едва не умчалась, ни с кем не попрощавшись. Хорошо, вовремя опомнилась.

Девчонки вызвались проводить, помочь с сумками, хотя сами явно сгорали от любопытства. Но в припаркованной чёрной машине, сразу видно – дорогой, хотя Алёна и не разбиралась в автомобилях, её ждал вовсе не отец, а незнакомый мужчина.

– А где…? – она растерялась.

Сказать «папа» язык не поворачивался, а называть его Дмитрием Николаевичем тоже не хотелось. Но мужчина понял и без уточнений.

– Дома ждёт, – ответил коротко и открыл багажник для сумок и пакетов.

Алёна слегка расстроилась – она-то ждала, что отец сам за ней приедет, сто раз в уме рисовала эту их встречу, мечтала, что и ему не терпится… А с другой стороны, он ведь такой занятой человек, столько у него важных дел. И вообще, водитель же сказал – дома ждёт. Вот что главное – ждёт…

Только тронулись, водитель сразу отзвонился, отчитался.

Значит, отец действительно её ждёт! Сердце лихорадочно забилось в предвкушении.

Алёне до сих пор никак не верилось, что у неё теперь будет настоящая семья, дом, отец и даже два брата – последнее она выяснила в интернете, и даже фотографии их нашла.

Один, помладше, чудо как хорош! Такой славный, милый. Ангелочек просто. Девчонки сразу подметили сходство между ним и Алёной. Глаза, сказали, у вас одинаковые.

А вот второй… он был совсем другой. Красивый, конечно, даже очень. Алёна таких красивых вживую и не встречала. Только в кино или в журналах. Правда, девчонки с уверенностью заявили, что его отфотошопили. Может, и так. Но ведь из Квазимодо Аполлона тоже не слепишь. А главное, даже не сама по себе его внешность так цепляла. Было в нём что-то невыразимое, западающее в душу. Может, взгляд? На всех фотографиях, даже там, где он улыбался, глаза его оставались полны острого, болезненного отчаяния и обречённости, но не глухой и мрачной, а какой-то сумасбродной, беспечно-фатальной. Откуда такое у парня, которому с детства всё дано на блюдечке? И на лице вон явственная печать дерзости, непримиримости, даже нет – стремления делать всё наперекор, невзирая ни на какие последствия. Такая вот адская ,разрушительная смесь всегда либо притягивает, либо отталкивает, но не оставляет равнодушным, каким-то неведомым образом задевая за живое.

Девчонки вздыхали: «Красавчик! Познакомишь потом?».

Даже одна из воспитательниц, застав их за просмотром его инстаграма, сначала разворчалась, мол, хватит залипать у ноутбука, но потом и сама засмотрелась.

«На Джеймса Дина похож. Не знаете такого? Эх, молодёжь… Американский актёр, умер давно», – заявила со знанием дела.

Они же проверили, погуглили, нашли. Похож?! Да это практически одно лицо!

«Хорошо устроилась, Рубцова, – шутили девчонки, – отец – губернатор, брат – копия голливудского актёра».

Вот только с мачехой Алёна встречаться боялась. Понимала ведь, что та вряд ли ей рада.

«Ничего, – думала она. – Я буду послушной, буду помогать ей по дому: готовить, стирать, убирать, гладить. Я же всё умею…»

***

Дом отца её потряс до немоты. Алёна, конечно, догадывалась, что отец вряд ли ютится в скромной квартирке, но увидеть дворец, сияющий огнями, она никак не ожидала.

Отчего-то вдруг мучительно остро, до дрожи захотелось вернуться в детдом, только бы не подниматься по этой широкой мраморной лестнице, не переступать порог этого дома, рядом с которым она чувствовала себя чужой, ненужной, убогой. Но водитель, подхватив её сумки, повёл Алёну вперёд.

«Он мой родной отец. Он сам захотел, чтобы я приехала. Он меня ждёт», – внушала себе она, пытаясь, если не выглядеть уверенной, то хотя бы так уж явно не трястись от страха.

Вроде и полегчало, но как только водитель позвонил и в глубине дома прокатился колокольный перезвон, её накрыла новая волна паники. И возможно, она бы даже сбежала – был такой порыв, но вскоре щёлкнули замки, засовы и массивные двери распахнулись.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти, уютно-пухлая, румяная, улыбчивая, в тёмно-синем платье и белоснежном переднике.

«Зря я её боялась, – выдохнула Алёна с облегчением. – Очень даже милая женщина. И такая приветливая. Но где же папа?».

– Проходите, проходите, вас уже заждались.

Водитель составил сумки в холле и, не говоря ни слова, вышел.

– Здравствуйте, Жанна Валерьевна, – улыбнулась Алёна, чувствуя себя неловко, несмотря на радушие и многообещающее «заждались».

– Ой, милочка, какая же я Жанна Валерьевна? – хохотнула женщина. – Я – Вера. Домработница. Есть ещё одна, Анька, ты с ней потом познакомишься. А хозяйка и Дмитрий Николаевич ждут вас в гостиной. Пойдёмте провожу.

«Лучше бы Вера была Жанной Валерьевной», – первое, что подумала Алёна, когда увидела мачеху.

Эта Жанна Валерьевна была, может, и не слишком красива, но моложава и очень ухожена. И выглядела эффектно в атласной вишнёвого цвета блузке и бежевых прямых брюках со стрелками. Светлые, почти белые волосы гладко собраны в тугой валик. Взгляд серых глаз охолаживал так, что невольно хотелось поёжиться. Губы – тонкая прямая нить – нервно дёрнулись вверх. Вроде как улыбнулась.

А вот отец… отец сразил её моментально и бесповоротно. Она как увидела его, так её прямо захлестнуло. Веки защипало от подступивших слёз, подбородок задрожал, и пришлось даже закусить губу, чтобы не расплакаться.

На его лице вдруг отразилось смятение. Он расстерянно оглянулся на жену, на сына, а потом шагнул к ней, неуверенно поднял правую руку. Алёна же неловко качнулась вперёд, а затем уткнулась ему в грудь носом. Вдохнула самый чудесный аромат на свете – только её папа мог так пахнуть, и всё-таки всплакнула. А потом ощутила, как его ладонь бережно легла ей на затылок, легонько погладила по волосам. Вот оно счастье…

Потом они все вместе пили чай, хотя не все. «Джеймса Дина» с ними почему-то не было и почему-то Алёна стеснялась спросить про него. И не только потому, что за столом царила напряжённая атмосфера. Отчего-то смущали её одни лишь мысли о нём. Может, потому что красивый такой? Поэтому она и робела? 

А вот Артём и впрямь оказался милым. Он, может, и не слишком дружелюбно с ней держался, и улыбался явно натянуто, но тем не менее обещал завтра всё ей здесь показать. И отца это предложение порадовало.

После чая Жанна Валерьевна проводила Алёну в её комнату. Это тоже казалось немыслимым – в таком роскошном доме у неё ещё и собственная комната будет!

– …располагайся, обустраивайся, ну и отдыхай, – пожелала ей мачеха и удалилась, оставив Алёну одну.

Это было не комната, а мечта! Просторная! Просторнее, чем их спальня в детдоме, а в той спальне они жили вшестером. Кровать огромная – спи хоть вдоль, хоть поперёк. А шкаф! Алёна раздвинула двери и обомлела, он сам как ещё одна комната, хоть живи. Её нищенский скарб займёт тут от силы две-три полки.

Осмотревшись, она решила первым делом разложить вещи, когда дверь внезапно распахнулась и в комнату вошёл он. «Джеймс Дин». Точнее, Максим, её сводный старший брат. Сердце ёкнуло от неожиданности, а может, и не только от неожиданности. И почему-то вдруг подумалось: «Не отфотошопили».

Вживую он выглядел даже красивее, точнее, взгляд его был ещё выразительнее, у неё аж сердце ёкнуло. Алёна поймала себя на том, что как-то непозволительно долго таращится на него, молчит и глупо улыбается.

«Надо срочно что-то сказать».

Но, как назло, в голову ни шла ни одна умная мысль.

Сам он смотрел на неё почему-то насмешливо, но даже сквозь эту усмешку прорывалось щемящее отчаяние и всё то же гибельное безрассудство.

Наконец она сумела более или менее взять себя в руки. И даже вымолвила:

– Ой, прости, ты, наверное, Максим, да? А я – Алёна.

– Да в курсе я, кто ты такая. Все теперь в курсе, – хмыкнул он и, оттолкнувшись от стены, шагнул к ней навстречу, – …твоими стараниями.

Теперь в свинцовых глазах полыхнула злость, острая, жгучая, непримиримая. Алёна перестала улыбаться и непроизвольно отступила.

Он бросил взгляд на её жалкие пожитки и брезгливо скривился. И так же презрительно осмотрел её с ног до головы. Алёна инстинктивно обхватила себя руками, точно пытаясь закрыться от этого жалящего взгляда.

– Могла бы не тащить сюда это рваньё. Папочка уж прикупит тебе что-нибудь приличное, – сказал как плюнул. Его слова, его злой тон шли вразрез, ну просто никак не состыковывались с внешностью. Это как если бы редкой красоты орхидея источала не аромат, а вонь. – Кстати, тебя хоть на вшей… чесотку, лишай, что там ещё у вас бывает, проверили?

Ей вдруг стало до слёз обидно. Зачем он так с ней? Что она ему плохого сделала?

– Почему ты так говоришь? – сглотнув ком, тихо спросила она.

Он взметнул бровь.

– А ты думала, что влезешь в чужую жизнь и все тебе должны быть рады?

– Но он – мой отец! А ты – мой брат…

– Брат? – его аж передёрнуло.

Он вдруг стремительно шагнул к ней, крепко схватил за локоть и грубо подтянул к высокому зеркалу над туалетным столиком.

– Взгляни на меня и на себя, чучело. Какой я тебе брат? У нас в принципе нет ничего общего. Ты – всего лишь приблудная попрошайка. Мне с тобой даже рядом стоять противно. Даже смотреть на тебя противно. И если ты рассчитывала, что будешь жить тут припеваючи, то тебя ждёт глубокое разочарование. Я тебе это гарантирую.

Максим выпустил её руку и словно в подтверждение своих слов обтёр ладонь о джинсы, а затем вышел.

Отцовский водитель вёз братьев в гимназию.

Артём таращился в окно, как будто впервые видел проплывающие мимо дома, Максим зависал в мессенджере.

«Хоть бы скинул её фотку, интересно же» – писал ему Ренат Мансуров, лучший друг и одноклассник.

«Ничего там интересного нет. Чучело. Страшилище. Лахудра лупоглазая. Короче, полный зашквар. За завтраком чуть не проблевался».

«Всё равно охота посмотреть)))»

«Успеешь ещё. Отец на днях поедет по городам и весям двигать себя среди народа, вот и замутим у меня афтерпати. Наглядишься!»

«О, кууул! Кстати, тебя вчера Аллочка потеряла…»

«Пошла она…»

Вчерашний прогул Максима дома остался незамеченным. Ещё бы! Подумаешь, какой-то там прогул, когда такое событие – возвращение блудной дочери в лоно семьи. Точнее, приблудной. При одной лишь мысли о ней его так и корёжило. И в то же время ни о чём другом просто не думалось.

Ирония в том, что пару месяцев назад, когда они даже не знали о существовании этой колхозницы, за ужином разгорелся спор. Хотя разгорелся – это слишком громко сказано. Так, пошкварчал немного и затух за неинтересностью темы. Мать вычитала в модном журнале статейку о том, как очередная бедняжка, родившая внебрачного ребёнка от какого-то селебрити, женатого причём, качает права и настойчиво претендует на хорошее содержание. Так вот мать была на стороне бедняжки, которую коварно соблазнили и подло бросили.

«Мало того, – возмущалась, – что девушку соблазнили и бросили, так ещё и оставили с ребёнком! Вот как она его должна растить одна? И ребёнку бедному каково будет? Безродный, не нужный, нежеланный… Ужас!».

Эта манера её – вычитать какую-нибудь ерунду, а чаще – вот такую пикантность на пике шумихи – обычно вызывала у Максима лёгкое раздражение. Ну разве непонятно, что тут никому эти скандальные новости неинтересны? Разве нельзя трепаться о звёздных адюльтерах и прочих закидонах знаменитостей со своими подружками?

Но в тот раз он вдруг вскипел – понял же, что мать себя в юности вспомнила. Ну и его… Тогда он перечил ей, грубо, зло, утверждая, что никто не виноват, если эта «бедняжка» такая дура, а теперь еще и жалкая попрошайка.

Мать разнервничалась, обиделась, целых два дня потом с ним не разговаривала.

А вот, интересно, что бы она сказала сейчас? Опять горячо отстаивала бы интересы «бедняжки»?

Что-то сомнительно. Уж так она яростно возмущалась, когда отец размышлял, чем одарить новоявленную дочь. И это вообще, считал Максим, очень в духе взрослых – перестраиваться на ходу, менять по обстоятельствам взгляды и мнения. А они потом ещё и негодуют, почему ты их не уважаешь.

Колхозницу после завтрака тоже куда-то увезли по поручению отца. Куда, интересно? Впрочем, не настолько, чтобы выяснять. Если что, он потом спросит у водителя.

Вообще, у отца было их двое, водителей. Один катал его самого, ещё с незапамятных времён, сменив с десяток авто, и теперь стал практически отцу другом. И вот этот, второй, что возил их в гимназию. Ни Максим, ни даже Артём не запомнили его имени, настолько он был неприметным, ко всему безучастным, да просто никаким, словно не человек, а функция, неотъемлемое приложение к чёрному кадиллаку. Молча довёз, молча высадил на парковке перед кованными воротам гимназии, а через шесть часов будет стоять здесь же, на месте, будто и не уезжал.

***

В школе Максим с братом не общался. Даже со стоянки шли порознь, будто чужие. Хотя все, конечно же, прекрасно знали обоих, но такие вот в их крохотном государстве существовали неписанные правила.

Во-первых, два года разницы в школьных стенах – это весомо. С малолетками, само собой, общаться не возбранялось, но не на равных, а так, принеси-подай.

Ну а во-вторых, что гораздо важнее, статус у них был слишком разный.

Артём считался паинькой и замшелым ботаном, которого не гнобили только благодаря Максиму, но и дружбу водить с ним особо не рвались.

Ну а Максим, тот блистал вовсю. И не только в родном классе, поэтому и окружение подобралось под стать, такое же, звёздное. И нудный младший брат, само собой, в него никак не вписывался.

– У тебя сколько сегодня уроков? – спросил Артём ему в спину, семеня следом.

Максим не ответил, они уже прошли через ворота – пересекли границу, после которой каждый сам по себе.

На вымощенной серой плиткой просторной площадке перед школой отдельными кучками толпился народ. Это тоже часть стихийного ритуала – сбиваться в компании, поджидая своих, а уж потом всем вместе, дружной капеллой, входить в храм науки.

Все здесь как один – в белых рубашках и синих жилетах с эмблемой школы на груди (дурацкой, если честно – голубь, взмывший над раскрытой книгой). Местная униформа. Теперь так оно и есть: у каждой школы свой наряд, свой фирменный цвет даже. Здесь вот – синий.

У ворот галдели самые мелкие – семиклассники, ибо в гимназию принимали только после шестого класса и то лишь избранных. Остальные: чем старше – тем ближе к школе.

Вот эта утренняя расстановка – ещё одна укоренившаяся местная особенность. Перед крыльцом толклись десятиклассники. Ну а площадка перед дверями – традиционное место сбора одиннадцатого класса.

Одиннадцатый нынче пребывал в единственном экземпляре. На остальных параллелях было по два класса, но и там от седьмых к десятым численность заметно редела. Всё потому что здесь за тройки отчисляли только так. А если учесть, что изначально и в седьмых училось не густо, то к выпускному классу дотягивала лишь скромная горстка самых стойких бойцов. За вопиющее поведение тоже исключали, но, очевидно, не всех. Максиму вот регулярно давали «последний шанс», но тут спасибо отцу-губернатору.

Часть прошлогодних десятиклассников отсеялась на экзаменах, и оставшихся нынче объединили в один класс. Только вот дружного коллектива не сложилось. Если раньше им ещё удавалось довольно мирно сосуществовать, то после слияния обстановка резко накалилась. До открытой войны, конечно же, дело не доходило, но класс раскололся на две группы.

Неуловимо, исподволь они соперничали во всём. Кто куда ездил и где провёл выходные, у кого какие гаджеты и сколько подписчиков в инстаграме, как много лайков, просмотров, комментариев... В этой незримой гонке имела вес каждая мелочь. Даже оценки, поскольку Аллочка, их классная, имела неосторожность ляпнуть, что «ашки» сильнее «бэшек». И уж, конечно, кичились и родительскими достижениями. Правда, тут лавровый венок надёжно удерживал Максим – ну кто ж губернатора переплюнет? А то, что он ему не родной отец, никто не знал, даже из своих.

Это нездоровое соперничество замечали и учителя. Аллочка уповала, что скоро они притрутся и со временем всё само собой устаканится, но противостояние лишь набирало обороты. Что ни день – то новые стычки. Без кровопролитий, разумеется, – обычные ехидные пикировки, но нервы это взвинчивало всем, и клановость оттого лишь крепла.

Вот и сейчас, сразу с утра, они разбились на две группки. Одни облюбовали перила справа, другие – слева.

«Правые», завидев Максима, приветственно загудели. Ренат Мансуров спрыгнул с перил, приобнял, коротко хлопнув его по плечу. С остальными парнями просто обменялись рукопожатиями.

– Макс, ну что? – Кристина Фадеева подхватила его под руку. – Приехала эта деревенщина?

Максим смерил одноклассницу тоскливым взглядом.

– Умеешь же ты, Крис, поднять настроение.

– Прости, солнце, – Кристина сложила губки уточкой. – Но бэшки уже на г**но извелись, обсуждая эту новость. Особенно Шилов. Вчера вот тебя не было, он такой гон нёс…

И правда, только они расселись по местам, как Стас Шилов, звезда бэшек, сияя, окликнул Максима:

– Ну что, как там твоя сестричка-колхозница?

– Что, Шило, тоже хочешь познакомиться? – криво улыбнулся Максим. – Могу устроить.

– Спасибо, обойдусь. Меня такая экзотика не прёт. Я вот представляю себе картину…

Однако какую картину представлял Стас, узнать не довелось – в класс, цокая шпильками, влетела Аллочка и велела всем замолкнуть.

Обычно Максим вступал с ней в пререкания – своего рода утренняя разминка. Но сейчас был рад, что классная появилась так вовремя и пресекла неприятную тему.

Аллу Геннадьевну ученики прозвали Аллочкой не из нежности, а издевательски.

Маленькая, кругленькая, как сдобная булочка, поначалу она вела уроки с горячим энтузиазмом и неизменно вызывала насмешки. Ну и пусть, думала она. Передовых людей во все века не сразу понимали, зато потом...

Её так и распирало от смелых идей, но директор подрезал крылья, ткнув носом в утверждённую программу. Она, конечно, приуныла, однако во сто крат хуже закоснелого начальства оказались ученики.

Классным руководителем Аллу Геннадьевну поставили к прошлогодним десятиклассникам, к «ашкам». И вот они, её подопечные, не то что подрезали, а с мясом вырвали эти самые крылья.

Они не хотели ничего. Не интересовались ничем. На уроки литературы приходили просто отсидеться, занимались своими делами, переговаривались вслух, хохотали, могли запросто встать и выйти из класса. О чём бы она ни рассказывала – её попросту не слушали.

Поначалу Аллочка ещё пыталась увлечь их, но тщетно. Эти «золотые детки» ставили свою классную буквально в ноль: не слушали, не замечали, игнорировали все её попытки достучаться до них.

Все они были «хороши», даже девочки. Сплошные фанаберии и апломб. Но самый несносный – Явницкий. Губернаторский сынок, вот уж настоящий чёрт. Распущенный, циничный, жестокий. От него, считала Аллочка, всё зло. Он задавал тон, и остальные подхватывали этот его настрой. Вёл он себя всегда развязно, а когда она, отчаявшись, стала срываться и повышать голос, Явницкий и вовсе преступил все границы дозволенного. Говорил ей при всех совершенно немыслимые вещи. Пошлые, дикие, которые нормальный человек никогда не скажет женщине, учителю… А его сочинения! Это же откровения извращенца.

Сколько слёз из-за него она выплакала за минувший год! Сколько ночей без сна провела! Сколько раз жаловалась директору, просила вызвать отца, повлиять, посодействовать. Всё без толку. И отец у него вечно занят, не до сына ему. А у директора позиция одна: ищите подход. А какой тут подход, если Явницкий злонамеренно изводил её? Причём учился, подонок, хорошо, даже отлично, не прицепишься, и любые выходки ему прощались.

Алла Геннадьевна раньше даже не подозревала, что способна кого-либо так ненавидеть. И в этом году всеми силами открещивалась от классного руководства в объединённом одиннадцатом, но кто бы её спрашивал? Навязали, как самой молодой, неопытной и потому бесправной.

А теперь, с этим слиянием, ещё хуже стало. Ученики как с цепи сорвались, и каждый урок неизменно превращался в балаган. Разнузданный словесный баттл. И вместо того, чтобы рассказывать о поэтах Серебряного века, Аллочка все сорок минут взывала к порядку.

Она могла просить, могла кричать до хрипоты, могла требовать, чтобы разборки отложили хотя бы до перемены – её слова тонули никем неуслышанными. И когда сегодня она вошла в класс и уже по обыкновению прикрикнула: «Тихо!», то неожиданно растерялась, потому что действительно вдруг стало тихо. Даже ненавистный Явницкий замолк, припечатав её мрачным взглядом. Точнее будет сказать – он замолчал, и все замолчали, что только подтверждало её мысль – вот кто паршивая овца, портящая всё стадо.

Впервые Аллочка провела урок в тишине. Слушали её, конечно, с кислыми минами, зевали, будто шли на стендап шоу, а по недоразумению попали на скучную лекцию, но всё же слушали и молча.

После урока Алла Геннадьевна попросила Явницкого задержаться.

– Максим, ты почему вчера на занятия не пришёл?

– Не захотел и не пришёл, – запальчиво ответил Явницкий и взглянул так, что стало ясно: если она сейчас продолжит, нарвётся на очередное хамство.

И что вот ей делать? Так не хотелось выслушивать новую гадость, но с этим мерзавцем невозможно по-другому. Все попытки поговорить с ним неизбежно заканчивались её слезами в учительской. Ну а с другой стороны, нельзя же просто закрыть глаза? Он ведь тогда совсем обнаглеет. Хотя куда уж больше?

– Ну как так можно? А если бы я не захотела идти на работу и не пришла? – Аллочка и сама услышала, как жалко и неубедительно прозвучала её реплика.

– Никто бы этого не заметил, – хмыкнул ненавистный Явницкий. – А если б и заметил, то не огорчился.

На колкость она не отреагировала, знала, что нельзя вестись на его провокации. Надо оставаться спокойной, ибо с ним только начни нервничать – и он тут же с азартом доведёт тебя до истерики. Подлец же!

– Но так нельзя, – крепилась она. – Ты же знаешь наши правила: без уважительной причины никаких пропусков…

– Ну, считайте, что у меня есть уважительная причина, – лениво протянул он.

– Какая? – живо поинтересовалась Алла Геннадьевна.

– Не ваше дело.

– Так у него ж сестра приехала вчера, – раздался за спиной насмешливый голос Стаса Шилова. – Он, видать, ждал сестрёнку, волновался, готовился к встрече, не до уроков было…

Явницкий резко развернулся.

– Гляжу, Шило, она тебя самого как-то уж очень сильно разволновала. Вон как завёлся.

– Да кто завёлся-то? Мне вот просто интересно, с чего твоего батю на колхозницу-то потянуло?

– Так ты у него и спроси, – рявкнул Явницкий и подхватил сумку. А выходя из кабинета, намеренно толкнул Шилова плечом.

– Максим! Мы ещё не закончили! – окликнула его Алла Геннадьевна, но тот даже не оглянулся.

Ужинали они втроём – отец с новоиспечённой дочерью укатил в ресторан. Решил пообщаться наедине. Максима такой расклад вполне устраивал, он бы с удовольствием не видел обоих хоть каждый вечер. А вот мать и Артём заметно расстроились.

– Это всё Глушко, – сердилась мать. – Весь этот дурацкий спектакль – его идея. И ужин в ресторане тоже он придумал.

– Да и пусть, – пожал плечами Максим, – я хоть поем нормально, а то при этой чухонке кусок в горле застревает.

Парочка вернулась поздно, около десяти.

Максим наблюдал из окна, как она выпорхнула из машины, в два шага догнала отца – тот вышел первым, – и подхватила его под руку. Надо же! Видимо, ужин провели душевно.

А спустя полчаса отец собственной персоной пожаловал к нему. Такое случалось крайне редко. Оба, не сговариваясь, старались избегать лишних контактов, тем более тет-а-тет.

– Как в школе дела? – спросил он, пристально разглядывая стены комнаты, будто тут впервые, затем кивнул на гитару. – Музыку свою забросил, что ли? Не играл давно… Чего так? Хорошо же получалось…

– Да ты уж прямо говори, что надо, – хмыкнул Максим, вольготно откинувшись в кресле.

– Эти вопросы меня тоже волнуют, – раздражённо отозвался Дмитрий Николаевич, но, помолчав, добавил: – Ладно. У меня к тебе небольшая просьба. Будь завтра дома к семи вечера.

– А что будет завтра в семь вечера? – насторожился Максим.

– Ничего особенного. Просто ужин в кругу друзей и близких. Я собираюсь представить Алёну…

– А я тут причём? – вскипел Максим.

– Но ты ведь тоже часть семьи… Кроме того, будет кое-кто из репортёров, так что… надо показать, какая у нас дружная, культурная семья, как мы все хорошо приняли Алёну, как рады ей…

– Но я ей нихрена не рад! Меня тошнит от неё. Почему я должен притворяться?

– Знаешь что, – отец наконец взглянул ему в глаза, – меня тоже многое не радует и очень многое не устраивает, я же терплю. А вот эти все твои шмотки, прибамбасы модные, фендер* твой, айфоны-айпады тебя радуют?

– Ааа, шантаж? – ухмыльнулся Максим и, закинув ногу на ногу, выжидающе уставился на отца, мол, что тот скажет дальше.

– Называй как хочешь, но ты не маленький и должен понимать, что всё в жизни имеет свою цену. И потом, не так уж часто я тебя о чём-то прошу.

Отец снова отвёл глаза, поджал губы.

– Я не понимаю – это что, так сложно? Просто прийти вовремя на семейный ужин, спокойно, без сюрпризов посидеть от силы час…?

– Лааадно, приду, посижу.

– Без сюрпризов? – уточнил отец.

– Да какие сюрпризы? Я что, фокусник?

Отец пытливо взглянул на него, словно пытаясь распознать подвох. Затем напряжение в глазах спало. Он достал из кармана портмоне, вынул несколько купюр, положил на край стола. Спрятал портмоне, молча развернулся, но у порога вдруг остановился и сказал:

– Кстати, с понедельника Алёна будет учиться с вами.

– Что?! – Максим аж невольно дёрнулся.

– А я что, по-твоему, должен был отправить её в обычную школу? Чтобы все потом сказали, мол, сыновей-то устроил в престижную гимназия, а…

– Да плевать мне, что и кто скажет! – взвился Максим. – Но в моём классе это чучело учиться не будет.

– Потом об этом поговорим… посмотрим… – нахмурился отец и вышел из комнаты.

 Поговорим? Посмотрим? Эти словечки рассчитаны на доверчивых идиотов, которыми отец привык считать почти всех вокруг. И Максим бы ему, может, поверил. И стал бы готовить убедительную речь, почему этой замарашке не место в его гимназии. Объяснил бы, какой это будет для него позор, какой удар по репутации. Да и ей самой, если уж на то пошло, несладко там придётся. Её ведь там все брезговать будут.

Но Максим знал отца как облупленного, и все его манёвры уяснил давным-давно.

«Посмотрим» – это всего лишь попытка увернуться от разговора прямо сейчас, потому что на кону стоит завтрашний вечер, а отцу нужно, чтобы всё прошло гладко, чтобы Максим не выкинул очередной фортель. Ну а после ужина он заявит что-нибудь в своём духе: «Кто ты такой, чтобы мне указывать? Как я сказал, так и будет». И плевать он хотел и на Максима, и на эту девку. Лишь бы в масс-медиа предстать в нужном свете.

Именно так всё и будет, тут даже без вариантов, сотни раз повторялось подобное.

С изворотливостью отца, с его шаганием по головам Максим уже почти свыкся, но вот от одной лишь мысли, что эта девка придёт в их класс, ему становилось дурно.

Мало того, что она, растрепав всему свету про себя, и без того его опозорила на всю школу – вон как сегодня изгалялся Шило, да и остальные «бэшки», – так теперь она ещё и учиться с ним в одном классе вознамерилась. А он ведь на дух её не переносит. Смотреть в её сторону без отвращения не может. Даже вон не видя её, лишь зная, что она где-то рядом, в доме, внутри всё аж клокочет. Пятнадцать минут за завтраком еле выдерживает. А тут – находиться с ней в одном помещении постоянно? Нет, нет, нет, не бывать этому!

Максима бесило в ней всё: как она ходила тенью – скромницу из себя изображала; как хлопала глазами – прямо сама невинность; как улыбалась во весь рот, притворяясь простодушной; и вообще, как выглядела. Особенно – как выглядела, невзирая на то, что отец провёз её, видать, вчера по салонам, где замухрышку постригли, приодели, в общем, привели более или менее в божеский вид.

А эта её отвратная услужливость! Мать с отцом аж поперхнулись, когда эта дура деревенская кинулась помогать Вере убирать посуду со стола после завтрака. А как у Тёмочки вытянулась физиономия, когда она вызвалась помочь ему с черчением! У того типа никак не получалось изобразить болт в поперечном сечении.

На самом деле, и Максим это явственно видел, Артём просто пытался привлечь внимание отца. Видел, как младший тоже бесится в душе от того, что папашу его ненаглядного приходится делить с чужой девкой, хоть и старается сохранить при этом благостную мину. Привык ведь малыш быть пупом Вселенной. А эта дура ни черта не поняла, но угодить, конечно, рада:

– Давай я тебе помогу? У меня с черчением никаких проблем.

Максим бы её послал, конечно, но Тёма вежливый – выдавил кислую улыбку и пробубнил, что, пожалуй, справится сам.

– Хорошо, но если что – обращайся. Буду рада помочь!

Это да, она уже и не знает, кому ещё свою помощь предложить, всем рвётся услужить, всем желает понравиться. Аж противно.

*** 

Разговор с отцом всё-таки выбил у Максима почву из-под ног.

Хотелось срочно, немедленно выговориться. Благо Ренат Мансуров был в сети.

«Прикинь, отец заявил, что это чучело деревенское с понедельника будет учиться с нами!»

«Я в шоке!»

«Я там же»

«Что делать будешь?»

«Пойду убью её. Вариантов мне не оставили»

 «А с батей поговорить не пробовал?»

«Ему пофиг»

«Хреново»

«Не то слово! У меня от неё стабильно позывы. Вообще терпеть её не могу. Ну и сам понимаешь, какой это зашквар. Уже вижу, как у бэшек говно из всех щелей лезет»

«Не парься насчёт бэшек. Придёт твоя сестра - встретим её, как полагается»

«Она мне не сестра»

«Ок. Придёт эта девка – будем её гнобить в лучших традициях. Все вместе. Если ты с ней общаться не будешь, никто и троллить тебя ею не сможет. Это раз. А два – загнобим её так, что она сама от нас вскоре свалит».

___________________________

Фендер - имееся в виду фендер телекастер (Fender Telecaster), электрогитара американской компании "Fender"

Загнобим… Это мысль, конечно. И Ренат прав. Если он от неё сразу же и публично открестится, позор от её появления можно свести к минимуму. Только вот… почему-то было не по себе. Почему – Максим и сам толком понять не мог.

Просто возникло внутри неуютное ощущение тяжести. Оно давило, раздражало, мешало чертовски. И ведь не жалость это. Какая тут жалость? Он же не выносит её, ненавидит даже. Нелья же жалеть того, кого ненавидишь?

Просто… он-то знал своих одноклассников, знал, какую у них могут устраивать травлю… И это отнюдь не то же самое, что из спортивного интереса доводить пошлыми шуточками занудную училку-истеричку.

Это будет настоящая жесть. Издевательства высшей пробы. Над бедной дурой будут с азартом, всем скопом ежедневно измываться, методично ломать ей психику, унижать, сживать со свету.

Хотел он этого? Совсем нет. Ему просто надо одно: чтобы её не было в их классе.

И ведь сколько в городе ещё есть престижных гимназий и лицеев, если уж отец так печётся о своём новом амплуа заботливого папочки. Отправил бы её туда. Да куда угодно, только бы не к ним. Так будет лучше для всех.

Максим всё-таки не удержался – превозмогая себя, сунулся к ней. Его отец слушать, понятно, не станет. Но, может, хоть её послушает.

Она, сидя в кресле, читала книгу, просвещалась. Так увлеклась, что даже не услышала, как вошёл Максим. А увидела его в дверях – заметно вздрогнула, даже книжку из рук выронила.

Он лишь ухмыльнулся – хорошее начало.

Не спрашивая, прихватил стул и приставил к её креслу вплотную. Уселся сам задом наперёд, сложив руки на спинку стула, мазнул взглядом по книге, прочитав на обложке: Стефан Цвейг, затем вперился в неё изучающим взглядом.

Она ещё больше занервничала, опустила глаза на колени. Боится? Ну и отлично. Ему это только на руку. Лучше уж он её сейчас как следует запугает, чем эта дура познает на своей шкуре все прелести их травли «в лучших традициях».

– Что, раскрутила папашу? Прибарахлилась, смотрю… – начал он, беззастенчиво разглядывая её.

Положа руку на сердце, отметил вдруг он, не такая уж она, оказывается, и дурнушка. А если уж совсем честно, то очень даже ничего... Губы такие… Верхняя – чувственно изогнутая, нижняя – соблазнительно припухшая. Да, губы зачётные. Однако какого чёрта? Плевать на её губы и всё прочее, одёрнул он себя.

Она взмахнула длинными ресницами и уставилась на него в полнейшем изумлении:

– Почему ты так говоришь? Я ничего не просила. Он сам…

– Угу, невиноватая я, он сам пришёл, – хмыкнул Максим.

– Но это правда!

– Конечно! Папа же у нас – добрый самаритянин, обожает делать подарки бедным сироткам. Миленькая, кстати, маечка, – он нагло уставился на девичью грудь, самодовольно подмечая про себя, как порозовели её щёки. – Были б ещё формы… у тебя какой размер? Первый? Нулевой? У, как мы засмущались… Ещё скажи, что ты до сих пор девочка.

Теперь уж она густо покраснела, обхватила себя руками и потупила взгляд, но затем тихо промолвила:

– Это не твоё дело.

– Да, – вздохнул он, – тут ты права. Мне абсолютно пофиг, девочка ты или не девочка. И можешь не зажиматься. Было бы что там прятать. И было бы на что смотреть. Плоскодонки меня не интересуют, так что расслабься.

Здесь уж он кривил душой, и намеренно. Грудь у неё была вполне: небольшая, но аккуратная и упругая, как раз в его вкусе, но ей знать об этом не стоило.

Руки она не убрала, но голову вскинула. Посмотрела ему прямо в глаза и спросила с надрывом, будто вот-вот расплачется:

– За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе плохого сделала?

– Ты? Мне? Плохого? Ты себя-то послушай. – Он вместе со стулом наклонился вперёд. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла. – Ты кто такая? Дура. Что ты мне, в принципе, можешь сделать? А я вот могу очень легко жизнь твою жалкую превратить в кромешный ад. Ты ещё горько пожалеешь, что выползла из своего Задрищево, что растрезвонила всем про папочку-губернатора. Поверь, я так и сделаю, если ты только сунешься в мою школу. Даже не сомневайся. И не я один, кстати. Все до единого в школе будут тебя травить. Там с тобой даже разговаривать никто не станет, потому что западло. Ну разве что скажут, какая ты уродина, чмошница и всё в том же духе. Так что как угодно проси отца, чтобы он устроил тебя куда-нибудь в другое место. Но чтобы в моей школе ноги твоей не было, въехала?

В глазах у неё стояли слёзы, отчего синева казалась ещё более яркой, насыщенной, даже какой-то пронзительной. Максим аж смутился – не перегнул ли палку? Но тотчас взял себя в руки. Ничего, от пары «ласковых» ещё никто не умирал, а вот если всё же она заявится в их гимназию, тогда ей действительно придётся туго.

«Будем надеяться, что у неё хватит ума отговорить отца», – сказал он себе.

На следующий день, сразу после уроков, Максим поехал к Ренату Мансурову. Туда чуть позже обещали подтянуться и остальные из их компании: Никита Лужин – попросту Ник, Кирилл Ладейщиков и неразлучное трио – подружки Вика, Кристина, Диана.

– Максим! Ты куда? Ты разве домой не едешь? – окликнул его Тёма, когда тот прошёл мимо отцовского кадиллака, поджидавшего братьев у ворот гимназии. – Ну ты к семи-то вернёшься? Отец просил…

– Отвали, малой, – отмахнулся от него Максим и направился к серебристому Таурусу Мансуровых.

Отец просил! Пошёл он со своими просьбами! Пусть Тёмочка радует его присутствием и безупречным поведением, а Максим участвовать в этом фарсе не собирается. С какой стати? Он даже и деньги-то его, так невзначай подсунутые, не взял. Оставил утром так же, невзначай, на столе в отцовском кабинете. Так что пусть в свой театр играют без него.

Мансуровы – отец и сын – жили в том же коттеджном посёлке, только через две улицы. После смерти жены отец Рената так и не женился, предпочёл с головой уйти в бизнес – он владел сетью супермаркетов. Сколько помнил Максим, тот вечно жаловался на всё подряд: на нерадивых поставщиков, на маленькую прибыль, на всякие проверки, на налоги. Не просто жаловался, а с горечью заверял, что работает в убыток и вот-вот разорится, открывая тем временем по всему городу новые точки.

Дома хозяин семейства появлялся ближе к ночи, оставляя сына на попечение домработницы, но той обычно тоже не доищешься.

Ренат, может, и маялся с тоски в огромном пустом доме, но зато у них никогда не возникало вопросов, где бы устроить вечеринку.

Вскоре после прихода Максима появились Кирилл с Ником, а затем подошли и девочки. Кристина тут же, прильнув, приобняла его.

– Блин, сушняк давит, – облизнул Максим пересохшие губы. – Есть вода?

– Я принесу, – вызвалась Кристина.

Через пару минут она вернулась с бутылкой ледяной минералки.

Максим жадно припал к горлышку и в два глотка выпил почти половину.

– Ну что? – спросил Ренат. – Она точно будет учиться у нас?

– Кто? – встрепенулась Кристина Фадеева.

– Колхозница Макса, – захохотал Мансуров.

– Фууу, – протянули девочки.

– Ну, я её вчера малость прессанул, может, одумается… – Максим пересадил Кристину к себе на колени.

– А если нет – устроим ей тёплый приём, – ухмыльнулся Ренат.

– Горячий! – подхватил Кирилл, вызвав дружный хохот.

– И не жалко тебе будет бедняжку? – промурлыкала Кристина Максиму, выгнув спину.

– Жалко, жалко, – ответил тот бездумно, увлечённый совсем другими ощущениями.

Запустив руки под кофточку Кристины, он оглаживал её плоский живот, тонкую талию.

Затем, не сговариваясь, оба вышли из комнаты Рената под понимающие, многозначительные смешки и напутствия.

Домой Максим вернулся лишь в десятом часу. Обнаружил, что территория перед домом сплошь запружена чужими машинами. Ясно – званный ужин в честь новоявленной дочери в полном разгаре.

И правда из гостиной доносилось монотонное журчание голосов, позвякивание посуды, тихие смешки.

Сначала Максим думал подняться к себе, но в последний момент поддался внезапному порыву, шальной, случайно залетевшей мысли и, широко распахнув двустворчатые двери гостиной, шагнул в ярко-освещенный зал с громким возгласом: «А вот и я!».

Гости, навскидку человек двадцать, тотчас смолкли и все как один уставились на него с неприкрытым изумлением.

Никто Алёне не рассказывал о том, как трудно вливаться в чужую семью.

Да, отец ей родной, но ощущение, что она здесь чужая, лишняя, никому не нужная, не ослабевало, а наоборот лишь крепло.

Даже с отцом, к которому Алёна тянулась всей душой, общение давалось нелегко. Причём обоим. Но он во всяком случае ни разу не выказал к ней недоброго отношения, напротив – подарки делал, старался узнать её поближе, время уделял, пытался ввести в свой круг. И самое главное – беспокоился о ней. А ведь раньше о ней никто не беспокоился, ну если не считать бабушку с дедом, но тех уже давным-давно нет на свете.

И вот теперь отец, её папа, такой красивый, умный, важный и занятой, заботится о ней. Спрашивает постоянно, не надо ли чего, что бы её хотелось и готов, очевидно, купить всё, что она ни пожелает.

Алёна отнекивалась, неудобно ведь. Да и вообще не в вещах дело. Но отец всё равно одаривал и одаривал. Вот так, неожиданно, у неё появилось всё, о чём она и не мечтала: красивая одежда, модный телефон, планшет, компьютер. Это трогало до слёз. И хотелось непременно сделать ему в ответ что-нибудь очень хорошее, но что – она не знала.

На следующий день после её приезда, Нина, ассистентка отца, по его поручению отвезла Алёну в салон. Там было так красиво и дорого, что она лишний раз выдохнуть боялась.

Однако её приняли как британскую королеву – постригли, что-то сделали с бровями, отчего, густые и чёрные от природы, они теперь выглядели изящно, точно нарисованные. Маникюр она пережила спокойно, но педикюр её здорово смутил. Ну а во время манипуляций с лицом Алёна чуть не уснула.

После салона всё та же ассистентка покормила её в ресторане. Правда, от цен в меню пропал аппетит, да и еда, если уж честно, не слишком впечатлила.

– Как тебе салат с рукколой? – спросила Нина.

Алёна пожала плечами, постеснявшись ответить, что салат и всё остальное – так себе. Хотя подмывало вставить, что сама бы она приготовила вкуснее.

После обеда Нина неожиданно привезла её к обычному многоквартирному дому сталинской постройки.

– Мы тут зачем? – удивилась Алёна, оглядывая двор колодцем.

– Дмитрий Николаевич велел отвезти тебя к Лилии Генриховне.

– Кто это? Зачем мне к Лилии Генриховне?

– О-о, – протянула Нина, – эта старая ведьма всю жизнь проработала диктором на радио, ещё в советское время. Старая школа. Потом уже учила других дикции и орфоэпии, ну это как правильно ставить ударение в словах. Слышала, у неё даже безграмотный за три месяца начинает говорить, как выходец из высшего общества.

Алёна покраснела, уловив посыл.

– Я так плохо говорю, да?

– Ну… с ударениями у тебя кошмар, это точно. Вот что это за слово – зво́нит? Звони́т же! Ну и говор какой-то… странный, в общем. Да и в целом, она тебя подтянет по русскому.

Лилия Генриховна оказалась суровой на вид старухой, передвигающейся по тёмной, захламлённой квартире в инвалидном кресле.

Встретила она Алёну без особой радости, но и неприязнь тоже не выказывала. Сухо позвала за собой в гостиную, а Нине велела заехать часа через три.

Занимались они за круглым столом, прикрытым тяжёлой тканевой скатертью, отороченной бахромой.

Вообще, Алёна теперь поняла, почему Нина назвала старуху ведьмой. Та была совершенно нетерпима к ошибкам, раздражалась чуть что, гневно сверкая глазами, ну и с выражениями не церемонилась. Ещё и кот у неё водился, чёрный, без единого пятнышка. Разлёгся рядом на стуле и смотрел надменно и злобно.

Так что после трёхчасового занятия Алёна чувствовала себя буквально выжатой.

Зато вознаграждением стал ужин с отцом, наедине.

Заведение было таким же помпезным, как и то, куда днём возила её Нина, но еда вкуснее, во всяком случае, ничего экстравагантного – мясо на углях, свежие овощи. И хотя то и дело за тсолом повисало неловкое молчание, этот вечер всё равно запомнился ей как самый прекрасный за всю её недолгую жизнь.

Отец сначала задавал дежурные вопросы, не смотрел в глаза и держался напряжённо.

Она же наоборот, несмотря на чувство неловкости, вовсю старалась разрядить обстановку, сблизиться с ним, рассказывала про всё подряд, что в голову взбредёт. Особенно разошлась, когда делилась впечатлениями о старухе-дикторше. Отцу, видать, были знакомы её ощущения, потому что он ожил, заулыбался.

А потом случился конфуз – она нечаянно опрокинула бокал вина и багровые капли попали на его брюки.

Алёна ужасно расстроилась и, пытаясь промокнуть салфеткой пятна, запричитала:

– Ой, папа, папочка, прости! Я такая неуклюжая...

Он вдруг не рассердился, наоборот – улыбнулся даже. После этого инцидента напряжение его как будто спало, и взгляд он больше не отводил, и разговор пошёл как по маслу. Они и смеялись, и болтали. Пока не вернулись домой…

Дома папа сразу стал неуловимо другим. Замкнутым, отстранённым.

Жанна Валерьевна и вовсе, как показалось Алёне, посмотрела на неё с ненавистью. Папина жена её, в общем-то, не обижала, но обращалась свысока. Практически с ней не разговаривала, а когда и случалось такое – буквально цедила сквозь зубы. Алёна кожей чувствовала неприязнь мачехи и не знала, как себя с ней вести, чтобы не раздражать ещё больше.

Да и Артём хоть и спросил довольно миролюбиво, как прошёл её день, всё равно неосознанно чувствовалось – относился к ней тоже плохо.

Но хуже всего дела обстояли, конечно, с Максимом. Они, Жанна Валерьевна и Артём, хотя бы старались делать вид, что терпят её. Максим же открыто высказывал всё, что на уме.

А самое обидное – ей-то он почему-то нравился. Необъяснимо. Вопреки. Вот нравился и всё тут. Она даже рисовала его! Но устыдившись, спрятала скетчбук подальше.

Если бы он не был её братом, она бы, наверное, грезила о нём. Хотя влюбиться в такого – это беда. Это катастрофа. Ясно сразу.

В любом случае, его ненависть ранила больнее, чем презрение Жанны Валерьевны и неприязнь Артёма. Почему-то очень сильно, прямо до боли не хотелось, чтобы он так к ней относился. Хотя, понимала сама, иначе и быть не могло. И на то есть тысячи причин. Начиная с того, что папа изменил его матери с её матерью, и теперь Алёна – живое тому напоминание. И заканчивая простой, но жестокой правдой – кто он, и кто она. Небо и земля. Принц и нищая. Красавец и страшилище.

Ну, нет. Страшилищем она всё же не была. В детдоме, например, за ней ухлёстывал Чусов и утверждал, что в жизни не видал таких, как она. Но… рядом с Максимом она почему-то чувствовала себя совсем невзрачной.

А ещё, несмотря на его злость, грубость и ершистый нрав, она не ощущала в нём настоящей, продуманной жестокости, от которой истинный циник получает садистское удовольствие. Он просто казался человеком, который с чего-то вдруг решил, что терять ему нечего, а потому готов очертя голову лететь вместе со всем миром в тартарары.

Однако лучше не думать о нём, говорила она себе. Хотя не так-то легко это давалось. Даже совсем нелегко. Мысли лезли сами собой. Поэтому надо как-то отвлечься, решила она.

Старуха-дикторша спрашивала её, какие книги Алёна читала и читает. Вот где стыд-то!

Вообще, она читала, конечно, в прошлом году кое-что из программы. Тургенева… Достоевского… Куприна… ну и всё. Школьные учителя её всегда жалели и особо не спрашивали.

А вот Лилия Генриховна разразилась такой уничижительной речью, что Алёна готова была сползти под стол. В общем, старуха велела ей читать. Много и постоянно. А ещё слушать аудиокниги. А лучше всего – одновременно читать и слушать. Накидала ей длиннющий перечень книг, обязательных к прочтению. "Буду, – сказала, – спрашивать". 

Алёна достала из сумки список «маст-рид» и отправилась в отцовскую библиотеку.

Начать Алёна решила с Цвейга, благо папина библиотека оказалась на редкость богатой.

И неожиданно увлеклась. Нет, увлеклась совсем не то слово. Никогда прежде книга не действовала на неё так, что внутри всё болело, что от эмоций в груди камнем стоял ком. Глотая новеллу за новеллой, она совершенно потеряла счёт времени.

А потом пришёл он. Максим. Она с утра, с самого завтрака его не видела. Думать-то о нём она думала, но встречаться боялась. Особенно наедине. И, очевидно, не зря.

Какие он гадости ей говорил! Как больно ранил! Ещё и угрожал.

Однако пусть она тысячу раз будет дурой, но глядя в его глаза, всё равно видела совсем другое. Отчаяние, злость, даже ярость. Но вот такие похабные, жестокие слова говорят ведь с другими глазами. С холодными, самодовольными, безнаказанными…

Хотя откуда ей знать наверняка? Всё равно ясно одно: он её ненавидит и презирает. Даже неважно почему. Главное, что так есть и это надо как-то принять, как-то с этим свыкнуться. Только вот как?

***

На следующий день Лилия Генриховна снова терзала её, да ещё и не три часа, а почти четыре. Нина встала в пробке и приехала за ней на сорок минут позже.

Обессиленную Алёну – старуха будто выкачала из неё все соки – Нина снова завезла в знакомый уже салон. На вечернее мероприятие следовало явиться при полном параде. И девочки из салона постарались на совесть. Казалось бы, макияж, укладка и всё… А себя Алёна едва узнала.

– Ты поменьше говори, побольше улыбайся, – напутствовала её Нина. – Если спросят – отвечай да, нет, не знаю. В разъяснения не вдавайся – опозоришься. И Дмитрия Николаевича опозоришь. А улыбка у тебя красивая. Так что ею и сверкай. И вообще, народную мудрость знаешь? Молчи – за умного сойдёшь. Реально так и есть.

Алёна и молчала. Очень не хотелось папу позорить. На вопросы и реплики кивала, ну, от силы отвечала «да» или «нет», если уж совсем не отвертеться. Ну и улыбалась во весь рот, как присоветовала Нина.

Стол изобиловал яствами, но Алёна поначалу не могла себя заставить и кусочка проглотить. Переволновалась очень. Столько внимания!

Правда, журналисты её уже одолевали раньше, но тогда всё иначе было. Над ней не висел страх опозорить отца. А тут эти вилки… Как в них разобраться? Потом сообразила наблюдать за Жанной Валерьевной и копировать за ней – та сидела справа. Вроде худо-бедно справлялась. Хотя, конечно, напрягал её этот вечер неимоверно. Вопросы, вроде и доброжелательные, а с каверзным подтекстом. Улыбки фальшивые. Взгляды эти вокруг любопытные, острые и ждущие, как будто все так и выискивали в ней изъян или надеялись на какой-нибудь прокол.

На ум неотвязно лез фильм «Собачье сердце», а конкретно – момент, где старик-профессор представлял на суд зрителей Шарикова. Вот этим Шариковым она себя и ощущала.

Затем какой-то парень в очках, молодой ещё, но с глубокими залысинами, подсел к ней. Улыбнулся широко, затем поинтересовался:

– Алёна, а расскажите о своей маме. Эта история всех так тронула. Уверен, и мне, и каждому будет интересно узнать о ней побольше. Кто она, чем занималась, как они познакомились и вообще…

Вопрос был не по сценарию, но Руслан Глушко предусмотрел подобное и подготовил варианты ответов. Алёна и повторила:

– Мама была просто хорошим человеком. Не прошло и года, как она умерла, поэтому, простите, говорить на эту тему мне ещё очень больно.

Однако журналиста это не устроило. Несмотря на приветливый тон, взгляд его был цепким и холодным.

– Я всё понимаю и выражаю сочувствие, но… Разве не лучше ли будет в память о ней как-то раскрыть её образ?

Образ! Ведь он прекрасно знал и про то, что мать спилась (кто ж не знал?), и про то, что на человека уже еле походила, а всё равно настырно лез…

Алёна растерялась, не зная, что ответить. Заметила, как рядом напряглась Жанна Валерьевна, как помрачнел отец, недобро глянув на назойливого парня.

– Ну же? – не отставал он, скаля в улыбке мелкие зубы. – Разве вам нечего сказать о своей маме, ведь вроде такая история…

Но в этот самый миг дверь резко распахнулись, явив гостям Максима, весёлого, расхристанного, с лихорадочно горящими глазами и кривой улыбкой на губах. Русые вихры торчком. Белая школьная рубашка выправлена из брюк, ворот распахнут почти до неприличия.

– А вот и я! – провозгласил он во всеуслышание.

Скопище народу, в том числе и с камерами, его ничуть не смутило. Он развязно продефилировал прямиком к столу, потребовал потесниться и сел напротив Алёны. Специально, конечно. Прожёг взглядом, почему-то абсолютно чёрным и каким-то настолько бесшабашным, что это аж пугало.

– Ну, лисичка-сестричка, велкам ту хоум. – Максим взял рядом стоящий бокал с вином и по-гусарски испил до дна.

– Очень интересно, – хихикнул всё тот же репортёр. – Скажите, Максим, а вот вам лично как вся эта давняя история…? Ваша ведь мама…

Алёна внутри вся сжалась, Максим же явно нехотя оторвал от неё взгляд, лениво и даже с раздражением осмотрел журналиста.

– Ты кто? – спросил.

– Роман Мясников, телеканал семь плюс тв. Новости сегодня, – затараторил парень. – Так как вы относитесь к этой…

– Отвали, лысый. Бесишь, – грубо оборвал его Максим и снова вперился взглядом, в котором дьявольски горела сплошная чернота. – Весь этот бал для тебя? Круто, чо… А оркестр где? Где фанфары? Ну, как же так? Не порядок.

Алёна видела, как смущённо притихли все гости. Даже наглый журналист не рисковал больше лезть с вопросами ни к Максиму, ни к ней, ни вообще к кому-либо.

Папа же сидел за столом неподвижно, и лицо его казалось белее мела.

Ну а Максим, совершенно не заморачиваясь по поводу приборов, прихватил канапе с двухэтажного блюда прямо руками, отправил в рот, а затем вздохнул:

– Надо исправлять ситуацию.

– Чт… что ты собираешься сделать? – зашипел, отмерев, папа.

– Сказал же – исправлять ситуацию, – с недоброй ухмылкой повторил Максим. – В конце концов, ты же сам вчера волновался, что я давно не занимался музыкой…

На этом он поднялся из-за стола и прошагал расхлябанной походкой в дальний конец гостиной, где белел огромный концертный рояль.

Алёна с самого начала поглядывала на инструмент с тайным восхищением, но думала почему-то, что стоит он здесь исключительно для красоты.

Однако Максим привычным движением откинул крышку, уселся на банкетку, небрежно пробежался по клавишам, а потом вдруг заиграл. К её изумлению, он не просто бряцал по клавишам, а именно играл. По-настоящему!

Музыка разорвала повисшую тишину, впечатляя своим стремительным напором, дерзостью, вызовом, даже агрессией. И всё же это была музыка, причём пробирающая до мурашек.

Потом он запел. А уж этого Алёна тем более никак не ожидала. И пел-то хорошо! Даже удивительно хорошо. Голос у него с хрипотцой, но сильный, и тембр красивый. Вот только песня его шокировала всех, конечно…

– Да, я буду пиратом, гадом.

Всех поставляю раком, задом.

Будет чёрным знамя, знамя.

Ты не жди меня мама, мама. *

Первым очнулся от ступора отец. Вскочил с перекошенным от гнева лицом, стремительно пересёк зал, вцепился в плечо Максиму и уволок прочь.

Алёна воспользовалась переполохом и тоже ускользнула из гостиной. Проходя по коридору к себе, услышала из комнаты Максима отцовский голос.

– Чёртов ублюдок! – орал папа. – Думаешь, я буду это терпеть? Думаешь, это сойдёт тебе с рук? Ты давно выпрашиваешь, чтобы тебя отослали. Так вот, считай, выпросил.

– Да плевать, – отвечал тот.

«Куда отослали?» – озадачилась Алёна.

Ну а "чёртов ублюдок" и вовсе никак не вязался с её папой. Он всегда такой сдержанный, культурный, а тут… И вообще, разве так сыну говорят?

Затем Алёна услышала за дверью приближающиеся шаги и быстрее заскочила к себе.

После того, как уехали гости, она вновь спустилась вниз. Отца нашла в кабинете, тот сидел за столом, дымил сигарой и цедил из пузатого бокала янтарную жидкость.

На Алёну взглянул устало, но кивком разрешил войти.

– Тебе плохо, папа? Вечер прошёл не так, как надо? – робко спросила она.

– Определённо, – вздохнул он. – Не смотри так, твоей вины тут нет. Всё этот паршивец. Давно пора отправить его в какой-нибудь закрытый пансион, а то стал совершенно неуправляемым. Да эта сразу в слёзы… Вот что мне с ними со всеми делать?

Алёна догадалась, что под «этой» папа имел в виду Жанну Валерьевну.

Повисло молчание. Алёна силилась понять отца, но всё равно не понимала – как можно за выходку, пусть даже и скандальную, отсылать своего ребёнка? По сути, выгонять из дома, пусть даже не на улицу.

– Папа, – начала она, не зная, как выразить свою просьбу.

– Да, говори. – Он сделал глоток из бокала и вопросительно воззрился на Алёну.

– А можно я пойду учиться в обычную школу?

– С чего это? – удивился он. – Эта гимназия – лучшая в городе. После неё сможешь в универ... Та-а-ак. Это ведь он тебе внушил? Паршивец этот? Что он тебе сказал? Угрожал?

Алёна молча покачала головой, но не смогла выдавить из себя ни слова. Врать она не умела. Во всяком случае папе она не смогла бы солгать.

– Глупости всё это. Пойдёшь учиться в гимназию, а этот подонок пусть только попробует вякнуть. Ты, главное, мне сразу говори. А я уж с ним разберусь.

Настаивать Алёна не смела, но на душе стало совсем тягостно от гнетущего, недоброго предчувствия.

Эта идиотка так ничего и не поняла! А ведь он же прямым текстом сказал, что за жизнь её ждёт в гимназии. Ещё и отцу нажаловалась. Хотя чему тут удивляться после потока её откровений для прессы?

Отец в воскресенье целый час своего бесценного времени посвятил ему. Распинался, какой Максим гад, подонок и сволочь. Как опозорил семью в пятницу перед целым светом. Как посмел угрожать бедной девочке. И далее по списку.

Ну и ожидаемое резюме: ещё один проступок, даже нет, проступочек – и с вещами на выезд.

Этим закрытым пансионом он его пугал второй год. Или третий. Однако все угрозы Максим пропускал мимо ушей, а вот мать реагировала болезненно, рыдала горючими слезами, пока отец не сдавался: «Хорошо, но это был последний раз». Пятничный демарш вновь был строго объявлен «последним разом».

Но всё это мало волновало Максима. Гораздо хуже, что эта деревенская дура всё-таки пойдёт в его школу, в его класс.

«Ну что ж, – раздражённо выдохнул он, – сама напросилась. Пусть теперь пеняет на себя».

В понедельник он даже не поехал в гимназию с отцовским водителем, зная, что и она будет там же. Вместо этого с утра пораньше рванул к Ренату и до школы добирался в мансуровском Таурусе.

У школы их уже поджидала родная компания.

– Ну что? Где она? – спросили чуть ли не хором. В глазах каждого – знакомый злой азарт.

– Едет, – буркнул Максим, точно и не зная, что больше его тяготит: неизбежное и скорое появление этой дуры или уготованный ей приём.

Пока стояли на крыльце, он то и дело поглядывал за ворота, высматривая чёрный кадиллак. Однако водитель, как ни странно, опаздывал. Они и в класс уже зашли, а её всё не было.

– Макс, зацени! – Кристина Фадеева, растопырив пальчики на правой руке, показала ему и заодно всем колечко из белого золота с крупным бриллиантом. – Мать свою вчера раскошелила.

– Шикарно, – одобрил Максим, взглянув лишь мельком.

Зато девчонки тотчас её облепили со всех сторон.

– Оу! Красота какая!

– Крис, кольцо офигенное!

– Мне бы мать такие подарки делала ни с того ни с сего, – мечтательно вздохнула Вика.

– А кто сказал, что ни с того ни с сего? – усмехнулась Кристина. – Я его, можно сказать, заработала.

– То есть? – хихикнули подружки. – Дома полы помыла вместо домработницы?

– Пфф. Короче, слушайте и учитесь, – заговорщически начала Кристина. – Викуля, помнишь, я говорила, что стала замечать, как мать повадилась пару раз в неделю куда-то ездить среди дня? Часа на три-четыре, иногда и дольше. Спросила её как-то в очередной раз, куда, мол, поехала. А она наплела что-то про салон. А я-то знаю, в какой она всегда ездит. Позвонила им – и точно, не было её там. Ну а вчера я просто взяла такси и проследила. И вуаля: мамочка-то, оказывается, шашни завела с каким-то типчиком. Сидели в кофейне на Карла Маркса, чирикали и так мило за ручки держались.

– Ну ты Шерлок Холмс! – восхищённо протянула Диана.

– Так вот, мать возвращается, а я её встречаю с улыбкой. Где была, спрашиваю. Она нагло врёт, что у своего стоматолога. А я ей с улыбкой: «А стоматолог твой случайно не в кофейне на Карла Маркса принимает?». Надо было видеть её лицо! Короче, чтоб я отцу ничего не рассказала, она отчехлила мне на вот это колечко.

– Так ты теперь за отцом проследи. Вдруг ещё что обломится, – хмыкнул Максим.

– Ну а что такого? – вскинулась Кристина, уязвлённая его насмешливым тоном. – Какого чёрта она с непонятным мужиком крутит, пока отец бабки зарабатывает? Вот что ты так смотришь? А если бы ты свою мать застукал с каким-то левым мужиком? Что бы ты сделал?

Максим не стал отвечать – о такой ерунде, да ещё в сослагательном наклонении, ему даже думать не хотелось.

Он взглянул на время – без десяти девять. А ведь водитель привозил их обычно чуть не за полчаса до начала занятий. Может, всё-таки в последний момент они переиграли и её не будет?

Но надежда, едва затеплившись, тут же погасла.

Дверь аудитории открылась, и в помещение вошла она. Алёна, чёрт бы её побрал! Сделала несколько несмелых шагов и остановилась в нерешительности. Глаза – в пол-лица, а в них сплошной страх.

Разговоры тут же смолкли, и в классе повисла звенящая тишина.

Максим переглянулся с Ренатом, посмотрел на девчонок, на Шилова, на остальных. Все до единого впились в неё хищным взглядом, ощупывая по сантиметру, оценивая и подмечая, куда лучше кусать. Подобрались, оскалились. Даже сам воздух в аудитории как будто стал другим, тугим, трескучим.

Дура, ещё и показывает всем, как ей страшно, с досадой подумал Максим. Теперь ей точно несдобровать.

– Никак сеструля Явницкого пожаловала, – первым подал голос Шилов, покосившись на Максима. Бэшки загоготали.

Кристина Фадеева тут же, не сводя с неё насмешливых глаз, подплыла к Максиму, взяла под руку.

– О, Макс, это и есть та самая доярка, про которую ты рассказывал?

– Угу, – буркнул он.

– Нууу, Макс, не такое она и страшилище, как ты говорил, – протянула Вика, обходя её кругом. – Мне вот не страшно, ничуть, противно – да, но не страшно…

– Эй, доярка, – крикнул Кирилл Ладейщиков с дальней парты, – повернись задом, заценим тебя со всех сторон.

– Ага, – поддакнул Ник, – покажи-ка нам ж**у, может, хоть она у тебя получше, чем табло.

Класс дружно грохнул в едином протяжном хохоте.

– Алё, колхоз, – выступила Кристина Фадеева, – ты оглохла или как? Давай, давай, крутись на месте, очень хочется тебя разглядеть как следует. – Потом повернулась к Максиму и спросила с усмешкой: – Она тупая? Или непослушная?

Затем Кристина обернулась к классу:

– Ну что, мальчики? Будем дрессировать собачку?

Все одобрительно загудели, зачмокали. Кирилл Ладейщиков встал из-за парты и подал знак Никите Лужину. Тот ухмыльнулся и тоже приподнялся.

Но Максим, угадав их намерения, опередил обоих – убрал руку Кристины и сам двинулся к доске.

Да что же ты за дура такая, думал. Какого чёрта дразнишь всех своим перепуганным видом?

Она, вцепившись в сумку и прижав её к груди, смотрела на него в ужасе и пятилась, пока не упёрлась спиной в доску.

Подойдя совсем близко, он остановился, буквально в шаге. Чувствовал, как за спиной все замерли в ожидании шоу.

– Я же тебя предупреждал, дура.

Она смотрела на него, словно затравленный зверёк.

– Пшла вон отсюда.

Она отлепилась от доски и вылетела из аудитории. Класс разочарованно простонал.

– Макс, зачем ты её прогнал? Надо было сперва преподать ей урок дрессировки, – скисла Кристина. – Или вот Ник с Киром бы…

– Явницкий такое шоу слил… Пожалел сестрёнку, да, Явницкий? – хмыкнул Шилов.

– Запомни Шило: она мне не сестра. Это раз. Я вообще никогда никого не жалею. Это два. А шоу сам себе устраивай. Или башляй. За просто так тебя никто здесь развлекать не обязан. Всёк?

– Как скажешь, – усмехнулся Шилов.

Спустя пару минут эта дура снова вернулась в класс, но уже в сопровождении Аллочки.

– Ребята, с сегодняшнего дня с вами будет учиться Алёна Рубцова, она...

– Да, знаем, знаем, – перебила её Кристина, – познакомились уже.

– А, ну хорошо, – улыбнулась Аллочка. – Проходи, Алёна, садись на любое свободное место.

Но она продолжала стоять у доски, как вросла.

Свободных мест в классе было предостаточно, но совсем пустых парт – ни одной. Многие просто предпочитали сидеть по одиночке. Лишь некоторые занимали парту вдвоём, вот как Максим с Кристиной.

– Алёна, ну что ты? Смелее, – подбодрила её Аллочка. – Садись вон к Никите.

– Даже не смей! – встрепенулся Ник.

– Лужин, – выкатила на него глаза классная. – Это что ещё за фокусы?

– Я не буду с ней сидеть. Не выношу запах навоза.

– Лужин! – вскричала Аллочка, но дальнейшие её слова потонули в дружном хохоте.

А потом вдруг подал голос Шилов:

– А пусть ко мне садится.

– Эй, Шило, смотри, запахи имеют свойство впитываться. Не провоняй там, – крикнул ему Ладейщиков.

Аллочка взглянула на Шилова с благодарностью.

– Садись, Алёна, к Стасу.

Та послушалась. Под улюлюканье и смешки прошла к парте Шилова и села рядом.

– А с тобой, Максим, я хочу поговорить после урока.

– Опять? – скривился Максим.

– Что-то вы, Алла Геннадьевна, слишком часто стали оставлять Макса после уроков для так называемых бесед, – подала голос Кристина. – Это навевает подозрения.

– Ты о чём, Фадеева? – вытаращилась на неё Аллочка. – Что за намёки?

Но Кристина молча смотрела на классную и ухмылялась, заставляя ту ещё больше нервничать.

Максим улыбнулся подруге и легонько сжал под партой её коленку.

После урока он всё же задержался. Хотя примерно представлял себе, о чём пойдёт речь.

– Максим, почему ты позволяешь своим одноклассникам обижать твою сестру?

– Нет у меня никакой сестры, ясно?

– Ну как же… Максим, как ты мог спокойно терпеть, когда твои друзья такое говорили о девушке? Ведь у тебя, я знаю, среди них авторитет… Стой… Я, кажется, поняла... Неужели… неужели они это делали по твоей просьбе?

– Да, – равнодушно ответил он.

Ему не нравилась Аллочка. Как женщина, как учитель, как человек. Ничего такого уж плохого, в принципе, она не делала, но отчего-то раздражала безмерно. Он считал её глупой и, что ещё хуже, назойливой и инициативной – жуткая смесь.

А заметив, как легко та выходила из себя, как бурно реагировала на двусмысленности, забавлялся этим чуть ли не каждый урок. Иногда «шутил», заставляя её краснеть, а порой говорил совершенно жестокие, циничные вещи. Но всё это было в прошлом году.

В одиннадцатом классе бывшие забавы почему-то утратили для него привлекательность и остроту. Аллочку он почти не трогал, лишь когда она сама цеплялась, грубил. А вот сейчас захотелось вдруг её шокировать. И получилось.

С минуту она оторопело таращилась на него, округлив глаза. Затем тряхнула кучерявой головой:

– Не могу поверить. У меня просто это не укладывается в голове. Есть ли вообще предел твоей гнусности?

Затем она отошла к окну и, выдержав паузу, сухо сказала:

– Я хочу поговорить с твоим отцом.

– С ним все хотят поговорить, – хмыкнул Максим.

– Я прекрасно знаю, – взволнованно говорила Аллочка, вцепившись руками в подоконник, – что он – занятой человек, но прежде всего, он – отец и он должен знать…

Максим взглянул тоскливо на её спину и вышел из класса, не дослушав.

В кабинет истории Максим явился за пару минут до звонка. Ещё из коридора уловил крики вперемешку с хохотом, а когда открыл дверь, его чуть не сшибла с ног Алёна. Вылетела опрометью и помчалась куда-то по коридору.

Он успел лишь заметить, что её лицо было испачкано в какой-то белой субстанции.

– Что было? – спросил он, проходя на место.

– Да, пощипали немного доярку, – хихикнул Никита Лужин.

– А потом решили показать, как мы ей рады, – добавил Кирилл Ладейщиков. – Девчонки пирожное для неё купили в столовке, угостили... только она не оценила наше гостеприимство.

– Короче, давайте без фанатизма, а? – повернулся Максим к своим. – Руками не будем её трогать, окей?

– Макс, ты же сам хотел, чтобы она от нас свалила поскорее, – резонно заметил Кирилл. – Или уже не хочешь?

– Хочу, но можно же и без рук.

– Неее, без рук неинтересно, – протянул Ник.

– И неэффективно, – добавил Ренат. – А так, может, уже завтра её не будет. Если сделаем всё, как задумали.

– В смысле?

– Идея Крис, – Ренат подмигнул Кристине. – Пусть она и рассказывает.

– Да всё гениальное просто, – просияла она. – У нас же шестым физ-ра. Вот сразу после урока и подловим её прямо в раздевалке. Подгадаем момент, когда она переодеваться будет. Только она форму снимет, мы юбку и блузку заберём, и вас запустим. Позабаааавимся! И никто нам не помешает. Можно будет вот что…

Но Кристина не договорила – в класс вошёл историк. Практически вместе со звонком. А минут через пятнадцать после начала урока к ним пожаловал и сам директор. Завёл в аудиторию Алёну, уже умытую, причёсанную, с покрасневшими глазами, и молча удалился.

Максима даже удивило: как же так, что он даже никому ничего не стал выговаривать? Или она не пожаловалась? Прямо поразительно – совсем на неё непохоже. То у неё тёплая вода под языком не держалась, а то вдруг такая сдержанность. Хотя, может, её просто запугали?

Алёна сидела за второй партой в первом ряду у прохода. Прямо и неподвижно, будто кол проглотила. Максим с Кристиной занимали четвёртую в среднем ряду, и со своего места он прекрасно видел её в профиль.

В открытую на неё, конечно, не смотрел, лишь время от времени украдкой поглядывал, слушая вполуха трёп Кристины.

Она, вообще, дышит? Оцепенела? Сильно ли её обидели? Пощипали, блин…

Зная Лужина, под этим «пощипали» можно было предположить что угодно. Да, чёрт, она сама виновата, говорил себе Максим. Захотела красивой и лёгкой жизни? Так получай! Но сердце отчего-то всё равно свербело.

На перемене между четвёртым и пятым уроком Максим поймал её в коридоре. Ухватил за локоть, она вздрогнула, дёрнулась, но держал он крепко. Грубо оттащил в сторону.

Гвалт стоял невообразимый – чёртовы семиклашки ордой носились по этажам с дикими воплями, поэтому пришлось наклониться к ней совсем близко, буквально чуть ли не в ухо орать.

– После этого урока вали домой. А ещё лучше прямо сейчас. Поняла?

– Но у нас же шесть уроков…

– Дура! Делай, как тебе говорят.

– Но я не найду дорогу домой, – залепетала она.

Максим её едва слышал, больше разбирал по губам, отгоняя при этом неуместную, навязчивую и неожиданно волнующую мысль: "Какие же у неё губы... будто для... Ну капец, о чём я думаю?!"

– Отцу позвони, скажи, что заболела. Он водилу пришлёт. Всё, вали давай.

К облегчению Максима она и впрямь не пришла ни на пятый, ни на шестой урок. Учителю сказала, что заболела. Хоть тут ума хватило. Зато остальные выглядели крайне разочарованными – такая забава сорвалась.

– Сбежала коза… Ну, ничего, будет завтра, ещё покуражимся над ней, да, Макс? – спросила Кристина.

– Уже покуражились, – ответил он мрачно. – Короче, амигос, пусть пока живёт. Лучше будем её просто игнорить, чем так…

– Ууу, это скучно, – скривилась Кристина.

– Что, реально жалко стало колхозницу? – удивился Ренат.

– Мне себя жалко, – возразил Максим, пытаясь скрыть за усмешкой смущение. – Она стукнет отцу, и меня точно сошлют. Я просто в пятницу после твоих ништячков выступил слегка перед гостями. Огорчил папу сильно. Он и так мне всё воскресенье мозг клевал. В общем, надо, чтобы отец немного успокоился.

– Ооо, – простонала Кристина, – эти предки вечно лезут в твою жизнь и всё портят. Хорошо хоть я со своей разобралась…

– Макс, а ты же говорил, что твой батя на этой неделе по области поедет, – напомнил ему Ренат.

– Да, в четверг вроде должен отчалить.

– Ну и что? Будем у тебя собираться?

– Можно. Только лучше в пятницу сразу после школы. Мать с Тёмой как раз к деду свалят.

– О! Круто! – просияла Кристина, чмокнув на радостях Максима в щёку.

– А меня? – наклонился к ней Мансуров. – Если б не я, он бы походу зажал вечеринку.

– Да, Ренатик, ты молодец, – Кристина поцеловала и его. А потом и Ника, и Кирилла, лукаво поглядывая при этом на Максима. Но тот уткнулся в телефон – младший опять одолевал его смс-ками. Где ты? С кем ты? Когда домой? Достал!

Вечером, когда Максим вернулся домой, выяснилось, что эта дура и правда разболелась. Затемпературила. Даже врача вызывали.

Тем лучше, решил Максим. Хоть в школе появляться не будет какое-то время.

Алёна и вспомнить не могла, когда в последний раз болела.

Однажды, ещё маленькой, жестоко отравилась грибами, и всё. А так – её никакие вирусы не брали. Даже когда эпидемия гриппа свирепствовала, Алёна хоть бы чихнула раз. Закалилась, привыкнув к холоду, сквознякам и прочим прелестям их захудалой избы.

А тут вдруг заболела. Причём слегла так внезапно.

После разговора с Максимом она позвонила отцу, хотя еле выдавила из себя эти слова, потому что думала, что врёт папе, а этого ей очень не хотелось. А получилось, что и не соврала.

Папа в самом деле отправил за ней водителя, другого, не того, что вёз их утром.

Этот приехал на белом джипе и вообще был весёлый и разговорчивый. Просил называть его дядей Юрой. Алёна улыбалась в ответ на его непрерывную болтовню, но улыбалась через силу. Ей реветь хотелось в голос, а не улыбаться. И знобить её начало ещё в машине.

Сама она списывала всё на пережитый ужас. Но папа разволновался не на шутку – даже по телефону это явственно слышалось – и распорядился насчёт врача. Тот приехал быстро – и получаса не прошло. Осмотрел, смерил температуру, велел лежать и много пить. Какие-то препараты назначил, но список свой отдал Жанне Валерьевне.

До позднего вечера к Алёне в комнату никто не заходил, если не считать Веры, которая заглянула разок – принесла на подносе графин с морсом и стакан. Может, не хотели тревожить, а, может, всем было плевать.  Папы же нет, он на работе, а остальным она кто?

Врач советовал ей побольше спать, но как назло не спалось. Да и как тут уснёшь, когда внутри всё болело нестерпимо?

Не то чтобы она не приняла всерьёз слова Максима, когда он угрожал ей. Очень даже приняла и поверила, но всё равно не ожидала, что всё будет настолько ужасно. Никогда в жизни и ни от кого она не слышала таких отборных гадостей, никогда не встречалась с таким враждебным отношением. И ведь что самое обидное – она же им ровным счётом ничего плохого не сделала. Так почему они её возненавидели с первого взгляда? За что так унижали?

Хотя можно догадаться. Это же он их настроил против неё, Максим. Как бы ни было больно, совершенно очевидно, что это он подговорил весь класс. Одна из них ведь даже прямо так и сказала: «…она не такое страшилище, как ты говорил».

Значит, рассказывал о ней своим, науськивал, натравливал...

Лёжа на кровати, Алёна раз за разом прокручивала утренний кошмар, терзая и без того измученное сердце. И озноб вновь поднимался изнутри, охватывая всё тело. Слёзы струились, противно затекали в уши и никак не останавливались.

Наверное, она могла бы не пойти в ту школу, как-нибудь уж уговорить отца, но ведь Максим будет здесь всегда, рядом. И его ненависть никуда не денется. Он будет всё так же отравлять ей жизнь, мучить, унижать, день за днём. И она ничего не сможет с этим поделать. И терпеть это тоже нет уж сил.

Вечером её навестил папа. Заглянул буквально на пять минут, но сразу стало легче. Ненамного, конечно. То, что произошло в школе, то, как над ней измывались эти золотые мальчики и девочки, по-прежнему давило и сжимало грудь, словно тисками. И казалось, от этого тяжёлого чувства никогда теперь не избавиться.

– В школе тебя не обижали? – спросил папа.

– Нет, – тихо ответила она. Почему-то было стыдно признаться ему, как её сегодня унизили. И просто не хотелось, чтобы он узнал об этом позоре.

– Ты отдыхай. Выздоравливай, – пожелал он и вышел из комнаты.

Почти сразу же к ней поднялась Вера, видать, папа послал. Засуетилась, постель поправила, десять раз спросила, не надо ли чего. Но Алёне ничего не хотелось.

Потом она вдруг снова расплакалась и тут же разозлилась на себя. Сроду себя не жалела, а сейчас так раскисла. Однако никакие самовнушения не помогали. Такой несчастной она давно себя не чувствовала.

Измученная температурой, тяжкими думами, рыданиями, она наконец уснула. Но сон был больной, тревожный, чуткий. И ближе к полуночи, уловив тихий скрип, Алёна проснулась. Испуганно распахнула глаза, и сердце ёкнуло. От волнения или от страха – непонятно.

В освещённом дверном проёме она увидела силуэт Максима. Узнала его сразу и безошибочно.

Он затворил за собой дверь, прошёл в комнату, не зажигая света. Но во дворе ещё горели фонари, и уличный свет неплохо разбавлял темноту.

Максим присел на подлокотник кресла у самой кровати.

Алёна в ужасе смотрела на него, не зная, что ждать. Сердце бухало в груди, а от озноба даже зубы поклацывали. И трясло её сейчас вовсе не от температуры.

В полутьме его глаза казались совершенно чёрными, и невольно хотелось спрятаться от его взгляда.

– Ты как? – поинтересовался он вполне миролюбиво, что уже обескураживало.

Алёна и не знала, что ответить. Как она? Плохо, очень плохо, ужасно, отвратительно. Но зачем ему об этом знать? Позлорадствовать или что?

– Не били тебя? – спросил, не дождавшись ответа.

– Нет, – голос её прозвучал глухо, будто кто-то сдавил шею.

– Хорошо, – кивнул он и отвёл глаза.

Хорошо?! Да её прилюдно с грязью смешали, оскорбили всячески с его подачи. Один из них задрал ей подол юбки, второй – ущипнул за грудь, а потом навалились всем скопом, схватили за руки, прижали к лицу тарелку с пирожным и держали так, пока она не начала задыхаться. Масляный крем забился в ноздри, в рот, залепил глаза. И все при этом хохотали. Это хорошо?!

Безобразные сцены вновь встали перед глазами. Хотелось всё это выкрикнуть ему в лицо, но горло перехватило спазмом так, что даже вдохнуть не получалось. Она закашлялась.

Максим дотянулся до графина с морсом, плеснул в стакан и подал ей.

– Ты простыла, что ли? Или… – он не договорил, но Алёна поняла и так.

Морс был брусничный. Вкусный, в меру сладкий и хорошенько процеженный.

– Или, – сухо ответила она.

Её вдруг осенило, откуда такое беспокойство с его стороны. Он просто испугался того, что перегнул с дружками палку. Испугался, что теперь, когда она заболела, папа может узнать правду и тогда…

Папа ведь сказал, что ещё хоть один промах с его стороны и доучиваться он будет в какой-то закрытой школе. Вот Максим и встревожился, как бы она не сдала его.

Эта простая и очевидная правда почему-то подействовала на неё сильнее, чем его откровенная грубость, жестокость и беспричинная ненависть к ней. Потому что до этого момента она, вопреки всему, всё равно относилась к нему с непонятной даже для самой себя симпатией, а теперь вдруг он стал ей противен. Захотелось сказать ему, бросить этак с презрением, чтобы не беспокоился, что она не выдала его, не нажаловалась отцу и не собирается.

Но, как ни крути, а она всё равно боялась Максима. Потому что знала – от него можно ждать чего угодно. Потому что чувствовала – он из тех, у кого нет внутренних рамок и тормозов, что захочет – то и сделает. А с такими связываться… В общем-то, она уже ощутила, каково с такими связываться.

– Ну ладно, – помолчав, вздохнул он. – Бывай.

Поднялся и вышел.

Болеть, конечно, противно. Особенно с непривычки. Один плюс в этой ситуации –не нужно было ездить в гимназию, при мысли о которой Алёну прошибал холодный пот.

Она всё собиралась поговорить с папой по поводу перевода куда-нибудь в другое место, но никак не подворачивался удобный момент. Папа, если и заглядывал, то на пару секунд, справлялся о самочувствии и сразу же убегал, ссылаясь на неотложные дела. А в четверг и вовсе уехал, но обещал вернуться в воскресенье и взял с неё слово, что к этому времени она непременно поправится.

Максим к ней больше не заходил.

Правильно. Зачем ему? Он ведь уже понял, что она не нажаловалась отцу. Так что беспокоиться больше не о чем.

Иногда она слышала его шаги в коридоре и каждый раз внутренне замирала – вдруг зайдёт? Но он уходил к себе. А пару раз из его комнаты доносилась музыка.

Сначала Алёна не поняла, что на гитаре играет он. Думала, что просто включил инструментальную музыку. Слишком объёмный, сильный и при этом чистый был звук, и исполнение красивое. Поэтому озадачивалась, когда мелодия вдруг обрывалась, а затем могла зазвучать снова или смениться другой. И лишь услышав, как он разыгрывается (видимо, настраивал гитару), догадалась – это всё он.

А однажды он запел. Песня была незнакомой, но голос его она узнала сразу. Как же он здорово пел! Ей и тогда, на вечере, понравилось, хотя он явно паясничал. А тут… аж мурашки бежали. Она слушала, затаив дыхание, даже из постели выбралась и прильнула ухом к двери. Знал бы он!

От нечего делать она снова нарисовала его портрет.

Глупо, конечно, она сама понимала. Но чем ещё заняться? Лежать в постели дни напролёт – это скука смертная. К тому же бездельничать Алёна не привыкла и оттого маялась. Так что оставалось только читать книги из списка Лилии Генриховны да рисовать.

Правда, с трудом, но всё-таки освоив навигацию в планшете, она время от времени выходила в сеть, читала новости и сплетни, отвечала на сообщения подругам из детдома. Правда, переписка с ним напрягала её – они ведь ждали сказки, верили в неё. Да и самой Алёне как-то не хотелось описывать неприглядную реальность, изворачивалась как могла, всё реже открывая мессенджер. 

Нет, по девчонкам она скучала, очень даже, хотя это не сравнится с тем, как она скучала по отцу. Не видела-то его, получается, всего сутки, а уже изждалась. И время как назло тянулось еле-еле.

Было около четырёх, когда внизу раздался шум – топот, многоголосье, смех. У них гости? Алёна отложила книгу, выскользнула из постели, надела шорты и футболку. 

Затем явственно услышала, что шум приближается. Галдящая толпа – не меньше шести, семи человек – по лестнице поднялась в коридор.

– Макс, сто лет у вас не была, – прямо за дверью прожурчал женский игривый голос.

Алёна узнала его! Кристина Фадеева. И остальные голоса тоже. Это они! Его одноклассники. Те, что оскорбляли и унижали её.

Сердце сжалось в болезненный комок, а внутри всё похолодело. Её вновь начало трясти.

Господи, зачем они здесь? Одно их присутствие ужасало её. А если они сунутся к ней? Замок на двери имелся, но и замком-то его не назовёшь. Простая собачка, врезанная в ручку, которая снаружи запросто открывалась даже ногтем.

Вскоре они ввалились в комнату к Максиму, хлопнули дверью. Алёна хоть и перевела дух, но успокоиться никак не могла. Голоса их звучали теперь приглушённо, но взрывы хохота тотчас отзывались у неё внутри болезненным спазмом.

Мелькнула даже мысль – не уйти ли из дома? Сбежать. Но куда? Она до сих пор не знала город, да что там город, даже этот коттеджный посёлок Алёна ещё не освоила, и потому панически боялась потеряться.

Осталась, конечно, но сидела, как на иголках, не могла ничем заняться, ни на что отвлечься, кроме как напряжённо прислушиваться к звукам из его комнаты.

Сначала у них там громыхала клубная музыка, и топали они так, что вибрация прокатывалась по стенам и полу. От взвизгов и воплей Алёна каждый раз вздрагивала, воображая себе невесть что.

Затем весь этот электронный андеграунд внезапно смолк, и тишина, как ни странно, взвинтила её ещё сильнее. Алёна вся обратилась в слух, предчувствуя что-то плохое.

Однако после недолгой возни зазвучали уже знакомые гитарные переборы, короткие обрывки – Максим разыгрывался.

А потом… потом воздух пронзил гитарный запил, и у Алёны дух перехватило. Так выразительно, грубовато и вместе с тем искренне он ещё не играл прежде. Обычно то были мелодичные переливы, сейчас же гитара звучала энергично, яростно, с надрывом.

После впечатляющего вступления Максим запел, но на английском языке. Алёна изучала язык в школе, но едва умела связать пару слов, а уж на слух и вовсе не воспринимала речь. Но и не понимая, о чём он поёт, слушала с замиранием сердца. Вот как так? Настолько жестокий и беспринципный, он умел голосом душу выворачивать?

Потом они снова включили обычную музыку, и Алёна испытала разочарование. Лучше бы он и дальше пел!

Из комнаты Максима вновь рванула обычная музыка, и Алёна испытала разочарование. Лучше бы он и дальше пел!

Однако они решили перейти к танцам, судя по характерным звукам: топоту и выкрикам.

Алёна взглянула на часы – минутная стрелка подползала к семи. Значит, компания гуляет уже почти три часа. За это время она немного успокоилась. Напряжение, конечно, никуда не делось, но, во всяком случае, дрожь стихла. Зато нестерпимо хотелось пить.

Понадеявшись, что пока в соседней комнате веселье в самом разгаре, можно незаметно спуститься на кухню, Алёна выскользнула в коридор. И почти сразу по неписанному, но нерушимому закону Мерфи оттуда вышел парень. Тот самый, что ущипнул её тогда за грудь.

Он уставился на Алёну слегка недоумённо, но затем узкие губы расползлись в улыбке.

– Ха! И ты тут! Народ! – позвал он своих, и тотчас в коридор высунулись ещё две головы. – Смотрите-ка, кто тут гуляет.

– Оу, доярка, пошли с нами!

– Пошли, пошли! Познакомимся поближе!

Алёна отпрянула, попыталась вернуться к себе, но оба поймали её за руки и заволокли в комнату Максима.

– Хэй, пипл! – гаркнул один, выталкивая Алёну вперёд.

– У нас гости!

– Эй, деревня, шагай сюда, – протянул к ней руку третий.

– Да уж, – скривилась девушка, сидевшая на коленях у Максима. – Только её здесь не хватало.

– Ладно тебе, Крис, – ухмыльнулся тот, кто втолкнул её сюда, – разве не хочется тебе узнать получше, что за зверушка… в теремочке живёт.

– Мечтаю просто, – девушка оглядела Алёну не просто неприязненно, а с такой брезгливостью, точно она вся в струпьях.

Остальные же разглядывали её насмешливо, почти так же, как в тот день, когда она впервые переступила порог класса. Пожалуй, только Максим взирал на неё иначе – серьёзно, даже мрачно.

– Деревня, давай на брудершафт! – дёрнул её за руку один.

– Ник, – поджала губы Кристина, – ну ты в курсе, что потом с ней целоваться надо будет? Готов на такие жертвы?

– Давай, Ник! – подбадривали его. – Если что, туалет прямо по коридору. Или, может, лучше сразу тазик принести?

Ник промямлил что-то нечленораздельное и попытался вручить Алёне бокал. Она замотала головой.

– Я не буду пить. Я не пью.

– А это уже называется неуважение. Пей! – настаивал он.

– Да не буду я, – Алёна резко выдернула руку, но освободиться удалось ненадолго. Сзади в неё тут же вцепился кто-то ещё, больно сведя локти за спиной. В другой раз она бы, наверное, справилась, уж с одним-то точно, но болезнь и страх точно лишили её сил.

– Не будешь пить сама, значит, вольём, – пообещал Ник, подойдя к ней вплотную.

Алёну залихорадило. Что ж они за сволочи?!

– Ник! Отцепись от неё, – подал вдруг голос Максим.

– Да ладно, Макс, мы всего лишь выпьем…

– Отпусти её, я сказал, – теперь в его голосе явственно пробивались стальные нотки. Это уловил и Ник, потому что сразу же отстал от Алёны, да и тот второй, за спиной, тоже отпустил наконец её руки.

Но только она повернулась к Максиму в порыве благодарности, как он грубо, даже зло бросил ей:

– Чеши отсюда.

Алёна отшатнулась, обескураженная. Помедлив пару секунд, она развернулась и выскочила прочь.

Вернувшись к себе, она в изнеможении рухнула на кровать. Кровь стучала в висках, щёки пылали. Что же он за человек такой? Заступается за неё и тут же грубит. Как же её всё достало! Дом этот помпезный, церемонии, вечно кислая и недовольная Жанна Валерьевна, Артём с его натянутыми улыбками и косыми взглядами. А больше всего – хамство Максима. Вот это терпеть уже совсем сил нет. И если бы не папа, она бы, наверное, ушла отсюда.

Как бы она ушла, куда бы – об этом Алёна не задумывалась. Просто знала одно: здесь ей плохо, тягостно, да вообще невыносимо.

***

Дверь отворилась так тихо, что она даже не сразу и услышала. Просто заметила боковым зрением какое-то движение. Обернулась и вздрогнула, увидев в комнате Никиту Лужина.

Алёна вскочила с кровати.

– Что тебе надо? – взволнованно спросила она.

– Познакомиться хочу… поближе, – прогнусавил он. А глаза у самого нетрезвые, сальные.

– А я не хочу. Выйди отсюда.

– Чего это ты такая негостеприимная? – криво улыбнулся Никита, продолжая медленно к ней подбираться.

– Не люблю непрошенных гостей. Выйди из моей комнаты, – потребовала Алёна.

– О! О! О! Какие мы строгие! Не бойся, я тебя не обижу. Хочешь, защищать в классе буду? Буду! Ну… если мы сейчас с тобой подружимся, конечно. Вот Макс говорит, что ты страшная, а я так не думаю. Ты просто не такая, как все. Но очень даже ничего.

Он наступал, Алёна пятилась.

– Ну что? Подружимся?

– Тебе что от меня надо? – сердилась она.

Не нравился ей этот Никита, и слова его не нравились, и тон, и взгляд, и намёки странные.

– Не понимаешь? – вскинул он брови и снова ухмыльнулся. А затем резко метнулся к ней, попытался обнять, даже и обнял, но ненадолго.

– Руки убери! – крикнула Алёна, оттолкнув его.

Но сопротивление, очевидно, Никиту лишь раззадорило. Он вновь кинулся к ней, ухватил за талию, развернул спиной к себе и крепко прижал к груди. Алёна попыталась высвободиться, убрать его руку с живота, но тот лишь ещё плотнее притиснул её к себе. Мерзкими влажными губами коснулся уха, вторая же рука бесстыдно сжала грудь.

– Ах ты скотина! – Алёна вцепилась в его запястья и рывком отодрала их от себя. Тотчас развернулась и со всей мощи двинула Никите кулаком, угодив в нос. Тот истошно взвыл, прижав ладони к разбитому носу. По подбородку струилась кровь, заливая жилет и капая на пол.

– Дура! Сука! Конец тебе! – орал он.

В ту же секунду дверь распахнулась. В комнату вбежали Максим и другие парни. Девчонки остановились на пороге.

– Эта сука бешеная мне нос сломала! – истерил Ник.

Голос его и впрямь звучал гундосо. Впрочем, Алёна слышала его с трудом – собственный пульс так грохотал в ушах, что поглощал остальные звуки.

Она отступила вглубь комнаты, лихорадочно соображая, что эти сволочи теперь ей сделают. Как бы там ни было, так просто она не дастся. Цепким взглядом она пробежалась по полкам, по подоконнику, прикидывая, чем можно в случае чего отбиться.

– А какого хрена ты тут забыл? – рявкнул Максим.

Ник в ответ лишь постанывал и шумно шмыгал носом.

– Я тебя спрашиваю – ты нахрена сюда припёрся? – Максим подошёл к нему вплотную. – Я ж просил не лезть…

– Что-то я не въехал, – прогнусавил Никита, – эта овца мне нос сломала, а ты мне ещё и предъявляешь? Мне? Не ей? Ты из-за этой чепушилы против друга…?

– Ты совсем дебил? – Максим бросил на Алёну быстрый взгляд, потом снова повернулся к Никите. – Короче, ладно, всё. The party is over so get the fuck out.*

– Чего? – спросил кто-то из девчонок.

– Концерт окончен, все свободны, – перевёл.

Ник пробовал возмутиться, но Максим, не слишком церемонясь, вытолкнул из комнаты. Они ещё несколько минут спорили и даже переругивались в коридоре, но вскоре всё смолкло.

Наконец Алёна осталась одна. Выдохнув, она опустилась в кресло. Её до сих пор потряхивало, но… но чёрт возьми, он за неё вступился! Это было так неожиданно и, что уж скрывать, приятно, даже очень…

Страх и напряжение постепенно отпускали, Алёна почти успокоилась и даже ощутила прилив аппетита, что, в общем-то, не удивительно – все эти дни она толком и не ела.

Выглянув в коридор, она настороженно прислушалась. Никого. Ни шороха, ни звука. Дом явно опустел.

И всё равно на кухню Алёна спускалась чуть ли не на цыпочках. Тут, правда, дело не только в одноклассниках Максима. Само по себе казалось неудобным хозяйничать в этом доме, который был для неё чужим. Особенно она стеснялась рыскать по кухонным шкафам и холодильнику. Словно нарушала границы, вторгаясь на территорию домработницы Веры, которую Жанна Валерьевна отпустила на выходные. Неловко, да, но голод не тётка…

Однако все чашки с едой были плотно, в несколько слоёв обёрнуты пищевой плёнкой. Рвать её Алёна постеснялась. Кто знает этого Максима? Открывать банки тоже не осмелилась и съела лишь помидорину, присыпав красную мякоть солью. Вкусно, но мало. Помедлив, она взяла ещё банан. Там целая связка, рассудила, он и не заметит.

_______________________________

* Вечеринка закончена, пошли все вон

– Максим, мне страшно оставлять тебя одного, – вздыхала мать за завтраком. – Сегодня – пятница, а приедем мы только в воскресенье. Как ты тут один? Поедем с нами. Дедушка будет очень рад.

– Нет, у меня планы, – сказал, как отрезал.

– Какие планы? – встревожилась она ещё больше. – Максим, ты опять что-нибудь натворишь? Отец тогда тебя точно отправит в этот пансион. Он и так после твоего выступления на прошлой неделе вне себя был…

– Ничего я не натворю, – начал раздражаться Максим.

– А как же ты проживёшь? Что есть будешь? Вон и Вера взяла выходной.

– Жанна Валерьевна, я всё приготовлю, – вклинилась Вера, – и оставлю. Только подогреть.

– Я бы тоже дома остался, у деда скучно, – закинул пробный шар Артём, но надежды его тотчас пошли прахом.

– Ещё чего! – возмутилась мать.

– Не, малой. Ты мне тут нафиг не впёрся.

Артём замолк, но пока ехали в гимназию, снова затеял этот разговор. Пытался выспросить, что у Максима за планы и нельзя ли как-нибудь… Но Максим, даже не дослушав, резко оборвал его:

– Нельзя.

– Но…

Максим припечатал брата тяжёлым взглядом, тот осёкся и до самой гимназии молчал с обиженным видом. Под конец Максим не выдержал и, криво улыбнувшись, спросил:

– Я не понял, тебе что, малой, так хочется в оргии поучаствовать? А говорил – такие вещи тебя не интересуют.

Артём тотчас смутился, захлопал глазами.

– Я не… я просто… я бы в комнате своей сидел.

– Ну-ну, – хмыкнул Максим

– Нет, правда! Я бы проект готовил, вообще бы вас не потревожил… не хочу к деду…

Но Максим его как будто больше и не слышал. Хлопнул дверцей кадиллака, злорадно отметив про себя, как при этом перекосилось лицо водителя, и направился к школьным воротам.

***

После занятий расходиться не спешили.

Ренат и Никита ещё накануне растрезвонили всем по поводу «пятничной вписки у Макса». Предложение встретили на ура, по пути завернули в супермаркет, где изрядно потрепали нервы охране, и в четыре завалились к Максиму дружной, галдящей толпой.

Максим опустил жалюзи – полумрак расслаблял вдвойне, врубил на компьютере, не заморачиваясь, хот-чарт Европы-плюс, и пошло-поехало веселье.

И всё было хорошо, даже замечательно – отрывались по полной. Крис уселась ему на колени. Диана кокетничала с Ренатом.

Только Ник подкатывал то к одной, то к другой девчонке и всё напрасно. Но у него всегда так. У девчонок он совсем не котировался.

«Он толстый и прыщавый, – объяснила как-то Кристина Максиму. – С ним фу».

Но Ник надежды не терял и на этот раз вовсю обихаживал Вику. Правда, та кочевряжилась, но Ник не унывал и подливал ей раз за разом.

Потом кому-то стукнуло в голову послушать Максима, и началось: ну, сыграй, ну, спой, сделай людям приятно.

Раньше Максим по собственной инициативе везде и всюду и пел, и играл. Да и мать постоянно его таскала – хвасталась, какой одарённый у неё мальчик, как бесподобно поёт и играет на клавишных. Играл он и впрямь талантливо, совершенно не зная при этом музыкальной грамоты и наотрез отказываясь посещать музыкальную школу, ибо учить гаммы – скучно. Однако, услышав мелодию, мог тут же сыграть её на слух, ни разу не сфальшивив. И пел он – заслушаешься.

Потом звонкий и чистый голос стал ломаться, грубеть. Там уж не до пения было, когда он и просто в разговоре мог то басить, то давать петуха. Год целый мучился, замкнулся, потом голос оформился, стал сильнее, но появилась хрипотца, которая, впрочем, не портила, а даже придавала особый шарм, но… петь больше не хотелось. Мог иногда, под настроение, но редко.

Да и с клавишных Максим резко переключился на гитару. Начинал с обычной, вдохновенно учил лады. Играл каждую свободную минуту, стирая пальцы до кровавых мозолей.

А в прошлом году на семнадцатилетие отец подарил ему заветный фендер телекастер, правда, с условием, что играть он будет только в его отсутствие, иначе заберёт подарок назад. Отец не любил музыку.

– Макс, давай «Беспечный ангел», – попросил Ренат.

Но Максим начал с линии по фригийскому ля минору, играя знакомое вступление расслабленно, даже небрежно.

Нирвану он вообще любил, но «The Man Who Sold The World» выделял особенно. И исполнял её с душой так, что, когда умолкли последние аккорды, и парни, и даже девчонки, которые были к гранж-року, в общем-то, равнодушны, ещё какое-то время сидели молча и неподвижно. Но затем, оправившись, загалдели наперебой: сыграй то, спой это.

Однако Максим коротко мотнул головой, убрал телекастер и снова включил дабстеп.

Кристина снова умостилась на его коленях, одарив за чувственное исполнение чувственным поцелуем. Ренат с Дианой, глядя на них, тоже стали целоваться.

В общем, вечер катился по намеченному руслу, пока Ник с Киром не приволокли какого-то чёрта эту дуру.

Где они её только выцепили? И главное, зачем?

Хорошее настроение сразу почему-то испортилось. Волной поднялось раздражение, причём на всех. Даже на Кристину.

А эта… она смотрела на них так, будто её сейчас четвертуют. Только если раньше страх в её глазах забавлял его, то сейчас это ничуть не веселило. Наоборот, возникло тягостное, мерзкое ощущение, словно они тут ребёнка истязают. Даже когда она ушла, это гадское чувство осталось. И все попытки Кристины расшевелить его, больше не вызывали нужной реакции.

Он аккуратно ссадил её с колен и вышел на балкон. Почти сразу к нему присоединился Ренат. Оба закурили.

– Ты правда из-за отца её не трогаешь? – помолчав, спросил Ренат.

Максим затянулся, медленно выпустил дым, затем повернулся к другу и наконец с усмешкой ответил:

– Конечно, нет. Я в неё влюбился без памяти, – и тут же засмеялся.

Ренат сморгнул и тоже захохотал.

– Видел бы ты сейчас себя! – давясь смехом, Максим слегка толкнул его локтем.

– Над чем угараете? – на балкон выглянула Кристина.

– Да тут Макс сделал признание века.

– А какое? – заинтересовалась Крис.

И тут они услышали вопль. Спешно вернулись в комнату, но кричали откуда-то из коридора.

Вопль повторился.

Теперь уже всей толпой они выбежали в коридор.

Максим влетел в комнату напротив. Орал Ник. Точнее, уже не орал, а лишь скулил, зажимая нос и перемежая нытьё забористыми матами. Ворот рубашки и жилет были залиты кровью.

Кто-то из девчонок взвизгнул за спиной.

В первый момент Максим опешил – что тут вообще творится? Драка? Встревоженным взглядом осмотрел комнату. Увидел её, невольно выдохнул.

С виду Алёна вроде казалась целой и невредимой. Правда, вжалась в дальний угол и оттуда сверкала глазищами, потемневшими от гнева. И столько в ней было горячей решимости, столько внутренней силы, что это невольно притягивало. У него аж в груди ёкнуло. Прямо Зена – королева воинов. Даже дурой называть её не хотелось. И ни с того ни с сего вспомнились слова Рената: «Женщины в гневе – мой фетиш». Никогда Макс этого не понимал, а тут вдруг подумалось – да, что-то в этом есть...

О том, что произошло – в общем-то, и гадать нечего. Тем более зная Ника. Распустил руки и получил. И поделом. Очень хотелось добавить, чтобы в другой раз не был таким дебилом. Сказали же ему: «Не лезь». Да и вообще, как-то противно стало до невозможности.

Насилия Максим никогда не понимал. Ну а столкнувшись с таким вживую, вдруг испытал омерзение. Такое тошнотворное, гадливое чувство, что остро захотелось одного: пусть все уйдут. И этот придурок Ник, и все остальные, и даже Ренат с Кристиной.

Они, конечно, ушли, но явно обиделись. Не поняли его, особенно Ник.

Да и Крис напоследок бросила, что он стал какой-то странный. И пусть.

Оставшись один, Максим открыл нараспашку окна, чтобы выветрить клубы сизого дыма, а сам распластался поперёк кровати, прикрыв глаза рукой. Слегка мутило – выпили-то ведь прилично.

Почему-то подумалось вдруг: а как она там? Сильно перепугалась? И всё-таки это как-то… необычно, и смешно, и даже красиво, что она Нику разбила нос. Но и неудобно перед ней. Всё-таки это его друзья, его гости. А она ещё и больная. Наверное, извиниться стоит? Или нет? Или да?

Максим разомкнул веки. Тяжело выдохнул, поднялся, огляделся по сторонам.

Надо же – всего каких-то три часа, а комната загажена донельзя. Бутылки, окурки, посуда, перевёрнутые стулья… Сейчас он бы даже совсем не возражал, если б явилась горничная Аня и всё это убрала.

Хотелось в душ и переодеться в свежее. Но для начала и вправду стоило зайти к Алёне.

Заглянет на минуту, решил. Просто скажет ей, что всё это вышло случайно, что он не хотел, что… в общем, дальше придумает по ходу.

Максим, слегка покачиваясь, пересёк коридор и ввалился к ней. Но Алёны в комнате не оказалось. Он аж удивился – куда она могла деться?

Осмотрелся. Увидел на полу капли крови и, брезгливо передёрнувшись, отвёл глаза. Мазнул взглядом по полкам, по столу.

На кровати заметил книгу в ярком переплёте, кстати, совсем не ту, что она читала тогда, когда он приходил к ней на прошлой неделе.

– Над пропастью во ржи. Джером Дэвид Сэлинджер, – одними губами, прочёл он, а приподняв книгу, увидел, что под ней лежит блокнот.

Бездумно взял и его, полистал и с удивлением обнаружил, что в нём полно рисунков, набросков, эскизов, сделанных карандашом или ручкой. Причём сделанных весьма неплохо, насколько он мог судить. В основном, это были лица людей, старые, молодые, детские, всякие…

Максим аж присел на кровать, с интересом разглядывая эти наброски, пока вдруг не перевернул очередную страницу и не наткнулся на собственный портрет. И если остальные рисунки выглядели довольно схематичными, то здесь всё было очень тщательно прорисовано, особенно глаза.

Ошеломлённый он всматривался, изучал линии, штрихи, а в голове звучали вопросы: когда? Как? Почему?

Да, вот это главное – почему она его рисовала? Он же… В общем, он вёл-то себя с ней по-скотски. А портрет был исключительно хорош…

Дверь открылась в самый неожиданный момент. Он не успел убрать блокнот. Да и, собственно, чувство неловкости, что вот он вторгся и берёт чужие вещи, было мимолётным и очень слабым, а вот смесь любопытства и удивления буквально снедала его.

– Это ты меня нарисовала? – спросил он, приподняв раскрытый блокнот. Хотя и так было ясно. Кого же ещё?

Она смутилась. Густо покраснела, словно это её застукали за чем-то неприличным. Молча отняла у него блокнот, сунула в ящик стола и с внушительным хлопком задвинула обратно.

Максим поднялся с кровати, она же в этот момент развернулась и оказалась с ним нос к носу. Практически уткнулась лицом ему в грудь.

Алёна тихо охнула, смутившись ещё больше, и тотчас отпрянула. Лишь отойдя на безопасное расстояние, смогла заговорить, да и то в глаза не смотрела.

– Спасибо, что выгнал его..., – произнесла тихо.

Он снова сел, наблюдая, как она нервничала, как не знала, куда деть руки, куда самой деваться.

Странная она какая, думал. Говорит спасибо, а сама боится его – вот же нонсенс. И чего боится, если вон как запросто носы ломает?

– Не за что. Ты и сама, – хмыкнул он, – справилась неплохо.

Помолчав, спросил уже серьёзно:

– Он что, приставал к тебе?

– Да, – потупила она взгляд.

– Вот урод… Слушай, ты извини. Я не думал даже, что он к тебе потащится.

Она воззрилась на него так, словно он вдруг сказанул нечто немыслимое.

– Я думала… – пролепетала она и смолкла.

– Да расслабься ты. Пойдём лучше что-нибудь поточим? С утра ничего не ел.

Максим поднялся и, пошатываясь, побрёл к двери. Оглянулся у порога и снова позвал:

– Пошли-пошли…

Поколебавшись немного, она отправилась следом, но пока спускались на кухню, украдкой бросала на него взгляды, точно силясь понять, шутит он сейчас или нет.

– Давай поедим по-простому, ладно? Без вот этих всех вилочек-салфеточек. Достало, если честно. И вообще, не в столовой, а прямо тут, – Максим махнул рукой на журнальный столик. – Кино заодно какое-нибудь посмотрим.

Обычно в гостиной они лишь пили чай с гостями. Ну или не чай. Но принимать пищу здесь строго возбранялось. Алёна этого не знала, а Максиму на запреты было плевать. Так что они нанесли из кухни тарелки с мясным рулетом, салатом, слоёнными пирогами, заставили ими низенький столик на гнутых ножках, а сами уселись на пол.

– Ну что, какое кинцо посмотрим? – спросил Максим, откусывая пирог.

– Какое хочешь, – пожала она плечами.

– Это ты зря, – криво улыбнулся он. – Я ведь могу и прон включить.

– Прон? – переспросила она, уставившись на него недоумённо. – Что это?

– Не знаешь? – удивился Максим. – Что, серьёзно? Блин, хотел тебя смутить, а смутился сам.

– А что это?

– Мм... да так, – отмахнулся он. Потом повернулся к ней, взглянул прямо в глаза, круглые, голубые и впрямь какие-то по-детски невинные. – Не знаешь и не знай. Это даже как-то прикольно.

Его ответ ей мало что прояснил, судя по озадаченному виду, с которым она клевала салат, но хоть допытываться не стала. А то как бы он объяснял? Нет, объяснить, конечно, можно было, и даже показать, но почему-то именно сейчас и именно рядом с ней это казалось каким-то совершенно неуместным, даже грязным.

Больше ни о чём не спрашивая, Максим включил наобум первый попавшийся канал, где как раз только началась старая французская комедия с Жаном Рено и Жераром Депардье.

Обычно такие фильмы он не смотрел, да и тут не собирался, просто щёлкать долго было лень, но неожиданно увлёкся, и не просто увлёкся, а хохотал в голос. Алёна тоже смеялась, местами аж до слёз.

Было уже почти десять, когда к воротам дома подкатила машина.

Притушила фары и огласила улицу трескучим, протяжным гудком. Сигналила долго и нудно, надрываясь и сводя с ума соседских собак, но ни Максим, ни Алёна не обратили внимания.

Фильм уже закончился, а приподнятое настроение осталось.

Максим увлечённо рассказывал каверзы из жизни, притом с эмоциями, с мимикой, словно заправский лицедей, и Алёна слушала, заливаясь.

Сотовый оборвал его на полуслове, вмиг разрушив ощущение лёгкости и тепла. На экране высветилось: Ник.

Нехотя, с раздражением Максим ответил на звонок:

– Чего тебе?

– Выйди на пару слов.

Разморённому теплом, уютом и обильным ужином, выходить в осеннюю ночную хмарь совершенно не тянуло.

Максим накинул ветровку, сунул ноги в кроссовки и, не обращая внимания на встревоженный взгляд Алёны, вышел из дома.

В лицо ударил холодный ветер с мелкими, колючими капельками дождя. Захотелось немедленно вернуться домой, но он лишь вжал голову в плечи и направился к воротам.

– Чего тебе? – спросил почти зло у Лужина, тяжело и неуклюже вывалившегося из машины, когда Максим вышел за ограду.

На переносице у него белела повязка.

– Перетереть кое-что хочу, – сплюнул Ник на асфальт. Голос его звучал гнусаво и утробно. – Прояснить кое-какой момент.

– А до завтра никак?

– Никак, – Ник снова сплюнул.

– Тогда давай в темпе, что там у тебя.

– А вот что. Эта сука разбила мне нос. Она должна за это ответить.

– Иди ты в ж*пу со своим носом. Тебе сказали не лезть к ней. Какого хера полез?

– Да ну? Это, что ли, я придумал – выжить её из нашего класса?

– А это здесь причём?

– Да при всём, Макс, при всём! Если б ты сказал, что она – твоя сеструха и трогать её не смейте, я бы к ней… я бы слова ей не сказал и вообще… Но ты говорил что? Самозванка хитрож**пая, тупая овца, доярка вонючая…

– Может, и говорил. И чего? Во-первых, в школе мы её уже потроллили и я сказал притормозить с этим делом. А во-вторых, мало ли какую тёлку я называл овцой. Это для тебя что? Повод её изнасиловать?

– Изнасиловать? Ты гонишь? – истерично хохотнул Ник. – Да я просто зашёл поболтать! И эта бешеная дичь накинулась на меня с кулаками.

– Вот только мне не гони, а? Поболтать он зашёл. Я тебя, что ли, не знаю. Ты спишь и видишь, кому бы присунуть, а тебе никто не даёт. Вот и решил, что раз дура деревенская, значит, можно…

– С чего это мне никто не даёт? – возмутился Лужин. – Да у меня…

– Да-да, у тебя каждую ночь новая тёлка, – хмыкнул Максим. – Короче, Ник, иди нахер. Правильно она тебе впечатала. Скажи спасибо, что мало. Хобот твой заживёт. Так что вали давай и больше к ней не лезь. А то, знаешь, мне так-то тоже охота тебе вломить.

– Вот так значит? Вот так ты со своими друзьями? – Ник отвернулся в сторону, покачал головой и вдруг кинулся на него с кулаками, выпалив: – Сука ты!

Максим увернулся и непроизвольно сделал выпад правой, снова угодив несчастному в нос. Тот оглушительно взвыл и опрокинулся на капот машины, из которой тотчас выскочил водитель Лужиных, и с наскоку ударил Максима ногой в грудь. Уже лежачего пнул несколько раз, а потом резко, с силой наступил на откинутую кисть левой руки. Хруст костей потонул в крике...

Затем водитель подобрал хнычущего Никиту, бережно, как маленького, усадил в салон. Машина Лужиных, фыркнув, уехала.

Максим попытался подняться, стиснув челюсти. Бок болел так, будто ему туда вогнали кол. Но хуже всего пальцы левой руки – они буквально горели огнём, болезненно пульсировали и по ощущениям раздулись невеолятно. При том любое, самое лёгкое движение отдавалось острой ломящей болью.

С трудом он смог подняться на колени, но тут же вновь завалился набок и крепко выругался.

Ещё одна попытка – и на этот раз удалось встать на ноги.

Шатаясь, он побрёл домой, не чувствуя теперь ни дождя, ни холода, а лишь одну сплошную, всепоглощающую боль.

Алёна не стала подниматься к себе. Поджидала его внизу, а, увидев, перепугалась. Коротко ахнула.

– А! Господи, Максим! Кто это сделал? – причитала она, помогая ему стягивать ветровку.

– Да хер один, – сквозь зубы процедил он и прикусил губу, чтоб не скулить при ней от боли.

– Но почему? За что? – лепетала она, вытаращив глаза.

– Ой, потом… – отмахнулся он, скривившись. – Дуй лучше скорее в ванную здесь, на первом этаже. Там в шкафу аптечка, тащи её сюда.

Алёна коротко кивнула и помчалась в ванную.

Аптечку она принесла, поставила на столик, за которым ещё недавно они так весело ужинали.

Теперь стол был пуст и чист – видимо, пока Максим выходил к Лужину, она всё прибрала.

– Что теперь делать? – спросила она серьёзно.

– Найди шприц и ультракаин.

Не задавая лишних вопросов, она принялась искать в большой пластиковой коробке то, что нужно. Максим напряжённо следил, как двигались её руки среди упаковок и блистеров.

Казалось, боль из левой кисти перекочевала в затылок и теперь нещадно сверлила мозг. Хотелось прикрикнуть: «Давай уже быстрее!», но он сумел себя одёрнуть. Она тут ни при чём. Да и вообще неохота предстать перед ней истеричкой, не переносящей боль.

Наконец Алёна выудила упаковку со шприцем-двойкой и ампулу анестетика.

– Вот! Что дальше?

– Вон там у отца бухло есть всякое, – Максим кивнул на напольный глобус-бар. – Достань вискарик.

Алёна принесла непочатую бутыль Джонни Уокера.

– Хороший выбор, знаешь толк, – усмехнулся Максим, но тут же снова поморщился. – Теперь откупорь и дай мне. Не смотри так. Это дезинфекция. Смерти мы не боимся, но сгнить от всякой заразы тоже неохота. Так что давай, действуй.

Алёна отвинтила крышку и протянула бутылку Максиму.

– А ты пока вскрой ампулу и набери в шприц. Будешь делать мне укол.

Алёна округлила глаза, но, чуть помешкав, повиновалась. Шоркнула несколько раз скарификатором по насечке на ампуле, надломила.

– Готово.

Максим щедро полил собственные пальцы, а заодно и ковёр, а затем отхлебнул виски прямо из горлышка. Закашлялся, отставил бутылку.

– Давай, коли по чуть-чуть вот сюда и сюда. Ну и сюда, ­– указывал он на побагровевшие, отёкшие фаланги.

Алёна явно трусила, шприц в её руках мелко подрагивал, и сама она выглядела непривычно бледной, но сумела всё-таки аккуратно ввести кончик иглы, сосредоточенно наблюдая, как под сбитой кожей вздулся пузырёк. Капельки лекарства выступили наружу, и она принялась за следующий палец.

Максим за её манипуляциями не следил, вместо этого он то и дело прихлёбывал виски.

– По-моему, лучше всё же к врачу. – Первое, что она вымолвила после того, как сделала инъекции.

– Зачем мне врач, когда есть ты и интернет? – расслабленно произнёс он.

И виски, и блокада уже начали действовать. Боль отступила, навалилась сонливость. Сидя на ковре, он откинулся назад, пристроив затылок на диван и прикрыл отяжелевшие веки.

– Но вдруг перелом? – не отступала она. – Там же надо гипс или что-то такое…

– Завтра, – одними губами прошептал он.

Какой уж там вдруг? Этот лужинский урод-водитель однозначно переломал ему пальцы, а может, и рёбра. Но сейчас хотелось одного: спать. Всё остальное завтра.

Она спорить не стала и вообще притихла, сидя рядом с ним на полу. Максим разомкнул вдруг веки и скосил на неё глаза.

– Ты почему меня рисовала?

Вопрос явно застал её врасплох, но помедлив, она ответила смущённо:

– У тебя лицо такое… выразительное. Я увидела, ну и захотелось нарисовать. Тебя это обидело?

– Обидело? – он взметнул удивлённо брови.

– Ну, не обидело… неприятно, может, стало?

– Что ж тут неприятного? Наоборот! Но я удивился. Мы же с тобой как бы… не очень поладили. А тут такой шикарный портрет.

– Тоже скажешь – шикарный! – улыбнулась она.

– Конечно, шикарный. Хотя… какой исходник, такой и портрет.

– Да ты сама скромность! – коротко засмеялась Алёна.

– Неее, скромность тут ни при чём – это объективность. Что смеёшся? Так оно и есть. – Максим развернулся к ней и теперь полулежал-полусидел боком, подперев щёку здоровой рукой. – Ты знаешь, была у меня пару лет назад подруга, немного старше, но не суть. Так вот она на полном серьёзе утверждала, что я похож на какого-то забугорного актёра. Не современного, правда, да и имени его я уже не помню. Но тогда, вот когда она об этом сказала, я погуглил, интересно же, ну и нашёл. И знаешь, что там написано про него, про того актёра? Что он был иконой стиля и секс-символом. Так-то.

– Джеймс Дин это.

– Что?

– Того актёра зовут Джеймс Дин. И ты правда на него очень похож.

– Ну вот – о чём я и говорю. Икона… – самодовольно усмехнулся Максим, затем добавил совершенно серьёзно: – А ты круто рисуешь, честно. Прямо как настоящий художник. Мне понравилось.

– Спасибо, – порозовела она. – А ты играешь на гитаре просто невероятно… и поёшь. Мне слышно было… А что это за песня?

– Это же «Нирвана». Не узнала, что ли? The man who sold the world. Хотя Курт её перепел, изначально это песня Дэвида Боуи. Но Курт есть Курт. Он бесподобен.

– Я не очень в музыке разбираюсь, то есть совсем никак, но вот ты пел, и… В общем, это было так здорово! Очень!

Потом она опустила взгляд на его левую руку, и блеск в её глазах погас. Посмотрела на него с сожалением и тихо спросила:

– А как же теперь? Ты не сможешь больше играть?

– Да, – хмыкнул он, – сегодня выступить вряд ли удастся. Придётся ближайшие концерты отменить.

– Ты ещё и шутишь! – покачала головой Алёна. – А всё-таки кто это сделал?

– Да это Ник приезжал…

– Тот, который…?

– Тот, который.

– И это он тебя так? – удивилась она.

– Да ну конечно! Нет! Ну, он пытался там мне что-то предъявить за тебя, даже руками махал, но вломил мне их водила… сука...

– Спасибо, – зарделась она. – Ты – замечательный брат.

Максим пристально посмотрел на неё, будто размышляя – сказать не сказать?

– Я тебе не брат.

Алёна поняла его слова явно неправильно, судя по тому, как вмиг потухла её улыбка, а на лицо набежала тень.

– Мы, конечно, не совсем… – пролепетала она, отведя взгляд в сторону.

– Я не брат тебе, серьёзно, – повторил Максим. – Отец женился на моей матери, когда я уже родился и усыновил меня. А родной мой папаша… короче, я без понятия, кто он и где он. Такие вот дела.

Алёна снова повернулась и уставилась на него оторопело.

– Как так?

– Ну вот так, – пожал он плечами.

– Я… я не знала… Так, значит…

– Значит, мы с тобой не брат и не сестра. И если я тебя поцелую, это не будет извращением. И кстати, не стоит об этом маленьком секрете никому трепать, окей?

Сделав ещё один большой глоток Джонни Уокера, Максим отставил бутылку и медленно поднялся, покачнувшись.

– Всё, я спать.

– Дойдёшь? Или помочь? – следом встала Алёна.

– У меня ж рука сломана, а не нога.

– Ну, ты ещё и хорошенько продезинфицировался изнутри.

– Лааадно, пойдём, раз уж тебе так хочется уложить меня в постель, – нагло улыбнулся он.

Алёна залилась краской, даже отступила сразу, но стоило ему вновь покачнуться, подхватила его и, приобняв за талию, повела к лестнице.

– Ты пьяный, – констатировала она.

– Это временно, – ответил он.

Комната выглядела как после недельного разгула. Ещё и осенний ветер, врывавшийся в распахнутые настежь балконные двери, подбавил беспорядка: смёл с полок какие-то бумаги и расшвырял их по полу, но зато выгнал спёртый табачно-перегарный дух и теперь в комнате было холодно и свежо.

– Блин, – зябко поёжился Максим, – тут как в вытрезвителе.

Потом повернулся к Алёне.

– Пардон, у меня сегодня не прибрано.

Она молча кивнула, перешагнула через пустую пивную бутылку, подошла к балкону, закрыла двери. Затем сдёрнула с широкой кровати покрывало.

– О! – присвистнул он. – Какая ты решительная! Меня прямо обескураживает твой напор.

– Слушай, – вздохнула Алёна. – Эти твои шуточки… они меня смущают. Я просто хотела тебе помочь расстелить постель, у тебя же рука… Но если так, то давай сам.

– Ладно, ладно, молчу. – Максим привстал спиной к столу, опёрся о край столешницы и оттуда с полуулыбкой наблюдал за её действиями.

– И не смотри на меня так, – попросила она.

– Как – так? – приподнял он брови, продолжая её разглядывать.

Пояснять она уж не стала, торопливо взбила подушки, поправила одеяло, аккуратно сложила покрывало.

– Всё, спокойной ночи, – попрощалась она, остановившись у двери.

– Гран мерси, – отозвался он, неуклюже пытаясь одной рукой стянуть с себя футболку. Запутался. И тут вдруг ощутил на спине её прикосновение. Мышцы живота невольно дрогнули и напряглись.

– Тихо ты, давай я… – Она потянула футболку за нижний край, сняла через голову, затем очень осторожно, практически не касаясь, освободила левую руку. – Вот так…

Он повернулся к ней, оказавшись лицом к лицу. Заметил, как она тотчас вспыхнула. Да и сам вдруг ощутил непривычное волнение. Опустил взгляд на её губы и едва удержался, чтобы не прильнуть к ним.

Одёрнул сам себя, поразившись: "Какие только бредовые мысли не придут в пьяную голову!".

– Теперь, когда ты знаешь, что мы с тобой не брат с сестрой, такие моменты слегка будоражат и смущают, да? – с усмешкой спросил Максим.

Алёна сразу же отпрянула, а затем развернулась и решительно направилась к двери.

– Ещё раз спокойной ночи, – не оборачиваясь, бросила она.

– Угу, нежных снов…

Сердце колотилось в груди как бешеное, щёки пылали. Что это сейчас было?

И почему она вдруг так разволновалась? Алёна и сама не могла объяснить. Себя не понимала, своих ощущений не понимала. Но губы… они до сих пор горели. Горели от одного его взгляда.

В детдоме ещё Чусов, что ухлёстывал за ней чуть не с первого дня, как-то вот разотважился и поцеловал. Ей тогда не было приятно или противно, было никак. А тут… простой взгляд, а на губах – точно ожог, и внутри всё замирает.

И эта новость… Максим ей не брат! Мысли так и роились в голове. И многое, между тем, становилось понятным. Вот почему отец с ним так жестоко и холодно обращается, вот почему Максим воспринял её в штыки и твердил, что она ему никто.

Да, многое теперь ясно и в то же время неясно. Взять эти его слова: «…если я тебя поцелую, это не будет извращением». Вот почему он так сказал? И смотрел ещё, будто сейчас действительно… Чёрт, даже вспоминать неловко…

Неловко вдвойне – ведь сама она не раз ловила себя на том, что думает о нём непозволительно. Нет, ничего такого конкретного и запретного не представляла, но и обманывать себя тоже глупо. Ведь проскакивало всё-таки сожаление, что он ей брат, чего уж скрывать…

Господи, она же теперь и не уснёт ни за что.

Так и вышло – проворочалась полночи, а утром разбудил телефон.

Звонил папа. Говорил, правда, недолго, только спросил, как дела, всё ли нормально и обещал, что завтра приедет, но после звонка уснуть больше не удалось.

От нечего делать Алёна спустилась вниз. Прибрала в гостиной после вчерашних процедур и возлияний. Затем решила приготовить завтрак: наделала блинов, обычных, с мясом и луком, с творогом и ягодами, с сыром и ветчиной. Сама же потом и озадачилась: кто же такую гору есть будет?

– Этот запах мёртвого поднимет, – услышала голос за спиной, и тотчас сердце пропустило удар, но затем, видимо, решило наверстать и заколотилось быстро-быстро.

Алёна так и замерла с лопаткой у плиты, пытаясь успокоить дурацкое сердцебиение. А то ведь глупо будет выглядеть. И вообще, что он подумает, если заметит, как она…

– Ммм, блинчики… С чем? – раздалось над самым ухом.

Его дыхание опалило шею, вдоль позвоночника пронеслись мурашки. Максим стоял прямо за спиной. Господи, зачем он подошёл так близко?

Алёна, вцепившись в пластиковую лопатку, отодвинулась влево.

Максим же невинно спросил:

– Так с чем блины?

– С… – Алёна сглотнула, от волнения она вдруг растерялась, словно забыв, чем фаршировала блины. – С мясом вот эти. А тут с творогом… Ты какие будешь? – спросила, не глядя на него.

Когда же он набрал себе полную тарелку и отошёл, отвернувшись, наоборот впилась в него взглядом. Он заявился в одних шортах! Без футболки! Впрочем, он, наверное, просто не смог её надеть с его-то рукой. Но всё равно от смущения у неё щёки так и полыхали.

– Ты со мной? – он вдруг обернулся, поймав её взгляд.

Алёна торопливо отвела глаза.

– Да, я сейчас, – она взяла тарелку, положила пару блинчиков и поплелась за ним.

Максим ел со зверским аппетитом.

– Вкусно! У тебя лучше, чем у Веры, – нахваливал он, поедая один румяный конвертик за другим.

– Спасибо, – сама она еле клевала. Почему-то вдруг пропал аппетит. – А как твоя рука?

Максим, не отвлекаясь от процесса, невозмутимо приподнял левую кисть над столом и продемонстрировал почерневшие скрюченные пальцы. Алёна ахнула.

– Болит?

– Когда шевелю или задеваю, – ответил он с набитым ртом. – А так – терпимо.

Да ей даже просто смотреть на его руку было больно. Зато дурацкого волнения сразу как не бывало.

– Давай съездим к врачу?

Он вдруг прекратил жевать и насмешливо взглянул на неё.

– А с чего вдруг ты так обо мне беспокоишься?

Алёна и не нашлась, что сказать. Вот что он за человек такой? Зачем постоянно пытается вогнать её в краску? Она ведь и без этого рядом с ним чувствует себя неуверенно.

– Ладно, – протянул он таким тоном, будто одолжение ей делает. – Но поедем вместе. Будешь меня морально поддерживать.

Поддерживать пришлось не только морально.

С больной рукой он не мог даже одеться. Джинсы ещё натянул кое-как, но с застёжкой справиться уже не получилось. Пришлось ей. Хотя у самой руки дрожали и лицо прямо-таки горело огнём.

А этот гад всё замечал и нахально посмеивался. Не успокоился даже в такси, всячески подтрунивал над ней и как будто специально норовил смутить ещё сильнее. Да, конечно, специально. Только зачем?

Впрочем, лучше бы он над ней подшучивал, только над ней. А то ведь и, обращаясь к девушке в регистратуре, отпускал двусмысленные шуточки. Только та ничуть не смущалась, отзывалась игриво, и он сиял улыбкою в ответ. Даже обидно.

Наулыбался так, что девушка самолично заглянула к врачу с его картой, и Максима пригласили в кабинет, минуя пусть небольшую, но всё же очередь.

Алёна сидела в коридоре рядом с процедурной, где ему накладывали гипс. Рентген подтвердил переломы фаланг среднего, указательного и безымянного пальцев. Сказали, в гипсе ходить месяц.

Алёна ужаснулась: целый месяц быть практически беспомощным.

Правда, Максим такую перспективу воспринял равнодушно: ну, гипс, ну, месяц, подумаешь. Люди некоторые и без рук всю жизнь живут.

После травмпункта он ещё больше повеселел.

– Могу теперь в школу не ходить целый месяц, – заявил. – И вообще, с полным правом тунеядствовать.

Почему-то про такси, на котором собирались сразу же вернуться домой, они не вспомнили и незаметно, за разговорами добрели до парка.

– Как тут красиво! – вздохнула она, глядя по сторонам.

Парк и впрямь выглядел роскошно, точно разодетый в богатый парчовый наряд. Кроны деревьев блестели золотом в лучах щедрого сентябрьского солнца. Это вчера небо тяжело нависало и сочилось моросью, а сегодня в яркой синеве – ни облачка.

Максим скосил на неё глаза и снисходительно усмехнулся, но она, не обращая внимания, продолжала восторгаться:

– Как всё-таки здорово, что мы не сразу поехали домой! Такую бы красоту пропустила. А то ведь я города нормально и не видела.

– Тогда пошли. – Он взял её за руку и потянул вперёд, затем свернул на широкую аллею, уходящую вдаль.

Оттуда доносились музыка, смех, детские голоса.

– Там что? – спросила она удивлённо.

– Всего лишь аттракционы.

И правда, дойдя до конца аллеи, они вышли к огромной площади, заставленной палатками и ларьками, где торговали пёстрыми шарами, сладкой ватой, мороженым, китайским игрушками. Из динамиков на фонарных столбах лились бодрые детские песенки. И вообще всюду царила атмосфера праздника.

Но особенно впечатляла машинерия аттракционов. Алёна таращилась по сторонам, чувствуя себя Алисой в Зазеркалье. Единственные качели, что видела она в жизни, это старая покрышка, привязанная канатом к сосновому суку. Но и то было веселье, а тут…

Максим остановился у ярко-жёлтой деревянной будки с вывеской КАССА. Купил несколько билетов и, подмигнув Алёне, позвал её за собой, направившись прямиком к колесу обозрения.

– Город, говоришь, не видела? – спросил, оглянувшись. – Сейчас увидишь.

Они уселись друг напротив друга в круглую кабинку, и она медленно поползла вверх.

– Надеюсь, ты высоты не боишься? – запоздало спросил Максим.

Алёна не ответила. У неё буквально дух захватило от такой панорамы. Люди внизу казались крохотными точками, а потом и вовсе стали неразличимы, да и палатки с ларьками слились в пёстрые лоскуты.

– До чего же здорово! – восторженно воскликнула она. – Я как будто птицей стала!

– Тише, тише ты, не вертись так, – улыбнулся Максим, – а то улетишь, птичка.

После колеса обозрения они опробовали почти все аттракционы: всевозможные карусели, скоростной автодром, тарзанку и местное подобие американских горок.

Алёна то хохотала до слёз, то орала в восторженном ужасе вместе со всеми.

После всех этих впечатлений у обоих разыгрался нешуточный аппетит. Пройдя полквартала, они обнаружили уютное кафе, куда и забрели. С голодных глаз набрали как на свадьбу: и жульен, и мясо в горшочках, и тушёные овощи. И половину, конечно, не осилили.

Домой вернулись совсем поздно. За временем они не следили, но, во всяком случае, уже стемнело.

– Хорошо погуляли, – хмыкнул Максим, медленно поднимаясь по лестнице.

Алёна шла следом, разглядывая его смуглый затылок и спину, широкую в плечах и сужающуюся к талии.

На верхней ступени он вдруг остановился и неожиданно обернулся, Алёна же, замечтавшись, не успела среагировать, и, двигаясь по инерции, вписалась ему в грудь. Не удержавшись, она неуклюже взмахнула руками и едва не слетела кубарем с лестницы. Но в последний момент ощутила, как к спине прижалась его ладонь, крепкая, горячая.

Она вцепилась в перила, поймала равновесие, но руку Максим не убрал, наоборот, притянул ближе. Сердце ухнуло, как будто упав куда-то вниз, а затем затарабанило неистово. А когда он впился взглядом в её губы, разошлось так, что и вовсе чуть не выломало рёбра.

Какое же у него выразительное лицо, подумалось в который раз. Всё, что думает, всё, что чувствует – сразу видно. Очень видно. Вот и сейчас он не просто смотрел, он как будто целовал её, не касаясь при этом совсем.

Это мгновение длилось, может быть, несколько секунд, но Алёне они показались бесконечными и бесконечно волнующими.

А когда он всё-таки убрал руку и пошёл по коридору дальше, ей вдруг стало необъяснимо досадно. Такое странное разочарование, как будто приотворили перед ней дверь и тут же захлопнули, оставив с носом.

Она не понимала себя и своих ощущений – такое нахлынуло впервые. Да и не могла она толком сказать, что именно испытывает, что именно хочет. Просто осознала вдруг, что сейчас он уйдёт к себе, закроется в своей комнате и это чувство, такое непривычное, волнующее и томительное, исчезнет, оставив пустоту. К сожалению…

А может, ей просто не хотелось, чтобы этот волшебный день закончился?

– Максим, – позвала она, поражаясь собственной смелости. Он уже дошёл до своей комнаты и остановился перед дверью. – Спасибо тебе огромное! Сегодня был удивительный, невероятный день, и это всё ты…

– А тебя легко удивить, птичка, – улыбнулся он.

– Это да… – согласилась она, встав напротив.

Ей почему-то не хотелось расходиться сейчас, не хотелось расставаться с ним, почему – об этом думать сейчас тоже не хотелось. Чувствовала себя Золушкой, которой осталась минута до полуночи.

Вчера они так много, так душевно беседовали, вот бы и сегодня… Но что сказать ему, как задержать хоть на несколько минут, она не знала.

– Ну ладно, спокойной ночи, – пожелал он, взявшись за ручку.

– Да, доброй ночи, – ответила Алёна, стараясь скрыть разочарование.

Алёна отвернулась к своей двери и в ту же секунду затылком почувствовала его дыхание, кожей – его тепло, ещё за секунду до прикосновения. Внутри всё замерло, а спину, руки, плечи осыпало мурашками. А затем его рука легла на талию, и дыхание перехватило. Надо уйти, надо вывернуться из этих рук, так будет правильно, мелькнула вялая мысль на задворках сознания. Мелькнула и исчезла.

Она повернулась, и тут же его губы встретились с её губами. В первый миг он целовал мягко, будто пробовал на вкус, однако быстро распалялся. И вот уже поцелуй его стал нетерпеливым, настойчивым, жадным, горячим. Здоровой рукой он сначала крепко прижимал её к себе. Затем ладонь его поднялась вдоль спины выше, до самой шеи, которая стала вдруг тоже невозможно чувствительной. Каждое его прикосновение опаляло кожу, раз за разом вызывая новую волну дрожи. Алёне казалось, что пол плывёт из-под ног, и даже странно, как она ещё стояла, не падала. Сердце в груди оглушительно бухало. Или это его сердце так стучало? Не разобрать.

Максим прервал поцелуй внезапно, но отошёл не сразу. Лишь немного отстранился, оперся рукой о стену. Грудь его вздымалась мощно и часто, дыхание сбилось, стало рваным, частым и шумным. Затем он опустил руку, коротко поцеловал её в макушку, прошептав вчерашнее «Нежных снов», и отправился в свою комнату.

Когда за ним закрылась дверь, Алёна зашла к себе. Прижала ладони к горящим щекам, сомкнула веки. Господи, что с ней такое творится? О чём только она думала! Ведь нельзя же так! Но… он такой красивый. Аж смотреть порой больно.

Внутри томительно ныло, губы жгло, да и всё тело пылало, особенно там, где касались его руки.

И сна ни в одном глазу, даже после вчерашней бессонницы.

Слегка успокоившись, она переоделась в домашнюю футболку и шорты и тихонько выскользнула в коридор.

«Интересно, он уже спит?», – подумалось тут же. Из-за его двери не доносилось ни звука, ни шороха.

«Наверное, спит. Конечно, спит».

Алёна на цыпочках пробежала в ванную.

Взглянула на себя в настенное зеркало: на лице – стыдливый румянец, губы припухли, глаза горят каким-то пугающим, нездоровым блеском.

«Надо прийти в себя, это просто новые впечатления».

Она пустила душ, шагнула в кабинку.

Тёплые струи ничуть, нисколечко не помогали унять странное, зудящее томление. Ещё и мысли распирали несчастную голову. И образы, такие живые, такие яркие, всё ещё стояли перед глазами: его взгляд среди больничных стен, в кабинке колеса обозрения, напротив за столиком в кафе… и на лестнице. Его голос, улыбка, смех. Его поцелуй и жаркое дыхание.

Последнее волновало так, что внутри аж скручивало узлом. Да вообще почву из-под ног выбивало, захлёстывало эмоциями, сводило с ума...

Алёна докрасна растёрла кожу махровым полотенцем, надела свежую рубашку, мало-мальски подсушила пряди, завившиеся мелкими тёмными колечками.

Затем вышла в коридор, показавшийся ей тёмным и холодным. На миг остановилась на пороге, взглянула на дверь его комнаты, почувствовав, как в груди тотчас трепыхнулось сердце.

«Нет, ну нельзя же так, нельзя! Даже думать о нём нельзя!».

Утром Алёна долго не решалась выйти из комнаты. Не знала, как себя вести с Максимом после вчерашнего. Умирала от волнения и в то же время боялась, что для него это было всего лишь сиюминутным порывом, а то и вовсе шуткой.

Ведь ещё в пятницу, прекрасно помнила она, у него на коленях сидела Кристина, и явно не просто сидела, судя по его лицу. Да и вообще, все две недели он демонстрировал самое ужасное к Алёне отношение. Его слова навсегда врезались в память: чучело, приблудная попрошайка, смотреть на тебя противно…

А как по его наказу её встретили в классе! Никогда ей не забыть того кошмара, того невыносимого унижения.

Но тут же сама себе говорила, что он ведь и вступился за неё. Даже пострадал. Вспоминала его разбитые, потемневшие пальцы, и сердце кровью обливалось.

Ну а вчерашний день казался какой-то сказкой. Столько ярких впечатлений он ей подарил!

И всё равно она боялась встретиться с ним. Больше всего страшило её разочарование. Ведь сказки имеют обыкновение заканчиваться. И вообще, уж слишком всё хорошо, чтобы быть правдой.

Осмелилась спуститься она лишь перед обедом. Максима застала в гостиной. Он сидел на диване перед включённым телевизором, закинув ноги на журнальный столик, и жевал бутерброд.

Увидев Алёну, окликнул её.

– Проснулась, птичка? – Максим весело ей подмигнул. И улыбался он совершенно искренне и радостно. Даже тёмно-серые глаза лучились теплом. – Я-то надеялся, что ты снова сварганишь какой-нибудь офигенный завтрак…

– Ну… я тогда могу приготовить тебе обед, – улыбнулась она ему в ответ, и будто камень с плеч упал .

– Оу! А ты знаешь, чем соблазнить мужчину.

– Я? – удивилась она, чувствуя, как щёки заливает краской. – Ты про что?

– Про обед, конечно. А ты что подумала?

Он дразнил её! Специально. Алёна видела это по смеющимся глазам. Просто ему, видно, нравится её смущать. И надо признать, у него это отлично получается.

– И я про обед, – выдавила она. – Что ты любишь?

Но ответить Максим не успел. В холле раздался шум – приехал отец, а они и не услышали.

Алёна побежала его встречать, заметив краем глаза, что Максим скис. А затем и вовсе отправился наверх, даже не поздоровался…

Отец выглядел уставшим. Посетовал, что охрип и не выспался, затем спросил:

– А где все?

– Максим к себе поднялся только что, а больше никого нет, – ответила Алёна.

– Как это никого нет? – отец казался искренне обескураженным.

– Жанна Валерьевна с Артёмом уехали к дедушке в пятницу.

– Хорошо, а где Вера, где Аня? Где остальные?

– Жанна Валерьевна дала им выходной. Мы с Максимом вдвоём...

Отец вскинулся:

– То есть как это – вы с ним вдвоём? Эти дни вы были здесь одни?

Алёна кивнула, не понимая, что так разозлило отца. Тот аж потемнел лицом. Ничего не объясняя, отправился к себе, на ходу набирая чей-то номер. И уже со второго этажа донеслись его гневные окрики: "Ты совсем рехнулась...".

Желая хоть как-то разрядить обстановку, которая с приездом отца стала ощутимо тяжёлой, даже гнетущей, Алёна решила приготовить что-нибудь вкусное. Особым кулинарным изыскам она не была обучена, но кое-что умела. Да и Вера не особо баловала их экстравагантными блюдами, отдавая предпочтение традиционной русской кухне. Так что и Алёна не стала мудрить, а просто сделала рагу.

Однако если папа ещё соизволил пообедать с ней и даже похвалил – получилось и в самом деле вкусно, – то Максим отказался наотрез. И вообще ушёл из дома. Куда – не сказал. И не просто не сказал, а прошёл мимо неё, будто она пустое место.

Вскоре после его ухода вернулась Вера и тут же начала хлопотать на кухне. 

Жанна Валерьевна с Артёмом приехали ближе к вечеру.

Алёна колебалась – надо ли спускаться и встречать их или можно обойтись без этих церемоний. Они ведь ей не будут рады, так зачем лишний раз мозолить им глаза?

Из своей комнаты она слышала, как папа говорил с мачехой на повышенных тонах, а потом они и вовсе поругались, но из-за чего именно – разобрать не удалось. Впрочем, за ужином это прояснилось.

Сначала все ели молча. Отец был явно раздражён, Артём угрюм, Жанна Валерьевна обижена. Максима же до сих пор где-то носило, но его отсутствие, похоже, замечала только Алёна.

– Как ты себя чувствуешь? – вдруг поинтересовалась у неё мачеха, правда, посмотрела при этом так, словно взглядом убить желала.

– Спасибо, уже хорошо, – пробормотала Алёна, уткнувшись в тарелку, хотя есть совершенно не хотелось.

И тут отец не выдержал:

– В пятницу надо было думать, как она себя чувствует, – вскипел он.

– Я… – начала было Жанна Валерьевна, но отец не дал ей и слова молвить.

– Ты оставила больного ребёнка одного! Ты отпустила прислугу. А если бы с ней что-то случилось? А если бы с домом что-то случилось? Пожар, наводнение, грабители, да мало ли! Как можно было вот так беспечно всё бросить и уехать? Это и само по себе в голове не укладывается, а то, что она при этом болела…

Алёна хотела заверить его, что всё в порядке, что ей действительно стало лучше, и одной быть, собственно, давно не привыкать, но почему-то вдруг подумалось, что встревать не стоит. Возникло ощущение, что любое её слово лишь ещё больше накалит обстановку. Потому сидела и помалкивала, ожидая, когда наконец закончится этот тягостный ужин.

Жанна Валерьевна всхлипнула.

– Но тут же Макс ещё оставался… – подал голос Артём.

– Ах, Макс! – саркастично хмыкнул папа. – О, тогда, конечно, не о чем беспокоиться! Я же ведь не знаю, на что этот подонок способен!

Потом повернулся к ней:

– Алёна, скажи честно, он тебя обижал? 

– Нет, совсем нет, – замотала головой она. – Мы хорошо ладили.

– Ладили, говоришь? Алёна, дочка, послушай меня, не общайся с ним, избегай его по возможности. Я вот даже подумал и решил – права ты была, когда в другую школу просилась. Зря я тебя в его класс устроил. Он, понимаешь… от него всего можно ожидать. Это такой мерзавец.

– Дима, зачем ты так? – со слезами в голосе спросила Жанна Валерьевна.

– А я не прав? – вскричал он. – Напомнить, может, что твой расчудесный сын учинил хотя бы только в этом году? Забыла его пьянки, его выходки? Забыла его девок бесчисленных, которых он не стесняется сюда приводить и заниматься у нас под носом всяким непотребством? А ты в курсе, как часто моему секретарю звонили и продолжают звонить из школы? От него все там воем воют!

Алёна сидела оглушённая. Как больно всё это было слышать. Внутри точно всё сжалось в тугой узел. Бесчисленные девки? Непотребство?

А она-то размечталась: какой сказочный день был вчера! Как она вообще могла подумать, что такой, как он, может заинтересоваться ею всерьёз? Как же она была наивна! Какой же дурочкой сама себе теперь казалась!

– Зачем я так?! – продолжал негодовать отец. – Это я тебя хочу спросить, зачем ты оставила этого распутного подонка с девочкой наедине? На целых два дня? Чем вообще ты думала? Скандалов, говоришь, боишься? А тебе не приходило в голову, что из этой ситуации мог бы получиться замечательно грязный скандал?

– Я звала его поехать с нами, – шмыгнула носом Жанна Валерьевна. – Он не захотел.

– Конечно! – деланно хохотнул отец. – Что ему там делать? Интересны ему, что ли, твои старики? 

– Он любит своего деда… – вяло, сквозь всхлипывания возразила мачеха.

– Любит? Любит?! Да он вообще никого не любит. Он в принципе не способен кого-то любить. Разве что себя.

И тут же вновь обратился к Алёне:

– Не надо с ним общаться. Совсем. Поверь, я прекрасно знаю, что у него на уме. А ты такая… наи… чистая, неиспорченная. А вы, на самом деле, с ним даже не брат и сестра…

– Я знаю.

– Откуда? – нахмурился отец.

– Максим сам сказал.

– Ясно, – кивнул он. – И всё равно я тебя прошу, не связывайся с ним. А вопрос с гимназией я скоро улажу, так или иначе.

Алёна еле сил в себе нашла кивнуть, а затем, как только стало возможно, сбежала к себе.

Максим ночевать домой так и не пришёл. Может, он и позвонил своей матери, сообщил, где и с кем, но Алёна, пока не уснула, так и томилась в неизвестности и ожидании.

За завтраком все сидели в тяжёлом молчании, и не скажешь, что за столом собрались близкие и родные люди.

Алёне очень хотелось спросить про Максима, но знала – не стоит. Да и отца одно упоминание о нём сразу же выводило из себя. А он и так нервничал. У него ещё и на работе что-то с замом не клеилось – вчера за обедом, когда они были наедине, рассказывал ей. Точнее, с бывшим замом. Теперь, когда отцу пришлось подать в отставку, чтобы участвовать в выборах, зама назначили врио. И вместе с этим назначением между ними начались разногласия. Так что лишний раз огорчать папу не хотелось.

Потом водитель отвёз её и Артёма в гимназию. По дороге они не разговаривали – Артём демонстративно отвернулся от неё, но уже у ворот школы он спросил:

– Правда, что ли, вы с Максом поладили?

– Ну да, – кивнула она и, поколебавшись, всё-таки задала так терзавший её вопрос:

– А где он сегодня ночевал?

Артём неопределённо дёрнул плечом:

– Без понятия, у кого угодно мог. У Рената или у подружки своей.

Ещё один болезненный укол.

Но почему тогда, если у него есть подружка, он целовал её? И смотрел так, что сердце замирало?

– Алёна! – окликнули её.

Она повернулась на голос. На крыльце школы стояла горстка старшеклассников, а среди них парень, с которым она сидела за одной партой. Стас Шилов, кажется.

Алёна нехотя подошла к ним, внутренне сжимаясь. После той встречи, какую ей устроили одноклассники, она вообще не хотела идти в школу. Попросту боялась новых издевательств. Но отец сказал: "Пока ходи". Как с ним поспоришь? Да и не рассказывать же ему про то, что они ей здесь устроили. Он и так весь издёрганный. А ещё она надеялась хоть в классе увидеть Максима. Не для чего-то там, заверила себя, а чтобы просто знать, что с ним всё в порядке.

– Привет, – поздоровался Стас неожиданно дружелюбно.

Но Алёна всё равно держалась настороженно, готовая к подвоху. К тому же остальные разглядывали её пусть не враждебно, но с каким-то нездоровым любопытством, словно диковинную зверушку.

Стаса можно было бы назвать симпатичным – высокий, статный, темноволосый. Да, он мог бы вполне считаться даже красавчиком, если бы не чересчур близко посаженные глаза и непропорционально крупный, тяжёлый подбородок.

– Выздоровела? – спросил Стас.

– Да, – кивнула она.

– Слушай, а ты реально Лужина вырубила? Говорят, нокаутировала его, ещё и сломала то ли нос, то ли челюсть. – Глаза его горели неподдельным интересом.

– Кто говорит? – нахмурилась Алёна.

– Да все! Ещё бы – такая новость, – хохотнул Шилов.

– Все сильно преувеличивают…

– О! Гляньте-ка! – оборвав её, воскликнул Стас, показывая в сторону ограды.

Все тотчас повернулись – от ворот к школе трусил Никита Лужин, высоко подняв воротник куртки и вжав голову в плечи, будто озяб.

– Эй, Лужин! Знатный шнобель, а фофаны вообще отпад! – окликнул его Стас.

Тот нервно выдернул руку из кармана, продемонстрировав средний палец, и скрылся за дверями. Остальные покатились со смеху.

– Круто ты его украсила! – Стаса аж распирало от удовольствия, но затем улыбка его потухла.  – О, Явницкий тащится…

Алёна обернулась, чувствуя, как тут же зачастило сердце.

Максим подходил к школе вместе с Ренатом. Значит, не у подружки ночевал, мелькнула мысль, неожиданно принёсшая небольшое облегчение.

Алёну он, конечно же, заметил, полоснул стальным взглядом, точно бритвой, и сразу отвернулся. Отчего-то ей стало не по себе. Стас ещё её о чём-то спрашивал, вроде о доме, об отце, она что-то отвечала на автомате, не вдумываясь, может, даже и невпопад, потому что мыслями потянулась следом за Явницким. Как его рука? Почему он всё-таки не ночевал дома? Почему он так посмотрел на неё неласково? И ещё сотни вопросов так и роились в голове.

– Ну что? – повернулся Шилов к своим. – Пойдёмте уже…

Алёна отстала от них. Не хотелось идти вместе. Да, сегодня они обращались с ней сносно, но, хоть убей, в их взглядах, улыбках, интонациях ей постоянно мерещился недобрый подтекст. Может, она уже становится параноиком или, обжёгшись на молоке, дует на воду, но избавиться от этого свербящего чувства не получалось.

В холле её тут же поймала Алла Геннадьевна, засыпала вопросами: как самочувствие, где справка, не обижают ли одноклассники, в частности, Максим. Отпустила её буквально за пару минут до звонка.

В аудиторию Алёна входила как в пыточную, зная уже, что от этих ожидать можно чего угодно. Одна надежда, что Максим теперь не даст её в обиду. Ведь вступился же он за неё в пятницу. А после субботы и вовсе не должен позволять им...

Максим стоял в проходе, рядом с её партой. Точнее, рядом с партой Шилова, и вид имел самый воинственный, точно рвался в драку. Однако между ними вклинился Ренат. Тут же крутился и Лужин. Ник и впрямь выглядел ужасающе с огромными кровоподтёками и повязкой на носу. Мда, крепко она его приложила. Но сам же виноват!

Все они что-то оживлённо обсуждали, правда, что именно – Алёна сквозь гвалт не слышала. Проходить на место она робела, пока сзади её не подтолкнул историк, ворвавшийся в класс со звонком.

Остальные тоже стали рассаживаться. Шум и разговоры постепенно стихли. Алёна подошла к своей парте.

– Явницкий, Мансуров, вам, господа, особое приглашение нужно? Или звонок не слышим? А ну по местам все! – поторопил их историк.

Максим развернулся, бросил взгляд на учителя, затем – на Алёну.

– Привет, – тихонько поздоровалась она и улыбнулась.

Но он вдруг отчётливо бросил: «Да пошла ты» и, проходя мимо, грубо задел её плечом.

Класс загоготал, не реагируя на окрики учителя. Алёне же показалось, будто её вдруг ударили под дых и весь воздух выбило из лёгких. Ошарашенная опустилась на стул.

За что он с ней так? Скулы, уши, веки нестерпимо горели. Смех одноклассников, их язвительные реплики, голос учителя слышались гулко и отдалённо, как сквозь толщу воды.

Зато его «Да пошла ты» до сих пор пульсировало в голове, мощно и оглушительно...  

Ренат умел развеяться сам и знал, как приободрить ближнего. Такой друг на вес золота. К тому же, безотказный и у него всегда можно было перекантоваться, если дома становилось слишком напряжённо, что, собственно, Максим и делал время от времени.

Почему его так взбесил приезд отца, он и сам толком сказать не мог. Знал же, что тот должен нагрянуть в воскресенье.

Но вот особенно неприятно стало, когда Алёна, только что мило щебетавшая с ним, тут же обо всём забыла и со всех ног ринулась к отцу. Знала бы, для чего она ему понадобилась и что, по большому счёту, плевать он хотел на неё. Да какой плевать! Уж как его корёжило перед её приездом – это надо было видеть.

Впрочем, она и сама хороша – вон ведь какое представление устроила. Разыграла такую тёплую дочернюю любовь, как будто знает его не две недели, а всю жизнь и видит от него только хорошее.

В общем, понятно, что отец, что она – два сапога пара. Пусть друг перед другом свой театр показывают, а Максу от этого притворства противно до тошноты.

С Ренатом они запаслись пивом и скоротали вечер очень даже неплохо. А утром вместе поехали на учёбу.

– Что с Лужиным делать будем? – поинтересовался Ренат.

– Пытать, – криво улыбнулся Максим.

– Что-то наших не видно, – протянул Ренат, глядя на крыльцо. – О! А это не твоя ли сестра треплется с бэшками?

Конечно, это была она! Стояла и мило беседовала. И главное – с кем? С Шиловым, который ему второй год как кость в горле. О чём ей вообще с ним говорить? Проходя мимо, заметил, как все они на него уставились.

В груди тотчас зажгло от едкой злости. То ли она совсем дура, то ли такая вот приспособленка, которая вовсю старается и нашим, и вашим угодить? Хотя, может, она и не в курсе их гражданских войн...

В холле Максима поджидал Никита Лужин. Кинулся к нему с покаянным лицом:

– Макс, Макс, вчера сто раз тебе звонил. Ты трубку не брал.

– Свалил нахер от меня, урод, пока я прям тут тебе тоже руку не сломал. После уроков разбираться будем.

– Макс, – просительно лепетал Ник, семеня за ним следом: – Прости, брат. Это всё тот придурок, водила наш. Мы его уже уволили! Батя как узнал про тебя, он его реально чуть не пришиб. Отмудохал по полной и прогнал. Ну, прости! Я вообще не ожидал, что он встрянет. Ну хочешь – ввали мне тоже за этот косяк. Но я не просил его лезть. Я вообще думал, что мы с тобой просто перетрём ту темку и всё. Я сам не понял, как всё так вышло. Батя хочет твоему отцу теперь...

– Вот только не надо отца сюда приплетать! – приостановился Максим. – Пусть даже не думает к нему соваться.

– Ладно, ладно. Я скажу... Только прости, а? Ну, хочешь…

– Да отвали ты от меня, – уже спокойнее отмахнулся от него Макс, заходя в аудиторию.

Класс встретил их дружным гиканьем.

– О! Раненые!

– Это вы друг с другом так?

– А, нет! Нику-то нос свернула деревенщина. А тебе, Макс, неужто руку сломала тоже она?

– Дебилы, – хмыкнул Максим, усаживаясь рядом с Кристиной.

– Максик, правда, что у тебя с рукой? – заворковала она.

– Поскользнулся, упал, очнулся – гипс.

– Да ладно гнать, Макс, – засмеялся Кирилл Ладейщиков. – Поди выгнал нас в пятницу и тоже решил потискать доярочку?

– Она его сестра, извращенец, – с укором заметила Кристина.

– А между прочим, никакая она ему не сестра, – вдруг подал голос Шилов. Сидел он полубоком, лицом к Максу, и смотрел с ухмылкой, с прищуром, так, будто знает о нём некую тёмную тайну. – И она, кстати, реально дочка губернатора. А вот Макс-то, оказывается, нифига… Макс-то у нас всего лишь ублюдок, которого мамаша нагуляла хрен знает от кого.

В классе тотчас воцарилась тишина. Все оглянулись на Максима, а тот от потрясения и слова-то вымолвить не мог.

– Эй, Шило, ты чего там куришь? – крикнул ему со своей парты Ренат.

– Макс, скажи ещё, что я вру? – Шилов пропустил мимо ушей комментарий Рената.

– Не, ну ты точно обдолбался. Кто тебе такую чушь сказал? – не унимался Ренат.

– Птичка на хвосте принесла, – хихикнул Стас, взглянув на Макса многозначительно. – Так что, ашки, Явницкий ваш у-блю-док. Именно так ведь тебя отчим называет, а? Ты ему: «Отец», а он тебе: «Ублюдок».

Нагуляла, ублюдок, птичка… всё это сплелось в тугой ком, вставший колом в груди. Пульс тревожным набатом стучал в ушах. Боль и гнев затопили разум так, что в глазах потемнело.

Максим кинулся на Шилова, в последний момент заметив, как самодовольное лицо его исказил страх. Стас увернулся, и удар кулаком пришёлся в ухо. Шилов покачнулся и рухнул со стула в проход, но тотчас вскочил и бросился на Максима. Но тут уже подоспел Мансуров и встал между ними.

– Уйди, Ренат. Я эту суку сейчас ушатаю! – рвался Максим.

– Кого ты ушатаешь со сломанной рукой? – пытался его урезонить Ренат.

– Да похер!

– Мансуров, свали, – с другой стороны орал Шилов. – Это наши разборки.

– Да какие разборки, Шило?! – не сдавался Ренат. – Ты дебил, что ли? У него рука сломана и звонок уже скоро. Хочешь помахаться, давай после уроков. Только я буду вместо Макса.

– С хера ли? – взвился Максим.

– Или я! – с готовностью выступил Никита Лужин.

– Ты-то куда лезешь? – усмехнулся Шилов. – Ты…

– Короче, всё! – оборвал его Ренат. – Встречаемся в раздевалке спортзала после уроков. Там и решим, кто с кем махаться будет.

– Я тебе всё равно, сука, за ублюдка язык вырву, – бросил Максим Шилову.

– За правду и языка лишиться не жалко, – посмеивался Стас – его уже отпустило, хотя ухо всё ещё горело пунцовым.

Окончательно их перепалку прервал звонок.

Максим нехотя повернулся к своей парте, когда увидел Алёну. Она шла по проходу и таращилась на него своими младенчески-голубыми глазами. Ещё и посмела поздороваться как ни в чём не бывало! Вот же дрянь! Вот трепло!

Улыбка эта её деланно невинная всколыхнула в нём новую волну ярости. Безумно хотелось высказать ей всё, что он думал и чувствовал, еле удержался. Ну ничего, ему ещё представится случай отыграться на ней за всё «хорошее».

– Максик, – зашептала Кристина, когда он сел на место, – это правда, что ли?

– Правда, – зло бросил он. А какой теперь смысл скрывать, если эта дура всё разболтала? Повернулся к Кристине, впился пытливым взглядом. – И что?

– Да нет, ничего, – промямлила Кристина, выдержав паузу, весело добавила: – Всё равно ты круче всех.

Историк тщетно распинался у доски – никто его не слушал. Всех взбудоражила эта новость и стычка между Явницким и Шиловым.

– Блин, я в шоке до сих пор, – выдохнув облако дыма, признался Ренат. –Ты сам давно в курсе?

– Всегда знал, – процедил Макс и затянулся.

Оба сидели в импровизированной курилке – небольшом закутке рядом с лестницей, ведущей на чердак. Всех остальных, кто совался сюда, они гнали прочь.

– Охренеть! А почему ты мне-то об этом никогда не рассказывал?

– А смысл? Что бы это изменило?

– Ну, так-то ничего, конечно. Но я бы сейчас не офигевал так сильно.

Максиму казалось, что все они, даже лучший друг, смотрят на него теперь совсем другими глазами. Нет, из своих никто ничего не высказывал, наоборот подбадривали: «Забей!».

Но их отношение к нему всё равно переменилось. И вроде не понять, в чём оно выражалось конкретно, однако это чувствовалось.

Бэшки, сволочи, и вовсе троллили исподтишка. Вроде и не ему в лицо, а в разговоре между собой, но отчётливо произносили: «Ублюдок… ублюдок». Он срывался, но те лишь деланно хлопали глазами: «Ты о чём? Тебе послышалось». А сами в хохот. Свои обычно вставали за него горой, но тут как-то примолкли. Ни тебе поддержки, ни участия.

«И плевать», – говорил себе Максим, хотя на деле, конечно, не плевать, совсем не плевать. И в сердце будто заноза свербела.

Однако больше всего убивало его даже не то, что все узнали их маленькую и постыдную семейную тайну. Гораздо больнее ранило то, что об этом разболтала Шилову именно она. Алёна.

Всякие умные и псевдоумные цитаты из статусов и вконтактных пабликов он особо не читал, а если попадались, то кривился или высмеивал, а тут вдруг вспомнилось недавно встреченное: «Держишь всех и вся на расстоянии вытянутой руки, а потом возьмёшь и рядом с каким-то человеком руку опустишь. И страшно, и жутко, и весело. Стоишь без щита и доспехов, улыбаешься, смотришь в глаза и думаешь: "Ударит или нет?"…  И он бьёт».

Так глупо и так, оказывается, жизненно…

Но, чёрт возьми, зачем она это сделала? Ведь просил же. Зачем? Бездумно? Случайно? Или намеренно, в ответ на его прошлые выходки? Да в общем-то, не так уж и важна причина. Ничто не оправдает простого и убийственного факта: она подло и мелко предала его доверие. Чёрт! Да она – единственная, кому он открылся. А он ещё, дурак, ругал себя за грубости и гадости, что наговорил ей поначалу. Полночи после их поцелуя не спал, думал, терзался, как загладить вину…

– А кто, как думаешь, Шилову рассказал? – выдернул его из горьких раздумий Ренат.

– Да тут и думать нечего. Дура эта растрепала.

– Алёна? – удивился Ренат. – Она знала?

Максим отвёл взгляд в сторону. Ответил не сразу.

– Да я сам ей сказал.

– Нафига?!

– Да само как-то… пьяный же был, – пожал плечами Максим. – Но я её по-человечески попросил, чтоб никому. А она мало того, что растрепала, так ещё и нашла кому! Собственно, чего удивляться, если она и про отца всем растрезвонила.

– Вот овца, – сокрушённо пробормотал Ренат. – Наказать её надо за такой косяк. Кстати, а с Ником что делать будем?

– Ай, да пошёл он. Мне как-то в свете нынешних событий вообще на него положить.

– А с этой как поступим?

– Пока не знаю, – вздохнул Максим. – Я как-то в ступоре пока. Давай я сначала с Шиловом разберусь, а там и до неё очередь дойдёт.

– Вот, кстати, насчёт Шилова. Давай или я с ним буду биться, или ты сам, но потом. И вообще, ты же уже вломил ему.

– Мало вломил. И правая-то у меня годная.

– Ладно, – хмыкнул Ренат. – Пошли уже, Однорукий Джо, звонок вроде был.

На уроках Максим старался не смотреть в сторону Шилова и Алёны. Но всё же несколько раз поймал себя на том, что невольно наблюдает за ними. Даже прислушивается. Потом психанул, даже карандаш сломал. Сволочи.

Всё это настолько выбило почву из-под ног, что Максим никак не мог собраться с мыслями и включиться в занятия. Находился в какой-то прострации. По алгебре, как назло, навязали тест. Но тут выручил Ник Лужин, который уж не знал, как ещё замолить свои грешки – сделал оба вариант: себе и Максиму.

После уроков, как и договорились, собрались в мужской раздевалке.

Спортивный корпус стоял обособленно от гимназии, хотя и сообщался переходом с основным зданием, но редко кто сюда заглядывал без особой надобности. Разве что уборщица. И что ещё удобно – раздевалка запиралась изнутри, поэтому все разборки и выяснения отношений обыкновенно устраивали именно там.

Максим пришёл с Ренатом. Кирилл Ладейщиков и Лужин увязались следом.

Шилов тоже явился не один – привёл за собой бэшек.

Драки, однако, не получилось. Шилов неожиданно заявил, что покалеченных не бьёт. Так и сказал:

– Не буду я с тобой, Явницкий, драться. Не по-пацански это – бить калек.

– Ты сейчас сам калекой станешь, – начал закипать Максим, хотя, в общем-то, запал у него тоже поиссяк.

Это утром гнев его подстёгивал, затмевая разум, а сейчас накатила такая опустошающая, чёрная тоска, что хотелось одного: замкнуться в себе, никого не видеть и не слышать. Казалось, он говорил, ходил, что-то делал, более или менее реагировал исключительно на автомате.

Перед последним уроком Ренат зазвал его вместе с Ладейщиковым в курилку. Пойти-то Максим пошёл, но курить не стал. Сказал, настроения нет. И даже Аллочке ни словом не огрызнулся, когда она спустила на их троицу собак за то, что явились на урок сильно после звонка.

Вот и сейчас вроде и впопад отвечал, и даже где-то внутри шевелилась полудохлая злость, но мыслями он был совсем не здесь. И внутри болело совсем не из-за Шилова.

– Так я могу с тобой вместо Макса, – предложил Ренат. – Считай, автозамена.

– Или можешь со мной! – прогундосил Ник.

– С тобой-то? – хохотнул Стас. – Герой-любовник недоделанный. Тебя вырубила баба! Баба, Карл! Так что молчал бы лучше.

Бэшки как по команде захохотали.

– Эта баба так-то коня на скаку остановит. Попробуй её тиснуть, она тебя тоже вырубит, – хмыкнул Ренат.

– Да запросто, только нафиг она мне упёрлась? – скривился Шилов.

– Оу! – протянул Мансуров. – Засс*л? Боишься, что деревенщина тебя тоже пошлёт и вломит?

– Пфф. По себе не суди. Захочу, и влет ее на что угодно прикатаю.

– А в табло не хочешь? – тотчас вспыхнув, рванул к нему, было, Максим, но Кирилл удержал его, да и бэшки тотчас встрепенулись, придвинулись кольцом.

– Погоди, Макс. Тут кое-кто, похоже, знатно загоняет…

– Оно мне надо? Сказал же, захочу и…

– Ну так захоти, а мы посмотрим, – подначивал его Лужин. – А то чесать языком только и можешь.

– Да вот как-то не хочется, – фыркнул Шилов. – Это ты у нас на кого угодно падкий...

– Угу-угу, а тебе только королев подавай, – хохотнул Мансуров. – Слился, короче. Трепло.

– Ренат, всё! – прикрикнул Максим. – Давай завязывай уже. Что, вообще, за детский сад? Пошли отсюда, – дёрнул его за рукав.

Они уже направились к дверям, когда Стас крикнул им в спину:

– Ничего я не слился! Но так неприкольно. Зачем мне на вашу доярку тратить время и всё остальное? Ради чего? Ради того, чтобы вы просто посмотрели? Нафиг надо. Давайте тогда забьёмся.

– На что? – оживился Ренат.

– Ну кто из нас двоих первым ей вдует.

– Чего?! – вскинулся Максим, и его тут же предусмотрительно подхватил, удерживая, Кирилл. – Да ты, сука, реально урод.

– Не, я не по этому делу, это фишка Мансурова. А я предлагаю обычное пари. Спор на интерес. Ничего из ряда вон.

– За такое пари и по репе получить... Кир, б*, отпусти меня! – рвался Максим, но, неловко дёрнувшись, шоркнул сломанными пальцами о дверной косяк.

– Макс, да не горячись ты так, – пытался успокоить его Кирилл.

– Что, Явницкий, вассалы в конец оборзели и не слушаются? – глумился Стас. – И вообще, тебя-то с чего так бомбит? Обычный спор. Ты вон вообще предлагал её затравить и выжить. А теперь вдруг что? Она ведь тебе даже не сестра. А, я забыл! Вы ж с ней успели подружиться в эти выходные. Да так близко, видимо, что ты даже открыл ей свою страшную-страшную тайну.

Максима как ошпарило, аж горло перехватило. Она и об этом растрепала! Вот же дура!

– Руки убери, – рявкнул он, и на этот раз Ладейщиков тотчас отпустил его, но забубнил:

– Макс, успокойся, ничего же не…

– Ренат, уходим, – повернулся он к другу. Тот замешкался, посмотрел нерешительно и, пусть и нехотя, но всё же двинулся к нему.

Максим вышел в коридор, услышав за спиной дружный хохот и презрительное:

– Мансуров, беги-беги давай, догоняй хозяина, сыкло.

Он прошёл почти до конца коридора, но Ренат так и не показался…

Ренат с тоской взглянул на дверь.

Макс, уходя, хлопнул ею от души. Но он вообще псих. Впрочем, может, псих и не совсем подходящее слово, всё-таки понимает он правильно и реагирует адекватно, только вот часто слишком бурно. Где можно в принципе стерпеть – он всё равно лезет в бутылку. Ну и берегов не знает, прёт до последнего безрассудно.

Это всегда и восхищало Рената, и одновременно бесило. Восхищало – потому что сам он так не мог, не умел. Пасовал чуть что. Не то чтобы совсем уж робел, но отстаивать свою позицию с таким вот напором духу не хватало.

Так, ну или почти так, смелел Ренат только, хорошенько курнув. Тогда – да, тогда – море по колено. Или вообще на всё плевать. А вот «чистый» он – увы и ах. Таким он себя не любил.

Однако Макс умудрялся одним своим присутствием вселять в него уверенность в себя. Эта его безбашенность была настолько заразительна, что и Ренат, если вместе, мог ворочать горы. И это-то как раз его и бесило. Ну кому понравится быть настолько ведомым, настолько внушаемым?

Очень раздражала, и причём со временем всё чаще, эта его роль второй скрипки. Сам по себе он для всех как будто никто, всего лишь друг Макса. С ним считались только поэтому. Это ли не обидно?

Раньше он не особо над этим задумывался, тянулся к нему, соглашался быть в тени. А вот теперь – нет, достало. Но достало-то достало, а вроде как ничего тут не поделаешь. Не рвать же многолетнюю дружбу. Тем более тогда он из «друга Макса» наверняка станет сразу просто никем. Но раздражение крепло, зудело, с каждым днём всё больше и больше.

И слова Шилова «догоняй своего хозяина» ударили настолько точно и метко, что Ренат на миг остолбенел.

На самом деле ему, скорее, даже хотелось пойти вслед за Максом. Ну ведь и правда спор какой-то дурной. Но тогда он навсегда распишется в собственном бессилии, бесхребетности, полной зависимости от Явницкого. А после такого вызова его ещё и считать наверняка будут не просто другом, а вассалом, подобострастным прислужником. Да ещё и это сыкло…

Вот сам Явницкий мог себе позволить уйти, когда ему что-то не нравилось, и никто не сказал бы – слился. А Ренат – он и уйдёт, все сочтут, что помчался за «хозяином». Макс этого не понимал, не хотел понимать.

– Ну что, Мансуров, готов рискнуть или сольёшься? – не отступал Стас.

Ренат нерешительно взглянул на Кирилла, на Лужина. Те молча пожали плечами, но, судя по лицам, оба явно не желали уступать.

– Ну и кто тогда из нас засс*л? Кто трепло? – презрительно скривился Стас. – Или ты в себе не уверен?

– Ты за меня не волнуйся, – вдруг с вызовом ответил Ренат. – Что ты предлагаешь?

– Предлагаю забиться – кто из нас двоих первым чпокнет доярку, скажем, за три недели от сегодняшнего дня. Но только никакого насилия. Она сама должна согласиться, иначе не зачёт.

– Почему именно три недели?

– Цейтнот обостряет ощущения, – осклабился Стас. – И если б я спорил с Явницким, то срок бы выставил – не больше недели. Это для тебя такая поблажка. Но ещё раз повторяю: с её стороны всё должно быть добровольно. Сама пришла, сама отдалась…

– Да понял я. Я не понял, как ты проверять будешь. Например, скажу тебе через неделю, что я её чпокнул, а сам даже не подходил к ней…

– Не-не-не! Скажу-не скажу тут вообще не катит. Только реальный пруф! Либо съёмка онлайн, либо свидетели. Ну так что, Мансуров, готов покорять колхоз?

– Было бы что там покорять, – буркнул Ренат.

– Ну всё тогда, забились. У нас с тобой есть три недели.

– А нет мысли, что Явницкий-старший, если узнает, устроит нам армагеддец?

– Пфф, – хмыкнул Стас. – Во-первых, откуда он узнаёт? Она ему, что ли, прибежит и расскажет: «Ах, папа, я отдалась негодяю»? А во-вторых, помнится, говорили, что батя на неё класть хотел, лишь бы пресса угомонилась. И Явницкий этого не отрицал. И вообще, что-то вас не сильно этот момент тревожил, когда сами её гнобили. Так что, Мансуров, отмазка так себе. Скажи лучше, что реально сс*шь.

– Да не дождёшься, – хорохорился Ренат. – Давай.

– Мансуров, растёшь на глазах, – удивлённо и одобрительно протянул Шилов. – Ну, окей. Пацаны, все слышали? О! Самое главное чуть не забыл. Пари-то на желание.

– Какое ещё желание? – нахмурился Ренат.

– Ну а ты как хотел? За просто так я метать бисер перед свиньями не собираюсь. Должен быть приз и приз стоящий. Иначе смысл барахтаться?

Стас хитро прищурился.

– В общем, тот, кто проиграет… мнн… на следующий же день прям с утра в классе при всех встанет перед победившим на колени и… поцелует ботинок.

– Ты, Шило, и впрямь больной! – охнул Мансуров.

– А ты хотел как? Прокукарекать или Аллочку в ж*пу послать? Оставь эти забавы для детского сада. У нас серьёзный спор, так что и на кону должно стоять что-то реально приятное. Раз уж придётся притворятся перед этой дояркой, да ещё у всех на глазах, так хоть пусть компенсация будет достойной.

Все уставились на него выжидающе. И яснее ясного – свернёт сейчас и потом не отмоешься. На всю школу прозвонят треплом и трусом.

– Ладно, Шило, – вздёрнул подбородок Ренат. – Только целовать ботинки придётся тебе.

– Воу, воу, уже страшно, – хохотнул Стас. – Это мы ещё поглядим!

– А если через три недели никто её не прикатает?

– Тогда берём овертайм, – пожал плечами Шилов, – только я бы на твоём месте на это не рассчитывал. Ещё не одна тёлка мне не отказывала и за меньший срок. А у меня были тёлочки не чета вашей колхознице. И ещё одно: если кто из вас, в том числе и ваш драгоценный Явницкий, проболтается про наш спор, то, Мансуров, ты автоматически проиграл, даже если я не успел ещё ей вдуть. Ну… тоже касается и нас, – он обернулся к бэшкам. – Но только я вот за своих спокоен.

Ренат вышел из раздевалки с таким чувством, будто подписался на казнь, несмотря на то, что Кирилл с Ником его всячески подбадривали и подхваливали. Типа, крут. Угу. Только от этой крутизны сейчас живот сводит. И главное, он сам не мог понять – как вообще так вышло. Шли, вроде, просто бить Шилова, а в итоге… в итоге, получилось то, что получилось.

Вопросы разрывали голову. Ещё и мозги, разморённые травкой, еле работали. Однако кое-что осознавал он вполне. Во-первых, как вообще к этой Алёне подкатывать? Ну да, были у него девочки. Две. С опытом Макса, конечно, сравнения никакого, но всё же никто от него так уж не шарахался, как, допустим, от Ника. Даже наоборот, замечал интерес к себе…

И всё равно это ужас какой-то. Он ведь даже не представляет, как к ней, к Алёне этой, подступиться после той знаменательной встречи в первый её день.

Ну а второе – ведь, хочешь-не хочешь, а придётся Максу обо всём рассказать. Как он отреагирует – даже гадать не приходится. Уже заранее больно. И всё равно надо ему сказать. Лучше уж сразу, чем оттягивать. Повиниться, покаяться. Ведь этот самовлюблённый идиот так любит, когда перед ним пресмыкаются и лебезят, даже вон Ника простил.

Ничего, не переломлюсь, и язык не отсохнет, решил Ренат, набирая номер Явницкого.

– Ты где, Макс? – спросил, с недовольством заметив, как всё внутри поджалось в ожидании. – На парковке? Жди меня. Сейчас буду!

Максим только взглянул в лицо друга и сразу понял – разговор будет не из приятных. И даже догадывался, о чём конкретно пойдёт речь. Наверняка ведь об идиотском споре, на который Шилов всё же сумел развести Мансурова.

– Макс, только сильно не психуй, а? – лицо у Рената сделалось жалостливое. Он, может, и сам того не знал, но вот это выражение его срабатывало безотказно.

– Только не говори, что подписался на тот спор. – На сердце вдруг стало холодно и тяжело.

– Я и сам не понял, как он меня в угол загнал с этим спором, – зачастил Мансуров. – Умеет, сука, давить на слабое. Прям как знает, куда жать. В общем, слово за слово, а потом уже было никак не отвертеться. Они бы меня на всю школу треплом и трусом прозвонили.

– Ну и не пофиг ли? – искренне удивился Максим.

– Конечно, не пофиг! Тебя бы со всех сторон звали сыклом, тебе было бы пофиг, что ли?

– Попробовали бы. И вообще, что за бред? Ушёл бы сразу, когда я тебя звал. Ты сам нёс много лишнего.

– Да, но я-то прикола ради, троллил Шилова, а он так всё обернул… Короче, Макс, прости. Я, правда, этого не хотел. Но теперь у меня нет выхода. Мы забились, кто из нас первым… ну ты в курсе…

Максим придавил его тяжёлым, свинцовым взглядом. Помолчав, сообщил:

– Я ей всё расскажу.

– Кому? Алёне? Нет! – испуганно охнул Ренат. – Макс, только не это! Прошу! Я серьёзно, я же тебя никогда ни о чём не просил. По условиям спора, если кто-то из наших ей расскажет, то это засчитывается как проигрыш.

– Да и пусть! Проигрыш – это же не слился. Никто сыклом тебя звать не будет.

– Макс! Ты не понимаешь! Проигравший должен будет встать при всех на колени перед победившим и поцеловать ему ботинок.

Максим даже не нашёлся, что сказать в первый миг.

– Это шутка, что ли?

– Какие уж тут шутки…

– Ренат, ты дебил! Ты нафига на такое подписывался? Это же вообще чушь какая-то. Надо было просто уйти, а этот мудак пусть сам целует свои ботинки.

– Я так не могу. Есть же понятия… Макс, я тебя прошу как друга – не говори ей ничего. Ну, кто она тебе? Ты ведь и сам её терпеть не можешь. К тому же она так тебя подставила.

Они препирались ещё четверть часа, пока водитель Тауруса не начал назойливо сигналить, намекая, что ему давно пора развезти детишек по домам и вернуться к Мансурову-старшему.

В машине продолжали оборванный разговор полунамёками. Максим, отойдя от первого шока, злился из-за глупости Рената и зависимости от извечных «кто что скажет», «кто что подумает». Бесила неимоверно и его самовольная, опрометчивая выходка, которая, чувствовалось, ещё всем им здорово аукнется. И в то же время он жалел его, понимая, что с таким характером, да ещё и с фанатичной верой в «пацанское слово», Ренат не сможет просто забить на всё, послать Шило и не выполнить условие спора, раз уж «подписался». Но в то же время и понятно, что выполнить это условие он тоже не сможет. Просто потому что оно невыполнимо. После такого хоть вешайся.

Об Алёне же Максим старался вообще не думать. Её предательство разъедало душу несравнимо больше, чем злость на Рената, на Шилова, на их спор, да на что угодно.

– Ну что, Макс, не расскажешь? – с просительной надеждой Ренат взглянул ему в глаза.

– Не расскажу, – буркнул он, отвернувшись к окну.

«Она сама виновата, – внушал он себе, пытаясь унять гнетущее чувство стыда и вины, которое вопреки всему тотчас всколыхнулось и нещадно сдавило грудь. – Если бы она не растрепала всё Шилову, вот этого всего просто-напросто вообще бы не было».

***

Домой Максим даже заезжать не стал, только мать по телефону предупредил, что снова останется у Мансуровых. Она вяло попротестовала, но больше для виду. Как будто он не знает, что им всем только лучше, когда его дома нет.

Впрочем, у Рената он решил остаться не для того, чтобы избавить этих людей от своего нежелательного общества. Самому туда не хотелось. Его и раньше-то никогда особо не тянуло домой, а подчас и вовсе было невыносимо там находиться, но сегодня он даже помыслить не мог, чтобы прийти к себе, когда в паре метров будет она, или есть с ней за одним столом. Да или просто дышать с ней одним воздухом. Если раньше, тогда ещё, в самом начале, она ему казалась просто неприятной, раздражала, ну, пусть бесила, то сейчас… сейчас он её по-настоящему ненавидел. Эта ненависть буквально выжигала внутренности. Так что всем будет лучше, если она не попадётся ему на глаза. Иначе он за себя не в ответе.

***

У Мансуровых дом как всегда пустовал. Даже домработница где-то гуляла, правда обед приготовила и следы их воскресного загула тщательно убрала.

– И всё-таки зря ты ввязался в этот спор, – снова вспомнил Максим. – И если ты думаешь, что мне её жалко – то нет. Не в ней вообще дело. Просто сам спор этот гнилой какой-то. Ну и Шило – та ещё мразь.

– Зато как будет приятно, если король бэшек продует и будет ползать на коленях и ботинки целовать. Я специально приду в грязных, – хохотнул Ренат. Выудив у Макса обещание молчать, он заметно повеселел.

– А если наоборот?

– Ну я так-то тоже не урод. У меня, может, и нет такого опыта, как у тебя, но кто мне нравился, со всеми получалось замутить. А у вас с ней точно ничего не было? Ну или у тебя к ней ничего нет? А то ты так отреагировал, что я подумал, может…

– Ты бы лучше думал, когда на эту шнягу подписывался, – вспылил Максим.

– Воу, воу, полегче.

– Если говорю пофиг мне на неё, значит, пофиг! Просто спор этот реально говённый. Я таких вещей в принципе не понимаю.

– Условия говённые, а сам спор... ну не мы первые, не мы последние. Я так-то тоже, конечно, не в восторге. А в прошлом году, вспомни, Шишмарёв с Силиным тоже забились на новенькую. Правда, там новенькая была зачётная, даже жалко, что она потом сразу свалила. Кстати, эта твоя тоже, скорее всего, свалит после… Ты ж этого и хотел. Так что мы двух зайцев убьём в случае победы. Шило опустим и от неё избавимся.

Послушать Рената – и впрямь всё звучало просто и логично, вот только отчего-то всё равно на душе было тошно до невозможности.

В детстве Алёна частенько засиживалась допоздна у подруг – не хотелось возвращаться домой, в нетопленную, грязную избу, где бутылки из-под самогона катались по полу, где бычки дешёвых папирос можно было обнаружить где угодно – в кровати, в мойке, в чайнике, где трухлявые стены навсегда впитали мерзкую вонь. Не дом, а клоака.

Сейчас у Алёны появилось всё, о чём она и мечтать никогда не смела: красивая одежда, уютная комната, вкусная еда, компьютер, книги, сотовый. Папа ей даже деньги даёт «на всякий случай», хоть она и отказывается. Но почему-то именно теперь она чувствовала себя в аду.

Там, в деревне у неё были милосердные соседи, добрые учителя, друзья, много друзей. В неё даже мальчишки влюблялись.

А теперь она – изгой. Да, есть папа, но он не рядом. Его и дома-то почти никогда не бывает. А рядом те, кто ненавидит её ни за что, презирает, оскорбляет и унижает. Они смотрят на неё так, будто нет ничего гаже, будто она грязная, уродливая, заразная. Постоянно: смешки – вслед, обидные слова – в спину, пошлости – в лицо. Это невыносимо! От этого хочется кричать, бить стёкла, посуду… и их бить тоже хочется. Но нельзя. Отцу в преддверии выборов любой скандал может навредить.

Однако как бы сильно Алёна ни страдала от всеобщего издевательского отношения, больнее всего оказалось то, как повёл себя с ней Максим. До сих пор, стоило только вспомнить, наворачивались слёзы, а в груди всё болезненно сдавливало.

Как мог он так – сначала заставил поверить, что она ему нравится, а потом плюнуть в неё, ещё и при них? Образно, конечно. А ведь говорил, что в школе её больше никто не обидит…

Значит, он или тогда притворялся, когда смеялся с ней, водил в парк, в кафе, когда смотрел, когда целовал… Или он попросту стыдится её перед своими одноклассниками, этими бездушными мажорами, родившимися, как презрительно говорил её приятель из детдома Юрка Чусов, с золотой ложкой в заднице.

Раньше Алёне казалось, что Максим не такой. Что он грубый, жестокий, какой угодно, но не подлый, что он искренний, что в нём нет стадности и малодушной трусости. А получается есть…

Если так, всхлипнула Алёна, если он снова подойдёт к ней, если заговорит по-хорошему, она в долгу не останется. Она припомнит ему это его «пошла ты».

Она всхлипнула, оказывается, вслух, забыв, что едет домой и не одна, что рядом сидит Артём.

– Что? День неудачный? – спросил он, скосив на неё взгляд. Вроде даже лёгкое сочувствие промелькнуло в глазах.

– Типа того, – кивнула она, торопливо подобрав ладонью слезинки.

– А Макс где?

– Не знаю.

Куда после уроков делся Максим, она и правда не знала.

Парни все как-то разом, едва прозвенел звонок с последнего урока, торопливо похватали сумки и ушли.

Девчонки между собой потом переговаривались: «Может, тоже сходим? Посмотрим?». Но куда сходить они хотели, на что посмотреть – Алёна не поняла. Да и Кристина, заметив, что она прислушивается, грубо прикрикнула:

– А ты чего уши развесила, деревенщина? Или вас в вашем колхозе не учили, что подслушивать чужие разговоры нельзя?

Алёна быстро подхватила сумку и молча вышла из аудитории. Высказать бы этим жеманным выдергам всё, что она о них думает! Но ведь не поймут. Да и красноречие не её конёк. И потом, их много, а она одна. И они такие жестокие, изобретательные и мстительные. А у неё и от того случая с пирожным до сих пор всё внутри содрогается. Нет уж, ещё раз такого унижения она не вынесет. Так что лучше уж на рожон не лезть. Во всяком случае, пока отец не переведёт её в другую школу. А пока придётся терпеть.

За обедом Жанна Валерьевна выспрашивала у Алёны, как Максим, что делал в школе, как себя вёл. Что вот она должна была ответить? Что он оскорбил её во всеуслышание? Мачеха не папа, ей явно нет никакого дела до душевных переживаний Алёны. Поэтому она лишь коротко ответила, что с ним всё в порядке и вёл он себя нормально.

– Ну слава богу, – вздохнула Жанна Валерьевна, даже взглянула на неё не так холодно, как обычно. – А то я уж бояться начала, что с ним что-то не то – уже два дня подряд остаётся у Мансуровых.

– Сегодня он снова не придёт…? – вопрос вылетел у Алёны как-то сам собой.

Она осеклась и смутилась. Но мачеха ничего не заметила.

– Да, – рассеянно ответила та. – И чем они там только занимаются…

– Ясно чем, – хмыкнул Артём, – пьют, курят и девок…

– Артём! – возмутилась Жанна Валерьевна. – Как ты можешь такое говорить, ещё и за столом?!

– Прости, мама, – Артём опустил глаза.

Помолчав, он начал говорить о чём-то отстранённом, а у Алёны так и звенели в ушах его слова. Девки… В груди вновь болезненно заныло. И хотя пыталась себя урезонить: ну с чего ей так расстраиваться? Ведь он ничего ей не обещал. И с другой она его видела, и папа вчера за ужином говорил, что Максим водил к себе всяких… но всё равно обида и горечь жгли так, что каждый вдох давался с трудом, через боль. Наверное, потому что всё то было раньше, до их поцелуя, а это происходит сейчас.

После обеда Алёна убежала к себе. Ей казалось, что всем видно, как она страдает. Что они, если посмотрят повнимательнее, запросто догадаются, что у неё в душе, а это будет ужасно. Это будет позор немыслимый! Если уж она сама стыдилась своих чувств, то что скажут они?

Вышла в сеть – от девчонок из детдома посыпались сообщения.

Они, понятное дело, сгорали от любопытства, как ей живётся во дворце. Про Максима всенепременно спрашивали. Поначалу Алёна привирала немного – ну не писать же, что ей тут не рады, и это если мягко. Отвечала обтекаемо, что всё хорошо и все вокруг хорошие. Но сейчас сочинять не было ни сил, ни желания, и она просто закрыла мессенджер.

Пыталась читать книгу, но смысл слов не откладывался в голове, а строчки расплывались перед глазами. И слёзы дурацкие катились и катились, падая на страницу.

В конце концов, Алёна отложила книгу, обхватила колени и заплакала, не сдерживаясь. Говорят же, что со слезами уйдёт и боль, ну или хотя бы станет меньше.

Однако вдоволь настрадаться ей не дали. Вскоре за ней заехала Нина, ассистентка отца. Велела быстро собираться к Лилии Генриховне.

Вот уж к старухе-дикторше Алёне сейчас совсем не хотелось! Но раз папа так распорядился…

Нина гоняла на маленьком и юрком ниссане-марч жизнеутверждающе оранжевого цвета. И сама была такой же: яркой, бойкой, шустрой дюймовочкой.

– А ты чего такая сегодня убитая? – заметила она сразу унылое настроение своей подопечной.

Алёна пробовала увильнуть от неудобного разговора, но Нина вцепилась как питбуль.

– Колись давай, я же вижу! Что случилось? Макс достаёт? Этот может.

Алёна лишь качнула головой.

– А что тогда? Говори давай, мне Дмитрий Николаевич сказал, что я за тебя в ответе. Так что твои проблемы – мои проблемы.

Алёна молчала. Их забота её тронула, но как о таком скажешь?

– Тааак, я кажется поняла. Всё дело в парне, да? Запала на кого-то?

– Ну, нет, – пожала она плечами, – просто понравился.

– Да запала, запала. Когда «просто понравился», с таким скорбным лицом не ходят. Что за парень?

– Из класса.

– Ясно, – довольно хмыкнула Нина. – И что? Внимания не обращает?

– Честно говоря, всё очень сложно. Он сначала плохо ко мне относился. Потом, наоборот, хорошо, мне даже казалось, что я ему нравлюсь по-настоящему.

– Что-нибудь было у вас?

Алёна отвернулась к боковому окну. Помолчав, сказала глухо:

– Мы только гуляли, в кафе ходили и… целовались.

– Не спала с ним? – спросила Нина так запросто, словно о чём-то обыденном.

– Нет! – Алёна уставилась на неё ошарашенно. – Конечно, нет!

– То есть целовались и всё? Или просто он тебя в щёчку чмокнул?

– Нет, не просто и не в щёчку, – Алёна почувствовала, как эти самые щёчки горячо зарделись.

– Ну а дальше что? – допытывалась любопытная Нина.

– Ничего. Ведёт себя теперь так, как будто ничего не было. С другими время проводит…

– Ох уж эти малолетки, – хмыкнула Нина. – Всё им кажется, что чем больше у них девок, тем они круче. Ну а ты, подруга, не ходи и не страдай. Он твоими страданиями только упиваться будет и ещё больше тебя мучить.

– Зачем?

– Ну чтоб потешить собственное эго. Ну и для авторитета среди таких же, как он, тупых малолеток. Ты покажи ему, что тебе вообще плевать на него. То есть наоборот ничего не показывай, а веди себя так, как будто его нет. А ещё лучше – заведи себе другого. Вот увидишь – сразу спохватится. Мужики ведь, даже когда ещё малолетки, все ужасные собственники. Если ты ему хоть чуть-чуть нравилась – увидит тебя с другим и сразу снова воспылает. Так что заведи себе кого-нибудь и не парься.

– Как это – заведи? Это же не хомячок…

– Смешная ты, – улыбнулась Нина, въезжая во двор старухи.

Лилия Генриховна долго не открывала. Алёна даже беспокоиться начала – не случилось ли чего с ней. Всё-таки старый человек, больной и одинокий. Но наконец послышалось дребезжание, затем щёлкнул замок и дверь приоткрылась.

«Склеп», – в который раз подумалось Алёне.

Квартира у Лилии Генриховны была хоть и просторная, но тёмная и захламлённая донельзя. В лучах солнца, пробивавшихся сквозь тяжёлые портьеры, клубились взвеси пыли. Да и давно немытые окна, мутные и тусклые, крали много света.

У Алёны порой так и чесались руки взять и прибраться, вычистить здесь всё до блеска. Она бы и предложила свою помощь – почему бы немощному не помочь? Но у старухи такой нрав, что лишнее слово сказать страшно. Вдруг обидится на что-нибудь, выводы не те сделает.

Лилия Генриховна, впустив Алёну, сразу, без слов, развернулась и, торопливо работая костлявыми руками, покатила в дальнюю комнату, единственную, что выходила не во двор. Алёна помялась в коридоре, но затем пошла туда же. Может, старуха решила там теперь занятия проводить?

Но старуха с разволнованным видом листала видавший виды талмуд, который оказался телефонным справочником. Потом схватила сотовый, простенький, кнопочный и непривычной маленький, запросто умещавшийся в её узкой, высушенной ладони.

Кому звонила Лилия Генриховна, Алёна не знала, но по обрывкам недосказанных фраз, междометьям и раздражённому тону догадалась – попала та совсем не туда, куда метила.

– Как позвонить в МЧС? – наконец спросила она у Алёны и пожаловалась: – Чёрт ногу сломит в этих быстрых вызовах…

Алёна пожала плечами.

– А что случилось?

– Случилось! Васька вон на дереве застрял, – старуха махнула тощей рукой в сторону окна. – Заскочил, глупый, собак испугался. А теперь орёт и слезть не может.

– Кот ваш?

– Позвонила в ЖЭУ, потом – в полицию. Даже слушать не хотят, мерзавцы. В МЧС…

– Где он? – Алёна подошла к окну, но уже и сама увидела чёрный комок среди пожелтевшей листвы.

Нижние ветки дерева были высоко над землёй, но зато сам тополь рос почти впритык к чьей-то ракушке.

Алёна решительно выбежала на улицу, радуясь про себя, что так удачно оделась сегодня в свободные чёрные брюки-карго и кеды – самое то для лазания по деревьям. Ловко взобравшись на крышу гаража, она подпрыгнула и ухватилась руками за нижний сук. Подтянулась, закинула ногу, перебросила вес. Держась руками за шершавый ствол, встала на ноги. Присмотрела ещё одну ветвь потолще, одной рукой взялась за неё, второй, на всякий случай, – за соседнюю. Снова подтянулась, встала на ноги… Давненько она не лазала по деревьям, но сноровку, оказывается, не растеряла.

Внизу собрались местные мальчишки и, открыв рты, глазели на неё с неподдельным восхищением.

Наконец она добралась до глупого кота, сняла его и пристроила себе на плечо. Тот мгновенно выпустил когти, вцепившись в олимпийку. Спускалась она до нижней ветви «медвежонком», а там уж спрыгнула под одобрительные возгласы: здорово! Круто! Офигеть!

Алёна снисходительно хмыкнула – вот что значит городские, хоть и пацаны. В деревне подобным никого не удивишь, а она и не такую высоту, бывало, в детстве брала. Однако всё равно приятно.

Ну а Лилия Генриховна на неё и вовсе обрушила шквал благодарности. И несчастного кота затискала, он аж взвыл. Алёна даже не ожидала от этой сухой, суровой и вечно недовольной старухи таких девчачьих восторгов.

Но и успокоившись, остаток дня Лилия Генриховна пребывала в благодушном настроении. Не кричала, не называла Алёну безголовой, безграмотной и прочими обидными «без». Поправляла мягко, не раздражаясь повторяла одно упражнение раз за разом, пока не достигали нужного результата.

Время до приезда Нины ещё оставалось, и Лилия Генриховна вдруг заявила, что теперь они будут пить чай. Какой-то особый, заваренный по рецепту её бабушки. А к чаю – абрикосовое варенье и нежнейшие вафли.

Алёна отламывала хрустящие кусочки, и они тут же таяли во рту. Вкуснотища! Ну а янтарное, ароматное варенье оказалось и вовсе изумительным. Как ещё язык не проглотила. При этом чай они пили не просто так, а из какого-то коллекционного фарфора.

– Это, конечно, не Мейсен… Это, как говорит современная молодёжь, круче. Вот этим чашечкам, чтоб ты знала, моя дорогая, почти двести лет. Я их редко, очень редко достаю. Всё больше любуюсь. И горжусь, да… Всё хочу в музей передать, да рука не понимается. А вот сегодня душа возжелала почаёвничать этак по-барски. К тому же такой повод!

Старуха, прикрыв глаза, поднесла фарфоровую чашку к губам и отпила.

– Видишь, вензель снизу, – она перевернула тончайшее блюдце и показала на тёмно-синюю закорючку. – Это именной знак фарфоровой мануфактуры Солдатова. Купец первой гильдии, меценат и просветитель. Помимо фарфора, занимался золотом, пушниной и, конечно, благотворительностью. Это, понимаешь, так заведено было. Честь и благородство были тогда в моде, не то, что теперь. Он, Базанов, Яковлев, Сибиряков, Трапезников, да много их, купцов наших, которые целые состояния вкладывали в развитие города, строили сиропитательные дома, школы, больницы, театры. Так они ещё и состязались, кто первым пожертвует или кто окажется самым щедрым. Эх… Но пить чай из таких чашечек не просто приятно. Кажется, как будто время на миг повернуло вспять, правда же?

Лилия Генриховна и впрямь подобралась, и сидела на стуле прямая и чопорная, как светская дама.

Однако она была права – само осознание, что вот этой крохотной чашечке в её руке уже два столетия, рождало в душе Алёны благоговейный трепет. И даже странно, но операция по спасению кота и это их чаепитие удивительным образом сумели унять душевную боль, ну или, во всяком случае, значительно притупить.

Домой Алёна вернулась к самому ужину. Максим же так и не пришёл. Как ни старалась она о нём не думать, как ни запрещала себе, мысли эти сами собой её одолевали, терзая сердце.

Почему вообще такое происходит, недоумевала Алёна. Почему всё время думается только о нём. Ведь ещё несколько дней назад она считала его братом, а значит подобные мысли были бы запретными, нехорошими, вообще непозволительными. Разве могло за каких-то два дня, что они провели вместе, всё поменяться? Видимо, могло, только как теперь быть?

На другой день вновь заходя в класс, Алёна внутренне напряглась и мысленно приготовилась к смешкам и оскорблениям.

«Не обращать на них внимания, не слушать их, ничего не слышать», – внушала себе перед тем, как открыть дверь. Оттуда доносились голоса одноклассников.

Невольно задержав дыхание, будто перед прыжком в ледяную воду, она шагнула в кабинет и прошла к своей парте, стараясь не смотреть по сторонам, не встречаться ни с кем взглядом, словно маленький ребёнок, который верит, что если он закрыл глаза и никого не видит, то и его не видно тоже.

Но маленькой магии не случилось. Не успела она сесть на место, не успела ответить Стасу Шилову на его, в общем-то, доброжелательное приветствие, как Кристина окрикнула её:

– О! Чучело деревенское пожаловало. А ты чего это не здороваешься? Эй, доярка, к тебе обращаются!

Алёна вся сжалась внутри, но нашла в себе силы и обернулась.

Кристина смотрела на неё со злой усмешкой, а Максим… он сидел рядом с ней и никак не реагировал. Он вообще не смотрел на Алёну, он просто разговаривал с Кириллом Ладейщиковым, не замечая её. Они оба шутили и смеялись, не обращая ни малейшего внимания на то, как Кристина срамила её на весь класс.

– Что хлопаешь глазами, пугало?

– На себя посмотри.

– Воу, у колхозницы прорезался голос! – хохотнула Фадеева. – Борзеем, да?

– Забей на неё, – зашептал под боком Стас Шилов.

– Может, тебе урок вежливости преподать? – не унималась Кристина. Наоборот, в её голосе звучало всё больше и больше задора, как будто она входила в раж.

– Крис, отвали от неё, – вдруг вмешался Ренат Мансуров. – Преподавательница, блин.

Алёна ошарашенно оглянулась на него. Вот уж от него она никак не ожидала поддержки.

– Ой, ну надо же! – деланно воскликнула Кристина. – С чего это ты, Ренатик, за доярку решил вступиться?

– Крис, я тебе серьёзно говорю – успокойся. Отстань от человека.

– От человека, – фыркнула она, смерила злым взглядом Алёну, но больше и в самом деле к ней не цеплялась.

Даже в столовой все девчонки делали вид, будто её не видят, а ведь буквально вчера позорили её на весь зал, выкрикивая оскорбления.

После вчерашнего Алёна и вовсе бы не пошла в столовую, но её позвал Стас. Точнее, уломал: просил, уговаривал, настаивал, пока она не сдалась.

В конце концов, лично он один из немногих, кто её не обижал. Даже вон согласился с ней сесть в первый же день, когда остальные носы воротили.

Столовая была слишком новомодная – сплошные пластик, хром и стекло. Белые стены и жалюзи, белые столы и стулья, белые потолок и пол. Вся эта белизна, разбавляемая лишь холодным блеском металла, слепила. Даже раскидистая монстера в кадке не оживляла картину. От одного антуража Алёна чувствовала себя неуютно. Да и цены тут были совсем не столовские. Она к таким цифрам до сих пор не привыкла, хотя папа давал ей на карманные расходы явно с излишком.

– Что будешь? – спросил Стас, подавая ей поднос.

Алёна пожала плечами. На металлических полках аккуратными рядами стояли пиалы с овощными салатами, чуть ниже – блюдца с разной выпечкой. Горячее накладывала за стойкой раздатчица.

– Бери, не бойся, не отравишься, – улыбнулся Стас, – а если и отравишься, сможешь с чистой совестью прогулять завтрашний тест по информатике.

Алёна улыбнулась в ответ: вот уж точно. Информатика – это её бич. Если другие предметы худо-бедно давались ей зубрёжкой и усердием, то здесь она практически чувствовала себя умственно-отсталой, не понимая ни слова из того, что говорил учитель, ни строчки из того, что написано в учебнике.

Она взяла свекольный салат, картофель с котлетой, чай и шоколадный батончик.

– Возьми лучше пирожное, их здесь правда вкусно делают, – шепнул Стас, придвинувшись к ней слишком уж близко.

– Не хочется, – качнула головой Алёна, отодвигаясь.

Никогда она не размышляла насчёт пресловутого личного пространства, запросто переносила чужие случайные прикосновения, могла и локтями поработать, оказавшись в толчее, а тут прямо передёрнуло всю. Ну а на пирожные с недавних пор она и вовсе смотреть без содрогания не могла.

– С вас триста сорок рублей, – сообщила дородная кассирша.

Алёна полезла в сумку, но кошелька там не обнаружила, хотя отчётливо помнила, как убирала его в боковой карман. Может, переложила? Нет, она его даже не доставала. Может, по ошибке сунула в другой отдел? Она начала судорожно перерывать сумку, обшаривая карман за карманом, но кошелька нигде не было.

Кассирша молчала, но всем своим видом показывала, как раздражает её эта задержка. К тому же сзади уже успела выстроиться очередь.

– Я не могу найти деньги, потеряла где-то, – пролепетала Алёна, сгорая от стыда. – Я не буду брать.

– Что значит, не буду? А куда мы должны вашу тарелку девать? Кто-то, думаете, будет за вами есть?

– Можно тогда я потом занесу? – Алёна старалась говорить тихо, чтобы кроме кассирши никто не слышал.

Но та как назло стремительно набирала децибелы:

– Как это потом? Когда – потом?

– Завтра, – Алёне хотелось буквально под землю провалиться. Ей казалось, что все кругом смотрят на неё.

– А если не занесёшь? Я тебя даже не знаю. Впервые вижу. Вот сейчас поешь на халяву и уйдёшь с концами. Я где тебя буду искать? Или что, я должна буду из своего кармана платить?

– Вот, возьмите, – Стас перегнулся и сунул расшумевшейся кассирше три сотенных купюры и полтинник. Та мгновенно успокоилась.

Сели они вдвоём за дальний столик.

– Стас, спасибо тебе огромное, выручил меня, – поблагодарила Алёна.

Шилов отмахнулся:

– Подумаешь, ерунда какая. Ешь лучше, а то скоро перемена закончится.

Есть-то как раз и не хотелось, после инцидента у кассы аппетит пропал.

Она снова перетряхнула сумку – кошелька так и не оказалось.

– Где я могла его потерять, – пробормотала себе под нос Алёна. Потом взглянула на жующего Стаса. – Я тебе завтра принесу.

– Что принесёшь? – притворился он, что не понял, о чём речь.

– Триста сорок рублей.

– Даже не думай! – яростно замотал он головой. – Не возьму и обижусь.

– Но я ведь должна тебе…

– А ты что, – усмехнулся он, – всегда стремишься отдавать долги?

– Ну, конечно… хотя я обычно и не беру в долг.

– Ладно, – Стас с шумом отхлебнул горячий чай, – давай тогда сделаем так. Деньги мне возвращать не надо – это оскорбительно. Отдашь долг своим бесценным временем.

– Это как? ­– не поняла Алёна.

– Ну… давай сходим куда-нибудь. Например, в кино. Сегодня вечером, например? Не бойся, ничего такого. Просто по-дружески сходим в кино, окей?

Идти куда-либо с Шиловым не хотелось совершенно. Не то чтобы он был ей неприятен, ведь если разобраться – ничего плохого он ей не делал. А сейчас и вовсе очень выручил. Но… было нечто неуловимое, что мешало согласиться с лёгким сердцем.

– Ну? – Шилов тронул её ладонь, и Алёна еле сдержалась, чтобы тут же, резко не отдёрнуть руку, поняв наконец, что это за "неуловимое".

Его касания, даже мимолётные, были непереносимы, его близость вызывала безотчётное, но сильное чувство душевного неуюта.

На уроках это не так сильно чувствовалось, но там он особо и не рвался с ней общаться. Стас вообще казался зацикленным на учёбе – слушал учителей, ловя каждое слово. А вот на переменах и теперь тут, в столовой, он вдруг начал проявлять внимание, и от этого становилось не по себе. Терпеть, вроде, и можно, но с трудом. И как назло вспомнились прикосновения Максима, от которых сладко жгло кожу, от которых гудела кровь и сердце сходило с ума.

Алёна скользнула взглядом по залу – Максим сидел в противоположном конце столовой за одним столиком с Кириллом, Ренатом и ненавистным Лужиным. С Лужиным! После того, как это гад напал на неё с вполне конкретными намерениями, после того, как его водитель сломал Максиму руку, он продолжает с ним общаться?! А с ней при этом ведёт себя по-скотски. Нет, это было за гранью её понимания. Сердце снова болезненно сжалось.

Ренат вдруг повернулся в её сторону и перехватил взгляд. Алёна тотчас смутилась, но он обескуражил её окончательно, приветственно махнув рукой.

– Что, я тебе так противен? – вздохнул Шилов, напомнив о себе.

Задумавшись, она и забыла, что Стас ждёт ответа.

– Нет-нет, с чего ты взял? – поспешила заверить его Алёна. – Я просто вспоминала, не надо ли мне куда. У меня занятия после школы часов до семи…

– Ну так давай после занятий? Мы же не на детский сеанс пойдём.

Как же не хотелось соглашаться! Точнее, вообще не хотелось никуда с ним идти. Но в то же время и обижать его было совестно, всё-таки он ей помог.

– Хорошо, – кивнула она. Удалось даже изобразить улыбку.

Стас заметно воодушевился, точно для него этот поход в кино значил гораздо больше, чем обычная дружеская встреча.

После уроков Шилов предложил проводить Алёну домой, но она отказалась. Тогда Стас ещё раз взял с неё слово, что они встретятся в семь в развлекательном центре и, довольный, наконец ушёл.

Алёна покидала кабинет самой последней – ждала чтобы уж наверняка Шилов скрылся.

Коридор третьего этажа выглядел непривычно опустевшим, но в открытые окна со двора долетали шум, гам и трели клаксонов. Золотых деток развозили по домам. И хотя её тоже ждала за воротами гимназии машина, Алёна не чувствовала себя причастной к этому обществу. И знала, что никогда и не станет его частью.

На лестнице словно ниоткуда материализовалась Кристина Фадеева в сопровождении Ника и Кирилла и нескольких девчонок из класса. Ещё две девчонки – имён Алёна не запомнила – спустились с четвёртого этажа и встали за спиной. Остальные поднялись снизу и преградили путь.

– Ну что, доярка, поговорим? – Кристина улыбалась, но смотрела с нескрываемой ненавистью.

– Что вам нужно? – занервничала Алёна.

– Нам нужно, чтобы тебя не было, – спокойно ответила Кристина. – Ты всех бесишь. Ты позоришь наш класс. Ты Макса позоришь. Какого хрена ты вообще выползла из своей деревни?

– Дай пройти! – Алёна сделала шаг вперёд, но Кристина не сдвинулась с места.

И в ту же секунду сзади её кто-то пребольно пнул. Она еле удержалась на ногах, вовремя успев схватиться за перила. Девчонки захохотали.

Неожиданно даже для себя самой, а уж тем более для них, Алёна развернулась и с размаху ударила одну из девчонок по лицу. Та взвизгнула и отшатнулась. Остальные на мгновение опешили, но затем с криками и ругательствами кинулись на неё.

Схватив за руки, толпой поволокли её, отбивающуюся, куда-то вниз, затем свернули вправо, протащили  метра три вдоль коридора. Затем остановились у мужского туалета.

Кирилл Ладейщиков распахнул дверь, прогнал оттуда какого-то восьмиклассника и гаркнул:

– Чисто! Заводите!

Алёна от ужаса просто оторопела, когда её втолкнули в уборную. Попыталась вырваться, но девчонки повисли на руках, а кто-то сзади пребольно вцепился в волосы.

– Ну что, доярка, повеселимся? – хохотнула Кристина.

– Ещё как повеселимся, – хищно скалясь, приблизился к ней Ник. – Если будешь послушной, то, может, и не так больно будет…

Он медленно потянул к ней руки.

– Только посмей! Отойди от меня!

Внутри заколотилась паника, она заметалась, но это, похоже, его лишь раззадоривало. Он вдруг схватил низ кофточки и задрал вверх.

– Вау! Какой вид!

Алёна, сама не осознавая, отчаянно закричала:

– Максиииим!

– Максиииим! – тут же передразнила её, смеясь, Кристина.

Алёна что было мочи дёрнулась, но вырваться из цепкого захвата не получилось, тогда она саданула ногой Нику в пах.

– Ааа, сука! – взвыл Лужин, побагровев и согнувшись пополам. – Ууу…

– Попрыгай на пятках, – посоветовал ему Кирилл.

– Ах ты, кобыла! Размахалась тут копытами! – Кристина коршуном подлетела к ней и резко ударила под дых.

От острой внезапной боли у Алёны брызнули слёзы. Судорожно хватая воздух ртом, она наклонилась вперёд, в глазах потемнело. Но в следующую секунду – откуда только силы взялись – взвилась и, вырвавшись из захвата, от души ударила кулаком Кристине в подбородок. Фадеева с визгом отлетела на пару шагов к подоконнику и уже оттуда заскулила, заматерилась.

Алёну вновь схватили за руки. Голоса, брань, крики, настойчивый телефонный звонок (кажется, её) слились в гулкий шум, сквозь который она вдруг различила:

– Вы тут что, офигели совсем?

Она оглянулась на возглас. В дверях стоял Ренат Мансуров и переводил ошарашенный взгляд с одного на другого.

– Вы чего творите? А ну отпустили её! – велел он.

Алёну тут же выпустили. Дрожа от страха, но ещё больше от ярости, она обессиленно привалилась к прохладной стене.

– А ты с чего это вдруг решил заступиться за доярку? – прошипела, всхлипывая, Кристина. – Она вон мне губу, тварь, разбила. И Макс, между прочим, дал добро. Даже не так! Макс наоборот хотел, чтобы она…

– С Максом уж я сам как-нибудь разберусь. Короче, Крис, свали отсюда по-хорошему. И вы тоже. – В чёрных раскосых глазах явственно читалось раздражение и решимость.

Когда наконец все вышли, Ренат тронул её за плечо.

– Ну ты как? Сильно тебя… что они сделали? Побили?

Алёна мотнула головой.

– Испугалась?

Она кивнула. Ком в горле не давал говорить. Ренат помешкал, затем, приобнял её за плечи и повёл на выход.

– Пойдём, я тебя провожу.

Они вышли из школы, Алёна инстинктивно заозиралась по сторонам.

– Да ушли они. А если и не ушли, при мне тебя не тронут. Не переживай. Это всё Крис бесится, – пробормотал он. – Ещё и Макса приплела...

– Но она сказала…

– Да мало ли что она сказала, – усмехнулся он. – А, вон, машина Дмитрия Николаевича. Идём, сдам тебя с рук на руки.

Алёна свободно вздохнула, лишь оказавшись в салоне. Вне себя от случившегося, она даже забыла поблагодарить Рената. А ведь эти сволочи могли сделать с ней что угодно, не появись он так вовремя!

«Завтра скажу ему спасибо», – решила она.

– Мы тебя полчаса ждали, – раздражённо заметил Артём.

– Извините, – буркнула она.

Весь путь до дома они ехали в напряжённом молчании.

– Ну надо же, – какие люди сподобились почтить нас своим присутствием, – съязвил за ужином отец, не глядя на Максима, хотя, понятно, говорил о нём.

– Что? Соскучились? – ухмыльнулся Максим.

Отец не ответил, лишь раздул ноздри.

Напряжение за столом буквально зашкаливало. Несмотря на кондиционерную прохладу, дышать в столовой, казалось, просто нечем.

Жанна Валерьевна, обиженно поджав губы, тихонько шмыгала носом. Незадолго до ужина разразился скандал – увидев Максима с лонгетом на руке она перенервничала, но собак всех отчего-то решила спустить на Алёну.

«Ты же утверждала, что всё с ним в порядке!», – восклицала она гневно.

«Не ори на неё! – вмешался отец. – С этим твоим паршивцем в принципе не может быть всё в порядке. Никогда!».

Потом они ругались в кабинете, недолго, но бурно, после чего Жанна Валерьевна выскочила вся в слезах. И теперь сидела за столом точно кол проглотила.

Ели все явно через силу. Алёна и вовсе давилась каждым кусочком, хотя, положа руку на сердце, она радовалась, что Максим сегодня дома. Понимала, что это глупо, нелогично, не гордо, а всё равно радовалась. Ну а тот, единственный среди присутствующих, уплетал за троих. Его аппетиту оставалось только позавидовать.

Быстрее всех расправившись с ужином, Максим поднялся из-за стола, с грохотом отодвинув стул.

– Как приятно было поужинать в семейном кругу, в окружении таких родных, милых и любящих людей, – с кривой улыбкой выдал он и вальяжной походкой направился к лестнице.

– А как у тебя дела в школе? – поинтересовался отец, повернувшись к Алёне.

Он как будто выдохнул с облегчением, когда Максим покинул столовую.

– Нормально, – соврала она.

Ну как ему расскажешь о такой мерзости? Просто язык не поворачивается. Да и унизительно это.

– А как занятия с Лилией Генриховной?

– Хорошо. Хвалит, – тут она слегка преувеличила. Старуха-дикторша пусть не хвалила, но отмечала определённые успехи в борьбе с «жутким деревенским говором». А после чаепития они даже вроде как и подружились.

– Отлично! Просто так она хвалить не станет. С ней вообще трудно найти общий язык, но она очень толковая. Так что рад, очень рад. А ещё Нина договорилась по моей просьбе ещё с одним репетитором, он подтянет тебя по английскому языку. Точнее, она. Прекрасный специалист, одна из лучших. Тебе же поступать летом…

– О! Как здорово! Спасибо, папа! У меня и правда с языком не очень.

Дмитрий Николаевич довольно разулыбался.

Поднявшись к себе, Алёна на мгновение задержалась в коридоре. Вот именно здесь всего три дня назад они целовались. Алёна посмотрела на дверь Максима. Спросить бы его, почему он так стал себя с ней вести. И когда он настоящий – сейчас или тогда? Но это глупо. Да и не скажет он ничего. Надо просто постараться как можно скорее выкинуть его из головы.

Она вздохнула, но не успела зайти к себе, как дверь его неожиданно открылась и в коридор вышел Максим в одних домашних штанах, с голым торсом и полотенцем через плечо. Увидел её – и на миг в лице промелькнули удивление, растерянность, отчаяние. У неё аж сердце ёкнуло.

Но в следующий миг он будто опомнился, нахмурился, стиснул челюсти. Взгляд его налился свинцовой тяжестью. Сразу стало неуютно, захотелось скрыться прочь с его глаз.

Но Алёна неожиданно для самой себя расхрабрилась и выпалила:

– Максим, мне надо с тобой поговорить.

Он посмотрел на неё с такой ненавистью, что она невольно поёжилась.

– Поговорили уже один раз, – процедил он и направился мимо неё в ванную.

– Максим! Я не понимаю, почему ты так со мной? Что я тебе плохого сделала?

– У тебя зачётно получается изображать невинность. Это, видать, у вас семейное, – бросил Максим, не оглядываясь, не замедляя шаг.

Веки противно защипало, и в груди стал разрастаться болезненный ком.

– Это ты попросил Кристину и остальных, чтобы они меня поймали после уроков? – крикнула она ему вслед.

Он приостановился. Оглянулся, нахмурившись.

– Что за бред?

– Но разве ты не просил их это сделать? Ну чтобы они меня… чтобы, в общем, я ушла из вашего класса.

– Ты много о себе думаешь. Мне вообще пофиг, есть ты или нет. Так что не сочиняй всякую ересь и, знаешь что, не подходи ко мне больше, не заговаривай со мной, даже не смотри в мою сторону. Поняла?

Алёна забежала к себе, чувствуя себя сейчас ещё более униженной и несчастной, чем даже после кошмарной сцены в туалете. Не выдержав, она разрыдалась. Плакала долго, до икоты, до изнеможения. Обессиленная рухнула на кровать, и взгляд её случайно упал на блокнот. Его кончик торчал из-под подушки. Она порывисто достала его, нашла рисунок с его портретом. Поколебавшись с минуту, она, в конце концов, решительно выдернула лист и порвала рисунок в клочья, но легче не стало…

Вдруг загудел сотовый. Звонили ей обычно только два человека: папа и Нина. А сейчас-то кому приспичило, когда уже почти ночь?

Алёна взглянула на экран, и ей сделалось нехорошо: Стас. Про него она совершенно забыла. Просто вылетело из головы.

Отвечать она не стала, убрала звук и отложила телефон. Да, очень неудобно получилось. И завтра ей перед ним будет стыдно. Но пусть это будет завтра. А сегодня оправдываться и объясняться у неё попросту нет сил.

На следующий день Стас прямо с утра поймал её у ворот. Поздоровался, но с явной обидой в голосе.

– Я прождал тебя почти три часа, а ты даже на звонки не отвечала, – упрекнул.

Он, оказывается, названивал ей весь вечер с семи часов. Пока она выслушивала претензии мачехи, пока ужинала, пока беседовала с отцом в его кабинете, рассказывая в подробностях, как проходят занятия с Лилией Генриховной. А он, бедный, стоял там и ждал. И звонил, и всё без ответа.

Как же было перед ним неловко!

– Извини, пожалуйста, просто дома у нас вчера… В общем, у меня совсем вылетело из головы. И телефон был в комнате, а я... Я понимаю, конечно, что это не оправдание…

– А что у вас дома было? – спросил он, хмурясь.

– Да так, небольшая семейная ссора, – отмахнулась она. – Послушай, мне правда стыдно. Если б могла я как-нибудь загладить свою вину…

– А ты можешь! – оживился Стас. – Давай тогда сегодня куда-нибудь сходим.

– Ой, только не сегодня! У меня занятия допоздна аж у двух репетиторов.

Стас приуныл, но не сдался:

– Ну а когда ты свободна? Завтра, послезавтра, в выходные?

– Наверное, в выходные, – пожала плечами Алёна.

– Тогда встречаемся в субботу, – твёрдо сказал он.

– Давай лучше в воскресенье.

– Хорошо, – вздохнул он, и ей показалось, что в голосе его слышались нотки раздражения.

«Он так раздосадован? Но с чего? Откуда такое нетерпение?», – недоумевала Алёна.

В аудиторию вошли они вместе, и все, кто находился в классе, смолкли, откровенно их разглядывая и насмехаясь. Но спасибо, что хоть никаких гадостей говорить не стали.

Явницкий и Мансуров пришли после них. Ренат её снова поразил – поздоровался с ней во всеуслышание и даже подмигнул. Ну а Максим – тот в своём репертуаре – не удосужился и взглянуть на неё. Зато с мерзкой Кристиной Фадеевой поцеловался, точнее, она его поцеловала в щёку. Но какая, в принципе, разница? Всё равно неприятно, хоть Алёна и дала себе зарок поскорее его забыть.

Затем Кристина поцеловала и Рената. Лужин тотчас подскочил:

– Я тоже хочу!

Максим насмешливо выгнул бровь:

– Тоже хочешь Мансурова поцеловать? Ренат, на тебя сегодня спрос.

По классу прокатились смешки.

– Ренат, ты отсядь от Лужи подальше, – подхватил волну Кирилл Ладейщиков. – А то кто его знает.

– Да вы совсем уже… – возмутился Никита Лужин, но его прервал учитель физики.

Между собой одноклассники называли его Горой, и Алёна поначалу думала, что это из-за его внушительных размеров и вширь, и ввысь, но, оказалось, у него просто фамилия Горский.

– По местам, – прогрохотал он басом. – Разговоры прекратили!

*** 

На большой перемене Алёну вдруг подхватил под руку Ренат и потянул её, недоумевающую, за собой следом.

– Вместе пойдём в столовую, – сообщил он. – Я прослежу, чтобы некоторые личности тебя не тронули. И чтоб аппетит тебе не портили.

Стас вдруг разозлился.

– Вообще-то, мы с ней уже договорились…

– Это так? – в чёрных глазах Алёна заметила напряжение.

– Не помню такого. – Она оглянулась, виновато посмотрев на Стаса. – Мы же только про воскресенье договаривались, разве нет?

Шилов, помедлив, улыбнулся:

– Конечно.

И снова то же злое раздражение и в голосе, и во взгляде. Но чего он злится? Это ведь правда.

А в столовой Ренат вдруг устроил ей целый допрос: куда и когда точно она идёт с Шиловым. Правда, ловко завуалировал это нездоровое любопытство под шуточки.

– Я должен знать, куда вы с ним пойдёте, раз уж я взял на себя роль твоего телохранителя. Шило – тёмная личность. Кто знает, чем он развлекается за пределами школы. Вдруг он маньячина. Видела, какой у него взгляд?

Ренат одновременно нахмурился и свёл глаза к самой переносице. Алёна не выдержала и расхохоталась.

– Тебе ведь он не нравится, верно? – просмеявшись, спросила она.

– Ну как такие могут нравиться? – Ренат повторил гримасу. – Ну, так где и когда у вас встреча? Пароли, явки?

– В воскресенье, в три в «Карамели». В кино пойдём.

– Окей, значит, я туда подъеду к пяти и заберу тебя.

– Куда? – удивилась Алёна.

– По ходу придумаем.

В общем-то, Алёна была не против, хотя такая напористость, да ещё и сразу с двух сторон, её бесконечно изумляла. Но если уж честно, то Ренат ей нравился куда больше Шилова. Хотя бы потому что с ним, оказывается, легко и весело, и к тому же, он её спас от мерзких одноклассников. А ещё… он самый близкий друг Максима. Это обстоятельство само по себе не должно, конечно, делать его привлекательнее в её глазах, даже должно бы наоборот. Однако делало.

– Ну что? Договорились? Точно? Не сбежишь?

- Нет, – улыбнулась она, почувствовав вдруг на себе чей-то взгляд.

Обернулась – и точно: Максим смотрел ей в спину тяжело и недобро. Ела бы – поперхнулась. Правда, он тут же отвёл глаза, но улыбаться ей всё равно сразу расхотелось.

«Это же надо – дожил, – думал Максим, – домой возвращаться не хочется».

Строго говоря, домой его вообще никогда не тянуло. Как было совсем в детстве, он не помнил, но вряд ли радужно.

Отец никогда не стеснялся показывать, насколько в тягость ему присутствие Максима. Если бы не мать, а точнее, если бы не всемогущий дед, который, к сожалению, уже не всемогущ, отец давно отослал бы его в какое-нибудь закрытое заведение. Он и порывался, но мать сразу впадала в истерику.

Порой Максиму казалось, что отец ненавидит мать даже больше, чем его. Дурой называет через раз, а стоит той рот открыть, лицо у него делается такое, будто вот-вот инсульт разобьёт. Хотя мать и вправду в половине случаев лучше бы молчала. Но всё равно дурой называть это как-то…

Раньше Макс пытался осадить отца, но получал по шапке, причём от обоих.

Сначала орал отец: «Я тебя содержу, а ты, щенок, будешь мне ещё указывать, что говорить?!».

Однако это лишь подстёгивало азарт, и в итоге перепалка перерастала в скандал.

Потом уже, дождавшись, когда страсти улягутся, Максима ругала мать. Точнее, нудила, что так нельзя, что если с отцом спорить – всем только хуже будет. И это у него просто почву выбивало из-под ног. Он спорил, доказывал, что только так и нужно, а нельзя вот как раз чтобы с тобой обращались как с дерьмом.

Потом плюнул – ну, хочет терпеть такое отношение, что он может поделать? А поводов поскандалить с отцом и без того всегда хватало.

Теперь же, с появлением этой Алёны, дома стало совсем невыносимо.

Самое скверное, что он чувствовал себя одураченным, что ли. Ведь сразу понимал, что девчонка решила устроиться получше, для того и собрала журналистов, и вывалила им свои откровения. Ну и момент , конечно, подобрала самый подходящий. Знала же, что те не пропустят такую новость накануне выборов, поднимут шум, а папаша постарается всячески этот шум замять. Если и не удочерит, думала она наверняка, так отстегнёт хотя бы солидный куш, что тоже неплохо.

В общем, рассчитала девочка всё с ювелирной точностью.

А какая актриса она! Как гениально сыграла непосредственность и искренность. МХАТ отдыхает. Ведь даже он, Максим, ей поверил. Поддался этому непривычному безыскусному очарованию, точно гипнозу.

В какой-то момент даже чуть голову не потерял. И можно, конечно, упрямо сваливать всё на то, что он просто в ту пятницу напился, вот и воспылал спьяну. Бывает.

Но была ведь ещё суббота… И тут уж ничем не прикроешься, не оправдаешься – повёлся на неё, как лох, как доверчивый идиот, хотя сам-то всегда считал себя отъявленным циником. Уверен был: это он мог вскружить голову, мог склеить практически любую, мог заставить страдать или позволить быть рядом, вот как Кристинке, а самому при этом оставаться абсолютно безучастным. Всегда так было. А тут вдруг торкнуло, и такой сокрушительный удар по самолюбию.

А что ещё страшнее, не только по самолюбию...

Ещё и свою самую неприятную тайну разболтал, идиот. Никому никогда не говорил. Никому никогда не доверял и не открывался, а ей – пожалуйста. Впустил, можно сказать, в душу, туда, куда вообще дорога заказана кому бы то ни было.

Вот же дурак! Что он там про неё думал? Какая она настоящая, нежеманная, какая светлая, точно свежего воздуха глоток. Фу, самому от себя противно. А на деле, Алёна эта в своём амплуа кроткой овечки сто раз переплюнула ту же Кристинку. И что совсем вопиюще – она даже теперь продолжает строить из себя невинность. Неужто считает его совсем уж безмозглым? Бесит! Аж до зубовного скрежета.

Вот из-за неё, из-за этой чёртовой Алёны, домой-то идти и не хотелось. И если воскресенье и понедельник он ещё перекантовался у Мансуровых, то во вторник у Рената после школы образовались какие-то сверхсрочные дела.

Домой Максим добирался на такси – не хотел с ней даже ехать в одной машине. Ну а дома… дома его ждал концерт.

Мать, увидев переломанные пальцы, пришла в неописуемый ажиотаж. Квохтала, причитала, заламывала руки, в общем, действовала в своей обычной манере. Сто раз спросила, как так получилось. Сто раз ему пришлось соврать, что просто упал.

– Как так упал? – не верила мать.

– Ну вот с этой лестницы и упал, – устало повторил Максим.

– Ты что, пьяный был? – догадалась она.

– В хлам.

– Максим!

А потом пришла она, и он сразу же поднялся к себе. Не видеть её! Даже голоса её не слышать!

Правда, ужинать всё равно пришлось с ней за одним столом. Он бы, может, и не спустился, но голод – не тётка. Да и отцу хотелось на нервах поиграть. Столько дней не виделись.

Ну а на неё Максим не смотрел, как будто нет её. Настроился на нужный лад и почти не замечал. Почти не реагировал.

Однако чуть позже они всё равно встретились, столкнулись нос к носу.

Максим отправился принять душ и чуть не налетел на неё. Алёна какого-то чёрта топталась прямо у него под дверью. Зачем? Подслушивала? Просто она так явно смутилась и растерялась, когда он появился. Вообще-то он и сам растерялся, но только от неожиданности и лишь на мгновение. На языке уже вертелась грубость, но потом он решил, что равнодушие, пусть и показное, всё же лучше, как-то достойнее, что ли, и просто прошёл мимо. То есть хотел пройти – эта ненормальная зачем-то окликнула его. Он аж опешил от такой запредельной наглости. И конечно, послал в итоге – сама же напросилась.

Правда, её слова Максима зацепили. Что значит – они её поймали после уроков? Кто они? Где поймали? Зачем?

Поэтому сразу после душа написал Ренату:

«Что сегодня произошло после уроков?»

«Ты про что?»

«Не про что, а про кого»

«А, ясно. Ты про Алёну… Да ничего страшного. А что она тебе рассказала?»

«Нет уж. Ты давай рассказывай, что это за ничего страшного. Это вот оно – твоё срочное дело было?»

«Говорю же – ничего такого. Завтра, короче, расскажу, сейчас меня батя грузит»

Может, и правда ничего такого, но в душе засело смутное беспокойство. Ещё и спор этот идиотский. Стоит только подумать про него – так сразу тошно, даже гадливо. А думается об этом почти постоянно.

Почему он сразу, ещё тогда, не уволок Рената, пусть силой, пусть как угодно? Ведь чувствовал же – добром вся эта затея не кончится.

В прошлом году ведь и правда два пацана из одиннадцатого поспорили на новенькую – кто первым её уломает. Потом ей в школе проходу не давали, изводили. Она едва ли неделю продержалась после злополучного дня Х и выбыла.

Тогда тот случай Максима мало волновал. Перетёрли с пацанами новость, посмеялись и забыли. А тут всё не так. Иначе всё. Сам по себе спор с каждой минутой казался всё более чудовищной низостью. И главное, от мысли, что у кого-то из них ЭТО вдруг выгорит, в груди пекло нестерпимо. И неважно, как она с ним поступила. Какая бы она ни была, пусть подлая, глупая, корыстная, пусть приспособленка и притворщица… Но стоило лишь подумать, просто предположить, что она будет с кем-то из этих двоих… его буквально разрывало.

В голове неотвязно стучало: что делать? Что, чёрт возьми, делать? Как всё это прекратить так, чтоб не подставить Рената?

Мансуров говорит – назад уже не отыграть. Упёрся и ни в какую. Для него пацанское слово – нерушимый закон, пацанский авторитет – смысл всей жизни. Ну а для Максима, как бы он ни злился сейчас на него, дружба тоже не пустой звук.

Утром за Максимом заехал Ренат, так они договорились накануне. Попросили водителя высадить их, не доезжая квартал до школы, – хотели спокойно поговорить наедине, а то ведь там не дадут.

– Ну так что случилось вчера? Кто там её поймал и что сделал? – без всякой вводной спросил Максим.

Ренат помялся, затем ответил:

– В общем, Макс, ситуация такая: наши её подловили вчера после уроков и затащили в сортир. Да не смотри так, ничего ей не сделали. Просто припугнули слегка. И вообще это было не по-настоящему. Розыгрыш. Ну и я туда пришёл почти сразу и типа спас её. Вот и всё.

– Блин, я же просил, чтоб её не трогали! – вскипел Максим. – И ты ещё вчера: «У меня дело срочное, ты, Макс, езжай без меня». Вот такое, значит, дело?

– А как я, по-твоему, должен с ней сблизиться после всего? Или ты хочешь, чтоб я этому уроду ботинки лизал?

– А я тебе говорил – стрёмный спор. Говорил – не ввязывайся.

– Ну да… я, честно-то говоря, сам очкую. Тогда, видать, в запале был, ещё и дунули же тогда с Киром, плохо соображал. И Шило, сука, знал, на что давить. А сейчас как представлю… В общем, если вдруг что, лучше сразу документы из школы заберу и свалю куда подальше. Ладно, – тяжко вздохнул Ренат. – Теперь-то уже что? Как вышло, так и вышло. И потом, я тебе отвечаю, никто ей ничего плохого не сделал. Ну, почти…

– Что значит – почти? – нахмурился Максим.

– Крис вроде как ударила её в живот, – промямлил виновато Ренат.

– Ну, зашибись розыгрыш!

– Но тут уж вопросы не ко мне, – заявил Мансуров. – Её об этом никто не просил. Сама инициативу проявила. И вообще, это твоя подруга, с неё и спрашивай.

– Блин, ну ты же эту фигню затеял, спаситель хренов, – злился Максим.

– А что мне оставалось делать? Как к ней подкатывать? Знаешь, что придумал этот козёл? На перемене подрезал у неё кошелёк из сумки – Дианка видела. А в столовке расплатился за неё, типа, выручил и она теперь ему обязана. Так что и мне пришлось… изобретать. Да и вообще, Макс, это же классика жанра – подставная гопота и…

– А почему ты мне ничего не сказал?

– Мне показалось, ты был бы против, – пожал плечами Ренат.

– Естественно, я был бы против!

– Ну, вот поэтому и не сказал. Ну и чтобы тебе от отца не прилетело, если бы вдруг это всё всплыло.

– Угу, спасибо, позаботился, значит, – съязвил Максим, но затем, помолчав, добавил уже серьёзно. – Слушай, пошли ты Шилова с его дебильным спором в пень.

– Как так? Ты чего? – уставился на него Ренат. – Чтоб я ему потом…

– Да брось ты. Ну, кто тебя заставит целовать ботинки? Скажи: «Не буду». И что он тебе сделает?

– То есть как это – скажи: «Не буду»? Ты что, предлагаешь просто тупо слиться? Меня ж потом вся школа будет считать треплом и п***лом. Я как буду пацанам в глаза смотреть? Меня же зачморят все!

– Да не всё ли тебе равно, что и кто считает?

– Нет, б*, не всё равно! – взвился Ренат. – Очень даже не всё равно! И, Макс, если ты ей скажешь, если подставишь меня…

– Да успокойся ты, не подставлю, – буркнул Максим.

***

За Алёной наблюдал он украдкой, подмечая, что фарс стремительно набирал обороты.

Эти двое – Шило и Мансуров – буквально из кожи вон лезли, а она и не замечала, принимая их дружеское отношение за чистую монету. От этого становилось противно. Наверное, потому, что, насмотревшись вдоволь на бесконечное притворство отца, да и матери тоже, их извечные игры на публику, он терпеть не мог таких вот подковёрных интриг. Сам всегда предпочитал бить открыто, прямо и в лоб. А теперь, получается, и сам в этом замешан. И это чувство вины буквально снедало его ежесекундно. И не притуплялось ничуть.

Наоборот обострилось, после того, как узнал о том, что они Алёну «припугнули». Даже как-то злость на неё исподволь стала сходить на нет.

Будь он на месте Рената, не задумываясь, послал бы ко всем чертям Шилова и вообще бы не парился. И пусть бы кто попробовал назвать его треплом. Но будь он на месте Рената, он бы в этот спор и не ввязался. Хотя тоже хорош, конечно, мог бы ведь тогда настоять, мог за шиворот вытащить этого дурака. Мог бы. Но не настоял, а теперь злился, правда, не столько на себя, сколько на Рената. Дунул он! Плохо соображал!

Одна надежда на это их "всё должно быть добровольно". Потому что какой бы Алёна ни была, но в этом отношении она не такая. 

В столовой Ренат его окончательно взбесил.

– Я гляжу, у Мансурова всё идёт по плану, – довольно хмыкнул Кирилл, кивнув на соседний столик, за которым сидели вдвоём Ренат и Алёна.

Тот ей что-то рассказывал, очевидно, очень смешное, потому что она то и дело заливалась смехом. Максим напряжённо вслушивался, но в столовой стоял такой галдёж, что ни слова разобрать не получалось.

Ни к селу ни к городу вспомнилось вдруг, как они в субботу ходили в парк и она вот так же смеялась. И в кафе смеялась, только над его шутками. А теперь она так мило щебечет с его другом.

Неожиданно для него самого это его очень уязвило. Почему – задумываться он не стал. Просто накатила глухая, болезненная ярость.

– Макс! Маааакс! Ты чего не ешь? – потрясла его за плечо Кристина. – Ты что, уснул? Или замечтался?

– Неохота, – ответил он рассеянно и тут же подцепил кусочек мяса и отправил в рот.

– А глядите-ка на Шилова! Психует сидит, – хихикнула Диана.

За столом довольно заулюлюкали.

– Да, Ренатик у нас стратег! – одобрительно подытожил Ник.

– Крис, какого хрена ты её ударила? – вспомнил Максим.

– Что? – улыбка сползла с миловидного личика. Она непонимающе захлопала тяжёлыми кукольными ресницами. – Макс, ты о чём? Ты про доярку, что ли? Так она сама… вон, Ника пнула. Он ей ничего не сделал, а она размахалась копытами.

Максим перевёл взгляд на Лужина, тот заёрзал на стуле:

– Да я ничего ей не делал, пальцем не тронул. Крис правду говорит. Она просто дикая какая-то.

– Вот и не лезьте к ней. И ты, Крис…

Рядом опять раздался её смех, и тяжёлое, мучительное чувство заклокотало с новой силой. Аж физически стало больно где-то за грудиной.

Максим оглянулся, непроизвольно стиснул челюсти. Мансуров в лицах ей что-то изображал, гримасы строил, кривлялся. Клоун. Прямо в ударе он сегодня!

Чёртова перемена наконец закончилась, а боль и злость остались.

Максим еле сдержался, чтобы не выплеснуть всё, что кипело внутри на Мансурова. Но не при всех же. Тот ещё и хвалился, как ловко он развёл дурочку на свидание. Гады они, конечно, все, и Шило, и Ренат, и сам Максим. Никогда прежде он ещё не был настолько сам себе неприятен.

Но эта-то тоже хороша! То недотрогу из себя изображала, а то аж с обоими согласилась пойти на свидание. Да, спор этот свинство, но её никто ведь не неволит. Она вполне могла бы и отказать им. Могла, но не отказала! И это просто убивало.

Всё-таки Ренат здорово придумал подъехать в воскресенье к «Карамели», пусть и под совершенно идиотским предлогом. Иначе Алёна просто не знала бы, как тактично сбежать от Стаса. Он и за минувшую-то неделю успел изрядно её утомить своим навязчивым вниманием.

Впрочем, в этом с ним вполне мог и Ренат посоревноваться. Они оба как с ума сошли, буквально проходу не давали. Только вот с Ренатом ей было легко и весело, он вёл себя с ней по-дружески, хохмил, шутил. Мог и приобнять, правда. Но это выходило у него как-то естественно, и не слишком её напрягало.

А вот Шилов… он то смотрел на неё томно и говорил с придыханием, отчего хотелось одновременно и смеяться, и передёрнуться от отвращения, то практически преследовал, допрашивал, злился, да так, что даже пугал.

Ренат, конечно, тоже проявлял удручающую настырность, однако он и симпатии вызвал больше, и вот этих всех двусмысленных намёков, взглядов, интонаций не демонстрировал.

Поэтому устав от Шилова в школе, Алёна шла на свидание с ним буквально через не могу. С большим удовольствием вообще бы не пошла, но слово ведь дала, а намеренно нарушить обещание не могла. Да и на Рената надеялась.

Правда папе вся эта затея со свиданиями сильно не понравилась. Наверное, глупо было выкладывать ему всё, как есть, но он спросил за завтраком про планы на день, а выкручиваться она не умела. Не то чтобы папа запретил ей, но очень явственно выказал своё недовольство. Но ладно он. Мотивы его понятны. Все нормальные папы такие. И это даже мило и трогательно. Но вот Максим… Он аж потемнел от гнева, когда услышал. Взглянул на неё с такой жгучей ненавистью, что кусок в горле встал.

Сначала молчал, только желваки ходили, а потом всё же бросил с презрением: «А тебя не разорвёт от двух свиданий?».

В общем-то, его мотивы тоже ясны. Он ведь всем внушил, что общаться с Алёной стыдно. Или как он сам выражается – «зашквар». А тут лучший друг. Понятно, отчего он так бесится. И пусть бесится! В этом есть даже какой-то особый род удовольствия – вот так позлить его. Правда, иногда становилось страшно, как, например, сегодня за завтраком. А иногда… иногда она его просто не понимала.

В последние дни Максим часто вёл себя странно. То мог вспылить на ровном месте и сказать что-нибудь грубое и обидное, то в упор не замечал, а то, бывало, она случайно ловила его ускользающий взгляд, в котором совсем не было злости, а только грусть и бездна отчаяния. В такие моменты, пусть редкие и мимолётные, сердце сжималось и щемило, а потом ныло, требуя большего.

***

Стас встречал Алёну у входа в развлекательный центр, как и договаривались. Выглядел он, конечно, элегантно. В тёмно-синем кашемировом полупальто, шёлковом кашне, начищенных до блеска туфлях, волосы уложены волосок к волоску. И завершающий штрих – одинокая алая роза в руке.

Алёне от одного его вида стало тоскливо. Вот зачем он так вырядился, они же всего-то в кино собрались? Она вон в джинсах и кроссовках. Ещё и роза эта ни к селу ни к городу… И ведь не просто же так он с ней заявился. Какие-то явно намерения имеет. Надо всё-таки как-то сказать ему, что ничего между ними нет и быть не может. Только как такое сказать, глядя в глаза? Ему ведь больно будет. А сознательно делать кому-то больно – это ещё уметь надо.

Алёна решила, что объяснится со Стасом после фильма. Вот так сразу, с ходу, духу не хватило. Поэтому притворялась и тянула время в расчёте набраться смелости и потом всё ему выложить. Удалось даже выдавить улыбку, когда он, многозначительно прикрыв глаза, без слов всучил ей цветок.

Затем Стас галантно подал ей согнутую в локте руку. Молча, но с таким выражением лица! Алёна ещё больше скисла, но взяла его под руку, и ощущение неправильности, фальши, даже абсурдности происходящего стало нестерпимо ярким. Как будто ей навязали чью-то чужую роль, скучную, совсем ей несвойственную, а она зачем-то нехотя, через силу пытается её сыграть. Вот только зачем?

Разозлившись на себя, она попыталась высвободить руку, но Стас уже целенаправленно шагал к эскалатору и тянул её за собой.

– На что пойдём? Сейчас будет какой-то мультик, вроде «Почтальон Пэт», и фантастический боевичок «Люси». Люка Бессона, кстати, – Стас поднял вверх указательный палец.

– Я мультики люблю, – призналась Алёна.

– Ну ты чего? Это ж Бессон! И к тому же там Скарлетт Йоханссон в главной роли. Пойдём лучше на него?

– Ну, как хочешь, – пожала плечами Алёна, осторожно отняв руку.

Фильм, может, и был интересный, но прошёл мимо неё. Алёна выхватывала случайные кадры, но даже не пыталась увязать их в логическую цепочку и хоть немного вникнуть в сюжет.

Все два часа она выстраивала фразы и искала доводы. Потому что после кино она откровенно скажет Стасу всё, что думает.  И будь что будет.

Но откровения не получилось – как только они вышли из зала, к ним подлетел Ренат.

Он их явно поджидал и высматривал, но умело сделал вид, что встретились случайно.

– О! Какие люди! – он прямо цвёл в противовес вмиг помрачневшему Стасу. – Вы на «Люси» ходили? Ну и как? Стоящее кинцо?

Затем вздохнул тяжело и горько.

– А я вот с девушкой договорился здесь встретиться, но она меня, похоже, бортанула.

Ренат лицедействовал виртуозно – если б Алёна не знала наверняка, почему он здесь, то, несомненно, поверила и даже всей душой посочувствовала бы.

– Не знаю, куда податься теперь…

– Присоединяйся к нам, раз такое дело, – подхватила игру Алёна.

– А может, ты лучше позвонишь своей девушке? – холодно предложил Стас.

– Да сто раз уже, – пожаловался Ренат. – Абонент не абонент.

Остаток дня они провели втроём. Алёна, вообще, рассчитывала, что с появлением Мансурова Шилов обидится и уйдёт. Это же логично. Тот и правда обиделся, и даже очень рассердился, но уходить не стал. Увы...

Весь вечер прошёл в беспрерывном соперничестве Стаса и Рената. Оба из кожи вон лезли – так старались ей угодить и уесть друг друга. Такого никогда с ней не бывало. Нет, случалось, что влюблялись. В деревне был один мальчик, один – в детдоме. Но так чтобы двое сразу, и чтобы это выглядело прямо как рыцарский турнир за даму сердца – такого никогда. И что уж скрывать, это льстило ей. Было непривычно и немного приятно.

Хотя… будь её воля, она бы не раздумывая обменяла все эти страсти на чуточку внимания Максима.

Эти два гусара даже домой сопровождали её оба, хотя Стасу, например, было даже не по пути.

Домой Алёна вернулась сильно после ужина, но папа, оказывается, поджидал её. Уединился с ней в своём кабинете и на полном серьёзе прочёл целую лекцию о том, что у незрелых юношей, да и у зрелых тоже, на уме. А на уме у них у всех одно. И это «одно» может сломать ей жизнь. Поэтому следует быть начеку, никого к себе не подпускать, и полтора часа в таком духе.

Алёна слушала отца и краснела. Смущаясь, пыталась успокоить его, что ничем «таким» они не занимались и даже не думали заниматься.

Но отец был уж очень разволнован. Твердил о вреде ранних связей, предостерегал, десять раз взял с неё слово, что она ни-ни, пока не встанет на ноги.

Наверное, всему виной виски, который поглощал отец, то и дело плеская в пузатый бокал янтарную жидкость из уже ополовиненного «Джонни Уокера».

Может, это вовсе и не та бутылка. Но при виде этикетки у Алёны внутри всё тоскливо сжалось. Какими же чудными были те два дня всего-то неделю назад. Многое бы она дала, чтоб ещё раз прожить ту субботу.

Когда папа наконец выговорился и смолк, погрузившись глубоко в свои мысли, Алёна потихоньку выскользнула из кабинета.

Она, конечно, любила отца, и пьяный он – совсем не то, что пьяная мать когда-то, но всё равно внутренне она напрягалась. Не нравились ей выпившие люди, хоть что тут поделай. Говорят – сумбурно, реагируют – непредсказуемо, ну и запах… и вообще.

Пожалуй, только Максим, набравшись в ту пятницу этого же «Джонни Уокера», не вызывал в ней неприязни. Наоборот, он, вечно ершистый, взрывной, тогда как будто расслабился и стал простым, понятным, умиротворённым и… вполне досягаемым. Папа же нудил и повторялся, а глаза его казались странно-остекленевшими.

Утро понедельника навалилось со всей своей отупляющей тяжестью. Полтора часа сна, что Максиму удалось урвать, не ощущались совершенно. Казалось, вот он на секунду прикрыл веки и вот уже на телефоне голосит Оззи Осборн, выставленный на гудок будильника, видать, из приступа мазохизма.

Голову разрывало. Тело же будто придавили к кровати неподъёмной плитой, пальцем не пошевелить.

Наощупь Максим отыскал орущий телефон, вырубил «Let Me Hear You Scream» и с блаженством окунулся в тишину.

Однако ненадолго. Зудящее чувство тревоги, неумолкаемое даже во сне, пробилось сквозь дрёму к сознанию, взвинтив все синапсы. И тотчас сон как рукой сняло.

В первый момент Максим даже не понимал, отчего так плохо на душе. Но тут из коридора донеслось: «Доброе утро, Артём», и тревога сразу обрела понятную форму. Её голос.

Младший недовольно буркнул что-то Алёне в ответ.

Через не могу Максим поднялся с постели, шатаясь, поплёлся в ванную. Казалось, центр тяжести сместился к голове, оттого его то шатало, то клонило вниз.

Прохладный душ помог взбодриться, но чёртова тревога никуда не делась, даже наоборот – сверлила изнутри ещё агрессивнее, буквально сводя с ума. Да и не просто тревога его терзала, там целый клубок: и страх, и горечь, и отчаяние, и какого-то чёрта ревность.

В последнем Максим никак не желал признаваться самому себе. Думал ведь как: если ревнуешь кого-то, то, считай, всё, попал, уже зависишь от этого кого-то. А зависимость неизменно принижает, лишает свободы духа, делает тебя, как личность, слабее. Причём любая, даже если это вполне безобидная привычка. Но вот такая зависимость от другого человека – самое что ни на есть унизительное. Потому-то он и отказывался признавать это даже на уровне мыслей, давил и душил в себе это болезненное чувство, как мог, как умел, находил ему уйму других объяснений, злился, психовал, всячески пытался отстраниться. Но если уж честно, не очень-то у него выходило.

И если в школе все минувшие дни получалось худо-бедно держаться, глядя, как Мансуров обхаживает её и, что во сто крат хуже, как она всё это благосклонно принимает. То вчера его совсем скрутило.

Казалось бы – ну знал же, что свидания эти – всего лишь фикция. Знал, а терзался невыносимо. И ладно бы его мучили лишь угрызения совести, как поначалу. Эти угрызения, пусть и мучительны, но, во всяком случае, понятны и объяснимы. Но нет же, ревность его снедала куда яростнее совести.

Ничем не мог заниматься, ни на что не получалось отвлечься. Мысли в голове гудели как рой растревоженных ос. Мать, отца, Артёма, горничную, Кристину – всех их не выносил. Стоило кому-нибудь к нему обратиться – сразу взрывался: «Отстаньте все от меня!».

В голове всё настойчивее стучала мысль: Надо срочно прекратить спор этот гадский. Как угодно, но прекратить. Иначе он попросту свихнётся.

Только вот как?

Обещание Ренату сковывало по рукам и ногам, заставляя беситься от собственной беспомощности.

Никогда не умел он изобретать всякие ходы и выверты, привык действовать в лоб, прямолинейно. И тут никак не мог придумать такой вариант, чтобы и остановить это безумие, и не подставить друга. Друг, чёрт его побери… Прибить его хотелось.

Была бы его воля – Максим просто вывалил бы всю правду ей или же в её присутствии высказал бы всё Шилову. Так даже лучше. Пусть с ноткой эпатажа, но зато всем всё стало бы ясно.

Но Мансуров... Не мог он с ним так. Они же как братья, с самого детства вместе. Столько всего прошли, из стольких передряг друг друга вытаскивали.

Взять хотя бы их последний залёт, тем летом, когда Максим из-за собственного дурного нрава не на шутку сцепился с ППС-никами. Ночевать бы ему тогда в «аквариуме» битым, но Мансуров уломал своего отца, чтобы тот вызволил друга, потому что знал – господин Явницкий забрать-то Макса заберёт, но потом всенепременно учинит какую-нибудь расправу. А может вполне статься, что и не заберёт, а устроит ему показательный урок. А затем и расправу в придачу.

А сколько раз Ренат его выгораживал – так вообще не счесть. Ну и просто помогал, когда надо. Он вообще в этом отношении безотказный.

Да и с Алёной этот замес ведь случился, по большому счёту, хоть и не с подачи, но по вине Максима. Он же и правда поначалу плевался: «Колхозница, деревенщина, позорище». Идиот. Нет, скотина. Даже вспоминать те моменты было тошно. И от самого себя тошно. А Ренат – что? Внял посылу друга. Вот и…

Так что, как ни крути, Макс сам виноват. А теперь можно до умопомешательства беситься, ненавидеть Шилова, ненавидеть Мансурова, злиться на неё, психовать, но главный виновник всех своих бед – он сам.

Несмотря на поздний час и на то, что завтра рано вставать в школу, у Максима громыхала музыка. Какой-то зарубежный рок, тяжёлый и агрессивный.

Наверняка и Артёму, и Жанне Валерьевне этот грохот тоже мешал, но никто из них не осмеливался сунуться к нему с замечаниями. Если бы отец не заливал внизу, то он уж наверняка пришёл бы и учинил скандал. Но эти безмолвно терпели.

Вечером Максим вёл себя совершенно несносно. Грубил и отцу, и матери, и брату. Алёну же, когда она вернулась, демонстративно игнорировал, что, в общем-то, и хорошо – когда он такой, безбашенно-злой и психованный, лучше ему не попадаться на прицел. Но и плохо тоже. Просто потому что обидно. Потому что равнодушие оно хуже всего. Даже хуже открытой враждебности. Ну а равнодушие того, к кому сам не равнодушен, – это, наверное, самое болезненное.

Вот он её и не замечал весь вечер. И это выходило у него настолько естественно, что она и впрямь себя чувствовала пустым местом. Теперь ещё музыка эта адская. Впрочем, похоже, что она и в тишине не уснула бы. И думала всё равно о нём же. Вот он так вызывающе себя ведёт, почему? Зачем всех вечно провоцирует? Почему нельзя просто спокойно и мирно жить?

Но что самое нелепое во всей этой ситуации – как бы он себя ни вёл, что бы ни творил и ни говорил, её отношение к нему не меняется. То есть сама себе она внушает правильные мысли: надо быть порядочной, достойной, гордой. Надо не думать о нём, не тосковать, не обращать внимания. Но разум её с сердцем совсем, очевидно, не в ладах. Выкинуть его из головы не получается, не думать о нём – тоже. И если уж на то пошло, о гордости и вовсе говорить смешно. Ведь случись вдруг так, что он подойдёт к ней или захочет быть с ней, ну разве она сумеет отказать? Наверное, нет. Конечно, нет! Да она рада будет послать гордость куда подальше. Потому что гордость не делает тебя счастливым, а хочется-то счастья. И это как-то и горько, и удивительно, и весело осознавать, что есть человек, которому ты готов почти всё простить.  Вот только этому человеку, похоже, плевать.

*** 

Три часа ночи. Сна осталось – всего ничего, а Максим разве что немного потише музыку сделал. Или просто уши уже привыкли. Впрочем, не настолько, чтоб уснуть.

Алёна устала ворочаться. И была бы хоть музыка красивая, мелодичная. А то кровать аж вибрировала от его ударников.

Может, набраться смелости, зайти и высказать? Ну это же издевательство, в конце-то концов.

Алёна перевернулась на левый бок, заложив голову сверху подушкой.

В четвёртом часу раздражение достигло того пика, когда «неудобно, стыдно, страшно» побледнело окончательно.

Она накинула синий шёлковый халат – папин подарок – и решительно двинулась к Максиму. Постучала для проформы, хотя даже сама свой стук в таком грохоте не услышала. Толкнула дверь – оказалось, не заперто. Вошла.

Максим лежал с закрытыми глазами поперёк кровати. Уснул? В таком шуме? А все остальные пусть мучаются?

Алёна подошла к сабвуферу – от него самое зло… Но никаких кнопок, тумблеров или выключателей не обнаружила. Обследовала ещё две колонки, потом догадалась, что рулит этой вакханалией ноутбук. Тронула тачпад – экран ожил. Как тут что остановить, она не знала, поэтому просто отключила микшер ноутбука.

Внезапная тишина показалась не менее оглушительной, и голос за спиной, грубый, хриплый, прозвучал как выстрел:

– Какого хрена?

Алёна вздрогнула и обернулась. Приподнявшись на локтях, на неё в упор, исподлобья смотрел Максим, и сна у него при этом ни в одном глазу.

– Ты что здесь забыла? – хмурился он.

– Мне твоя музыка спать мешает, – пролепетала Алёна, сгорая от стыда.

Он что подумал – она тут прокралась к нему в комнату и шарит в его вещах, в его ноутбуке? В общем-то, наверняка это так и выглядело со стороны.

– Ты совсем офигела?! – Он даже не то что злился, он явно был ошарашен. – Тебе кто дозволил сюда войти?

Он пружинисто поднялся с кровати, пошёл на неё, она тут же встала из-за стола и невольно отступила.

– Я просто выключила звук. Ну четвёртый час уже! Я спать хочу…

– Да что ты? – хмыкнул он, приближаясь. И вид у него был такой… в общем, не сулящий ничего хорошего.

Она снова отступила, и снова, пока не упёрлась спиной в стену. Он же неумолимо надвигался, не сводя взгляда.

Алёна от волнения сомкнула веки, буквально на секунду, другую, а потом, даже не открыв ещё глаз, почувствовала, что он совсем-совсем близко. И точно – Максим стоял прямо перед ней, выставив руки вперёд и уперев их в стену по обеим сторонам от неё. И смотрел так, что все слова встали комом в горле, а внутренности сотрясала уже знакомая, такая сладкая и такая мучительная дрожь. Его дыхание жгло кожу, взгляд выворачивал душу. И невозможно было прочитать, что он на самом деле думает, чего хочет. Потому что там, в этих глазах, бушевала такая кипучая смесь самых противоречивых чувств, что Алёна попросту не выдержала и вновь зажмурилась. Сквозь шёлк халата стена казалась очень холодной, почти ледяной, а от тела Максима наоборот исходил жар, от которого она сама готова плавиться. Это невыносимо! Она распахнула веки, посмотрела ему прямо в глаза, в расширенные чёрные зрачки, окаймлённые темно-серым ободком радужки.

Голос не слушался, и она взволнованно зашептала:

– Максим, я правда ничего не трогала у тебя, я только убрала музыку…

Но слова её он как будто пропустил мимо ушей, продолжая молча давить её взглядом, вытягивая душу. Ну что ещё ему надо?

– Максим… – снова заговорила она. Получилось громче, но как-то жалобно, даже слёзно. И губы дрожали.

– Послушай меня, – оборвал он её. – Не встречайся, не общайся, вообще никак не контачь с Мансуровым, поняла? Если он куда позовёт – отказывайся. Ну и с Шиловым то же самое.

Вот так поворот! Алёна аж возмутилась. С какой такой стати он ей приказывает? Нет, понятно, что ему это всё не по нутру. Надо же какой пассаж – лучший друг сблизился с ней, с дояркой-деревенщиной! Он-то наверняка рассчитывал, что все-все от неё будут нос воротить, а тут вдруг такое… Но какая всё же наглость – не общайся! Ну уж нет. Не нравится? Придётся потерпеть. Ей вот тоже многое не нравится.

От злости Алёна даже осмелела. Пригнулась и прошмыгнула у него под рукой. Рванула к двери, но на пороге оглянулась и с вызовом бросила:

– Я сама уж как-нибудь разберусь, с кем мне общаться, а с кем – нет.

– Дура…

Максим ещё что-то хотел сказать, но она не стала слушать, вылетела из комнаты. Ей и так достаточно оскорблений. Но слова его никак не шли из головы, а взгляд так и стоял перед глазами…

Впервые за последние три недели Максим ехал в школу в отцовской машине. Впервые ехал вместе с Алёной. Артёма он отправил на переднее пассажирское сиденье, сам уселся с ней рядом.

Единственное, до чего удалось додуматься, – это просто попросить её не встречаться с Мансуровым и Шиловым, не встречаться и всё. Без объяснения причин. По-человечески.

Да, вчера он уже пытался, но был тогда на взводе. И она появилась так неожиданно, ещё и в неглиже. Точнее, в этом своём пеньюаре кружевном. Тоже, нашла в чём к нему приходить! Ещё и ночью! Удивительно, как он вообще соображал. Потому получилось так сумбурно, ну, может, даже грубовато.

Она сразу взъелась: «Сама разберусь». Угу, разберётся она…

Но заговорить оказалось сложно. Поскольку и сам он не в кондиции, несмотря на душ, крепкий кофе и бодрящие мысли. И Алёна всем своим видом выказывала нежелание общаться.

Её понять можно – что она от него видела, кроме грубости? Но сейчас-то он ей грубить не хотел. А она отсела от него так, что чуть ли не вжалась боком в противоположную дверь, и напряглась до предела. Вон как плотно сжала коленки, как нервно переплела пальцы, как стиснула челюсти. Казалось, каждое слово она будет по умолчанию воспринимать в штыки.

Ещё и Тёмочка сидит на переднем сиденье и явно вслушивается. Они молчат, а он всё равно слушает, ждёт, как будто знает, что надо им поговорить.

Как же в последнее время бесит его этот Тёма! Впрочем, не младшего в том вина, одёрнул себя Максим, заглушив вспыхнувшее, было, раздражение. Просто когда всё идёт наперекосяк – каждая мелочь выводит из себя.

Не поворачивая головы, Максим вновь скосил на неё взгляд, скользнул по напряжённому, будто окаменевшему профилю, остановился на сцепленных руках, сложенных на коленях.

Взять и просто заговорить почему-то не получалось. С чего начать? Не просто же так заявить: не общайся с Мансуровым. Тем не менее он так и заявил, не придумав в итоге ничего лучше:

– Не общайся с Мансуровым. – Голос прозвучал глухо и сипло, как неродной.

Алёна повернулась, буквально на мгновение, бросила быстрый взгляд, и снова вперилась в затылок водителю. Ничего не ответила.

– Я серьёзно. Не общайся с Ренатом, – повторил Максим.

Она снова промолчала, сделала вид, что и не услышала.

– Пожалуйста…

Ох, как тяжело далось ему это слово! Будто с болью, с кровью от сердца оторвал. Но зато хоть она отозвалась, уставилась на него изумлённо, потом произнесла:

– Почему?

Вот что тут скажешь? Как объяснить, не объясняя правды?

– Для тебя так будет лучше, – уклончиво ответил Максим после недолгой паузы.

– Откуда тебе знать, что для меня лучше? И с кем мне лучше…

– Уж поверь, точно не с ним…

– То есть я ему не пара, это ты хочешь сказать? – строго спросила она.

– Да конечно, не пара! – взвился Максим.

Она уже вон как разговаривает – пара! Сходила на одно-единственное свидание и уже такие мысли! Совсем она дура, что ли?

Алёна молча отвернулась к окну, и о чём она там думала – было непонятно.

В школе они не общались, даже словом не перемолвились. Возле неё постоянно крутились эти двое: Мансуров и Шилов. В общем-то, лучше двое, чем кто-то один. Во всяком случае, когда эти два клоуна оба рядом с ней – ничего такого, что его страшит, не случится.

Но под занавес Ренат всё-таки его огорошил.

Сначала Мансуров позвал сбежать с последнего урока – Максим был только рад. Он и предыдущие-то еле вытерпел.

Отсидеться до конца занятий решили в тире. Тем более кто-то сообразительный придумал обустроить там уютное лежбище из сваленных в углу матов, ну а вероятность того, что туда занесёт физрука была крайне мала. В тире проходили лишь факультативные занятия и то после обеда.

Максим полулёг набок, Ренат примостился рядом по-турецки...

.... вырезано цензурой...

Безысходная ситуация вдруг перестала казаться безысходной. И чего он, спрашивается, так загонялся – вариантов же уйма! Взять вот Алёну и увезти куда-нибудь на неделю. Наплести что-нибудь правдоподобное. Силой ведь вряд ли получится, он, считай, однорук, а она там дрова колола... Хотя сейчас кажется, что и получится, что и в единственной руке у него силищи немерено.

Максим поднял правую руку над лицом, полюбовался, сжал кулак, разжал. Затем – левую руку, уставился на лонгет. Ну или вот, например, навскидку: можно переломать ноги Шилову. Чем не выход? Можно и Ренатику, но его жалко. Он так-то хороший.

– Ты – хороший, – озвучил Максим последнюю мысль.

Мансуров хохотнул. И… всё испортил.

– Может, с нашей деревней на этом мате прикатать, а? Как думаешь? А свидетели типа нагрянули неожиданно так…

– Ты дебил? – В груди тотчас едко зажгло.

– Что сразу дебил? То хороший, то дебил. Ты уж определись, амиго, – протяжно, почти напевно, произнёс Ренат.

– Я не хочу, чтоб ты её трогал, – приподнявшись, сообщил Максим. – Оставь её в покое. Как друга прошу.

От дурмана почти и следа не осталось. Ренат скосил глаза, с минуту смотрел молча, потом загоготал.

– Кончай ржать! – не вытерпел Максим.

Но тот не унимался, перекатывался с боку на бок, аж покраснел от безудержного хохота. Наконец, просмеявшись, выдал:

– Это у тебя прикол такой, да, Макс?

– Какой уж тут прикол, – буркнул.

– Не, ну ты же это несерьёзно?

Максим без слов выжидающе смотрел на него.

– Не, не, не, – у Рената тут же слетела вся весёлость. – Даже не начинай, Макс. Мы же об этом уже говорили… Блин, ты только, Макс, не вздумай ей всё рассказать! Ты же помнишь – если кто из наших сболтнёт, я, считай, проиграл? Ты же понимаешь, что я не смогу тогда… Мне потом вешаться?

– Вы чего тут забыли? – раздался голос физрука.

Ренат встрепенулся и замолк. Физрук хмуро оглядел обоих.

– Явницкий! Мансуров! Что за лежбище котиков тут устроили? Дуйте давайте отсюда, лоботрясы, у меня сейчас с девятыми стрельба.

Максим с Ренатом живо поднялись с матов и покинули тир.

Оказывается, последний урок уже полчаса как закончился, а они и звонок почему-то не услышали.

Отцовский кадиллак уже укатил. Домой Максим ехал с Мансуровым, тот всё ещё подхихикивал беспричинно, но почти на месте вдруг предложил:

– Может, ко мне забуримся? Давай? Хотя… блин, нет. Не получится сегодня. У меня же вечером типа свидание с… – Мансуров осёкся.

Не договорил, но Максим и сам понял, с кем. И внутренности сразу будто тисками сжало.

– Где? Во сколько?

– Макс, ты же не станешь… – заюлил Ренат.

– Конечно, не стану. Ты чего, брателло? – вымучил Максим улыбку, с виду вполне жизнерадостную. – Я, наоборот, рад за тебя. Сплю и вижу, как Шило тебе кроссы целует.

Мансуров с готовностью расхохотался.

– Да в Аймекс сходим на семь на «Бегущего в лабиринте». Потом свожу её в кафе… в «Джинс», наверное. Чего заморачиваться, да? Ну и там как пойдёт...

Макс лишь кивнул – ответить в том же развесёлом духе выдержки уже не хватало. Потому и попрощались скомкано.

Макс лишь кивнул – ответить в том же развесёлом духе выдержки уже не хватало. Потому и попрощались скомкано.

***

Алёны дома не оказалось. Мать сообщила, что она незадолго до его прихода укатила на занятия по английскому.

– Зачем этой деревенщине языки – не пойму, – рассуждала она. – Можно подумать…

Но дослушивать её Максим не стал. Умчался к себе, взвинченный донельзя.

Что-то в отношении Максима к ней определённо изменилось.

Это Алёна чувствовала безотчётно, вот только не могла сказать наверняка – что именно.

Однако до умопомрачения хотелось верить, что она ему нравится.

Ведь он иногда смотрел так, что сердце сжималось и в душе всё переворачивалось. И просил её не встречаться с Ренатом. Даже «пожалуйста» выдавил, что совсем-совсем на него не похоже.

Может, и правда ревновал? Может, Нина была всё-таки права с этим её "заведи другого"?

Ведь стоило начать общаться с другим, и он – как там она выразилась? – снова воспылал? Очень хотелось в это поверить. И очень страшно было в это верить. Один раз она уже обожглась, и совсем не хотелось снова напороться на те же грабли.

Только вот если это его «пожалуйста» вдруг тронуло, задело что-то внутри… то затем «ты ему не пара» вернуло на землю. Точно прохладным душем окатило.

Это и раньше уязвляло, а теперь било наповал. Что бы она ни делала, как бы ни старалась чему-то научиться – для них и, главное, для него она навсегда останется тёмной деревенщиной, колхозницей, пропахшей навозом, и это ещё самое мягкое из всего, что он и его друзья ей говорили.

И вроде бы ей дела нет до этого другого мира, мира светских страстей – он ей чужд. Она туда и не рвётся, даже наоборот – простые тёплые отношения и незамысловатые человеческие радости куда желаннее. Но до сих пор, вопреки всему – обстоятельствам, наказам папы, собственным убеждениям – ей хотелось быть ближе к нему, к Максиму. А он с этим миром связан, он – его часть, увы...

Именно поэтому она попросила Лилию Генриховну учить её не только правильному произношению, но и преподать пару уроков светского этикета. И та с явным удовольствием взялась лепить из неё леди.

А с каким усердием Алёна занималась английским! Учила в два раза больше, чем задавали. А всё потому что услышала на уроке, как Максим бегло говорит на языке, точно на родном. Ни слова из его речи не поняла, но впечатлилась чрезвычайно.

По той же причине она брала приступом и остальные дисциплины, где он блеснул. А блеснул он, увы, почти везде, ну разве что кроме физики и химии.

Это её тоже изумляло – как так можно, не учась, учиться на «отлично»?

Иногда она сама себя стыдилась. Ведь унизительно это – так тянуться к человеку, что аж подражать ему и пытаться соответствовать… Но тут же убеждала себя, что это и ей полезно, а мотивы не так уж важны.

Хотя, конечно, важны. Что скрывать – хотелось если не быть ему ровней, то хотя бы сократить… нет, хотелось быть с ним именно на равных.

И казалось, есть сдвиг и значительный: Лилия Генриховна её хвалила. И все эти застольные церемонии больше не страшили – какими приборами пользоваться и как вообще вести себя, она усвоила.  И одноклассники перестали так уж откровенно кривиться при её виде. И вот ещё Ренат теперь…

Его внимание и доброе отношение, можно сказать, помогли избавиться от целой кучи комплексов.

А тут вдруг это: «Ты ему не пара». Как щелчок по носу. Да нет, как пощёчина. Намёк, что гусь свинье не товарищ. Точнее, даже не намёк, а вполне такое откровенное заявление.

Если уж Ренату она в глазах Максима не пара, то что уж говорить о нём самом.

Больно стало, конечно, и обидно. Унизил ведь, опять... Оттого и негодование вдруг взыграло: Ах, не нравится их общение? Тогда на тебе!

Потому-то, когда Ренат во время обеда в столовой предложил сходить в кино, Алёна, почти не раздумывая, согласилась.

Правда, позже корила себя. Зачем согласилась? Ренат же ей совсем не нравился. Он просто друг, добрый, приятный, душевный, с ним легко, но не более.

Нет, понятно, что согласилась она Максиму наперекор. Раз его это так злит, то пусть ещё сильнее позлится.

Однако по отношению к Ренату это ведь некрасиво, даже подло.

Получается, он для неё как одноразовая вещь. Попользовался, досадил кому надо и всё.

Почему сразу-то об этом не подумалось, досадовала она. А теперь как идти на попятную? Впрочем, Алёна даже пробовала задним числом отменить свидание. Пролепетала какие-то жалкие оправдания, прикрывшись занятиями. Но настрой у Рената был решительный – так просто его не собьёшь.

– Ерунда, – отмахнулся он, – если хочешь, я за тобой прямо туда подъеду. Где ты занимаешься?

*** 

В начале седьмого Ренат и правда оказался во дворе Лилии Генриховны – сидел, примостившись наверху детской горки. Чуть поодаль их поджидал ярко-жёлтый седан с шашечками и логотипом такси на крыле.

– Карета подана, – улыбнулся он широко, спускаясь с горки, когда Алёна выпорхнула из подъезда.

В такси она набрала Нину – сообщила, что приезжать за ней не нужно.

Та сразу засыпала её расспросами: куда, надолго ли и с кем она отправилась, сетуя, что Дмитрий Николаевич ей устроит аутодафе, если с Алёной что-то случится.

– В кино, с одноклассником, ничего не случится, – Алёна покосилась на Рената. Но тот деликатно делал вид, что ничего не слышит.

– С одноклассником? – Тон у Нины тотчас стал игривым. – С тем самым?

– Нет, не с тем, – полушёпотом ответила Алёна и нажала отбой.

А ведь и в самом деле, снова вспомнила она совет Нины, Максим переменился, стал внимание на неё обращать, пусть и странным образом.

Очень странным и непредсказуемым. Например, Алёна никак не ожидала увидеть его в кинотеатре.

Сеанс уже начался, да что там – фильм уже шёл вовсю, когда вдруг появился он. Она аж попкорном, прикупленным заранее Ренатом, чуть не подавилась, когда заметила Максима. Как вообще их нашёл?

И после кино поплёлся за ними, в кафе «Джинс», которое при кинотеатре торговало пивом, фаст-фудом и мороженым.

Зачем? Ну не может же ему быть так болезненно дорог Мансуров? Но если не он…, то, значит, что? Неужели всё-таки…? Ну, нет, об этом даже думать нечего, чтобы снова не попасть в унизительное положение. Нет ничего хуже бесплотных надежд и иллюзий.

Но Максим, тем не менее, оказался и в кино, и в кафе неспроста. Не бывает же таких совпадений!

А что ещё безмерно удивило – это реакция Мансурова.

Казалось бы – неожиданная встреча с другом, чем не повод для радости? А он, наоборот, явно напрягся. Они даже отходили на несколько минут в сторону и о чём-то оживлённо беседовали.

Алёна их разговор не слышала, но наблюдала за мимикой Рената. Максим, к сожалению, стоял к ней спиной. Но вот Ренат… он как будто на что-то сердился. Хотя, возможно, и не сердился, не тот у него характер, но спорил и был недоволен. Другу недоволен! Это как так?

Алёна же, поглядывая на них, нервничала. Неудержимо хотелось знать, о чём они говорят. Эх, уметь бы читать по губам!

А ещё и противоречивые чувства её одолевали: с одной стороны, хотелось – не умом, а сердцем, – чтобы Максим к ним присоединился. Глупо, да. Ведь как бы они втроём в таком случае общались? Такое даже представить невозможно. Максим бы явно всё испортил. Её бы опять тысячу раз оскорбил. Рената против неё настраивал, позорил бы её. И она бы, скорее всего, страдала молча, потому что трудно при нём говорить, да и вообще, красноречие – не её конёк, уж точно. И понимала же: не надо всего этого, ради собственного благополучия не надо. Но сердце… оно как будто жило вообще само по себе. Оно ныло и скулило брошенным псом, тянулось к нему и никак успокоиться не могло.

А с другой стороны, наверное, будет лучше, если Максим оставит их в покое.

Не то чтобы ей хотелось остаться наедине с Ренатом, пожалуй, даже наоборот – не хотелось. Но где Максим, там всегда скандал, боль, слёзы, надрыв. А у неё и без того терпение на исходе. Душа устала от терзаний, сомнений, волнений и, главное, от постоянных разочарований. Хотелось просто спокойного вечера, дружелюбной обстановки, непринуждённой болтовни, улыбок, шуток. А это выходило только с Ренатом наедине.

Наконец Мансуров вернулся за столик, улыбнулся, но как-то натужно. Максим же к ним не стал подсаживаться, но и не ушёл. Пристроился за барной стойкой. Почему он не ушёл? Что всё это значит?

И вроде сидел Максим сидел в стороне, и вряд ли на таком расстоянии их слышал, а всё равно его присутствие ощущалось прямо физически, не давало расслабиться, мешало дышать полной грудью, а тем более – болтать и смеяться. Даже думалось с трудом.

И, очевидно, Рената это напрягало не меньше. Разговор у них никак не клеился. Постоянно повисали тягостные, неловкие паузы.

Ренат то и дело косился куда-то позади неё, видимо, в сторону барной стойки.

Алёна тоже один раз не выдержала и обернулась, и тотчас наткнулась на взгляд Максима: тяжёлый, испепеляющий. И потом беспрерывно ощущала его спиной.

Ничего не понимая, она чувствовала – что-то происходит, но что? Так бывает перед грозой или перед бурей, когда природа затаилась, точно набираясь сил, чтобы потом обрушиться всей мощью.

Подошёл официант, принёс заказ, но есть не хотелось совершенно.

– Я сейчас, – сказала Алёна, поднимаясь из-за стола.

Стараясь не смотреть туда, где Максим, она оглядела зал. Под предлогом помыть руки она буквально сбежала в дамскую комнату.

Руки, конечно, тоже ополоснула, но на самом деле ей просто хотелось уединиться, хоть ненадолго. Даже не просто хотелось – требовалось и срочно. Потому что от этой гнетущей обстановки грудь как будто сковало стальным кольцом, отчего до помутнения в глазах не хватало воздуха.

Впрочем, напряжение так и не отпустило, разве что чуть ослабло, но дольше торчать в уборной было бы уж совсем странно.

Алёна вернулась в зал и первым делом увидела, что Ренат снова спорил о чём-то с Максимом у барной стойки. Потом заметил её, смолк, и Максим тут же обернулся, впился взглядом.

Ренат попытался удержать его, прихватив за локоть, но тот лишь раздражённо скинул его руку и решительно двинулся к ней.

Она занервничала ещё больше и даже приостановилась. Смотрел он исподлобья, сурово, тяжело и челюсти стиснул. Такое лицо у него делалось, когда он сильно злился. А значит, ничего хорошего не жди.

Но от неё-то что ему надо? Почему он вообще такой? Снова будет твердить, что она Ренату не пара? Потому он так бесится? Или всё же дело в другом?

Подойдя к Алёне, Максим, ни слова не говоря, довольно грубо взял её под руку и молча, практически силой, выволок из зала, будто она в чём-то провинилась. И попробуй тут воспротивься! 

Алёна надеялась, что их догонит Ренат и вмешается, но тот и не думал идти за ними. Оглянувшись в последний момент, она увидела, что он вернулся за столик.

Максим же утянул её в дальний угол, хотя в холле, помимо охранника и так никого не было. А охранник сделал вид, будто ничего не замечает.

– Поехали домой, прямо сейчас, – горячо заговорил Максим. – Я вызову такси…

– Что такое? Что случилось? – Алёну всерьёз озадачил такой натиск.

– Ничего не случилось. Просто поехали домой.

– А если я не хочу, – с вызовом заявила она.

Не нравилось ей, что он так командует, так принуждает, даже мнения её не спросив.

Его взгляд, и без того мрачный, потемнел ещё больше. Ей аж не по себе стало. С минуту он молчал, и это молчание казалось давящим, просто невыносимым.

Алёна внутренне напряглась. Казалось, вот-вот что-то произойдёт, роковое, катастрофичное, непоправимое. И они оба как будто стремительно несутся навстречу этому, ускоряясь с каждым мигом и приближая свою гибель.

Но это же глупости. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Какая гибель? Ерунда какая-то. Придумается же! Просто Максим всегда на неё странно действовал, просто в нём всегда ощущалось что-то разрушительное.

– Ты… – прервал её мысли он и смолк сам, не договорив. Затем глухо спросил: – Что значит – не хочешь? А чего ты хочешь? С ним…?

Мелькнула зловредная мысль подразнить его, ответить «возможно», но Алёна не рискнула и промолчала. Однако он и молчание-то принял в штыки, начал заводиться, почти прикрикнул:

– Поехали домой, говорю тебе!

И ведь она уже почти согласилась ехать. Домой так домой, это даже лучше. Всё равно свидание вышло каким-то скомканным. Да и не нужно ей всё это. А главное, чрезвычайно волновало то, что именно он, Максим, не хочет, чтобы она проводила вечер с другим. Хотя об этом думать она себе запрещала, глушила в себе любые проблески надежды – а то ведь так можно опять нагородить иллюзий, а потом наблюдать, как они рушатся одна за другой или все разом, и содрогаться от горечи и разочарования.

Алёна вздохнула. Хотела, было, сказать, мол, ладно, так и быть, но тут Максим вспылил:

– Да не будь ты такой дурой упёртой! Поехали домой!

Алёна отшатнулась, но он ещё крепче стиснул её руку. Охранник хоть и не вмешался пока, но уже уставился на них настороженно.

– Отпусти меня! – рассердилась она.

Эта «дура упёртая» стала последней каплей. Сколько можно постоянно оскорблять её, постоянно грубить? Почему он вообще себе это позволяет? И тут же сама и ответила: а кто ему запрещал? Он давно уже привык, что хамство ему сходит с рук, он, возможно, даже этого не замечает. Оскорбить походя для него так же естественно, как для других поздороваться. Для него вообще не существует рамок и авторитетов, любому может сказать что угодно. Даже матери и брату. И плевать ему на чужие чувства. Растопчет и не заметит. Но с неё хватит! Не будет она больше терпеть его грубость, его хамские выходки. Она выдернула руку.

– Никуда я с тобой не поеду! – вскинулась она. – Кто ты такой, чтобы мне указывать? Чтобы орать на меня? Ты мне никто!

– Какие-то проблемы? – подошёл к ним, не вытерпев, охранник.

– Тебе чего? Тебя кто звал? Стой, где стоял, и не лезь куда не просят, – запальчиво ответил Максим.

– Молодой человек, немедленно покиньте помещение, – потребовал охранник, который, к слову, был раза в полтора шире Явницкого и на голову выше, хоть и тот отнюдь не маленький.

– А если не покину? – продолжал нарываться он.

– В последний раз повторяю, – терял терпение охранник, – покиньте помещение.

– Отвали! – огрызнулся Максим.

Мужчина не выдержал, схватил его за шиворот и поволок на выход. Максим извернулся, скинул куртку, оттолкнул охранника. Но что он мог сделать против такого бугая, да со сломанной рукой? В конце концов его сгребли в охапку и вышвырнули вон.

– Сука! – услышала Алёна последнее перед тем, как дверь захлопнулась и отсекла от неё его голос.

***  

Как бы безобразно, нагло и вызывающе Максим себя ни вёл, с его уходом на неё вдруг накатила такая щемящая тоска, такое нестерпимое сожаление, что она еле удержалась, чтобы не кинуться следом на улицу. Сердце так и рвалось, обливаясь кровью.

Подобрав с пола его куртку, она вернулась в зал, но не сумела высидеть и четверть часа. Ренат пытался шутить, но она не могла ни на чём сосредоточиться и все его слова пропускала мимо ушей. В конце концов не выдержала:

– Ренат, прости, мне надо домой.

– Ты же ничего не поела даже. Может, мороженого хочешь? А, может, всё-таки вина или пива? Чуть-чуть не считается… – засуетился он.

– Нет, прости, мне правда надо домой. Я вызову такси.

Ренат заметно поник, но настаивать не стал. Даже предложил позвонить отцовскому водителю, чтоб тот довёз, но Алёна наотрез отказалась. И так её не оставляло чувство неловкости и вины перед Мансуровым, не хотелось лишний раз злоупотреблять его добротой.

Такси подъехало минут через десять, но Ренат вызвался проводить её до самых ворот.

– С этими таксистами ухо надо держать востро, – пояснил, – а то завезут куда-нибудь в лесок…

А когда фирменная жёлтая машина подкатила к дому, не поленился и вышел вместе с ней.

У ворот остановился, молча, словно чего-то выжидая. Алёна тоже остановилась – неудобно было просто уйти. Наверное, надо что-то сказать? Поблагодарить за вечер? Попрощаться? Но пока она подбирала фразы, Ренат неожиданно подался вперёд и припал к её губам.

Пару секунд она, ошеломлённая таким порывом, ничего не делала. Затем очнулась и оттолкнула его.

– Ты чего? – воскликнула.

– Прости, я… – помолчав, промямлил он. – Не знаю, что на меня нашло… Пока. Извини.

Затем развернулся и быстро пошёл к тарахтящей в трёх шагах от них машине. Хлопнула дверца, и такси укатило. Алёна с минуту стояла, обескураженная.

Нельзя сказать, что ей было так уж противно, но весьма неприятно. Она вытерла губы тыльной стороной кисти. А потом вдруг безотчётно поднесла куртку Максима к лицу, вдохнула его запах, и в груди снова защемило. Затем она испуганно посмотрела в сторону дома, на его окно – вдруг увидит и подумает чёрт те что.

Но Максима дома не оказалось. Жанна Валерьевна приставала с расспросами и к ней, и к Артёму, беспокоилась, переживала, названивала кому-то. Сокрушалась, что он не отвечает.

Алёна хоть и не подавала виду, но переживала ничуть не меньше. Ругала себя последними словами: «Ну, почему я не поехала с ним? Зачем надо было показывать гонор из-за одного грубого слова? Обижалась бы потом… Вот где он сейчас? Он же прямо не в себе был. В таком состоянии мало ли чего наворотит!». И его так грубо, так жестоко вытолкнули вон, ещё и прямо у неё на глазах. А ведь он такой гордец. Каково ему после такого?

Тогда она просто стояла в ошеломлении, наблюдая за происходящим. А сейчас эти фрагменты, как на заевшем кинопроекторе, то и дело вставали перед глазами. Слова его, конечно, хамские и оскорбительные, но наполненные таким пронзительным отчаянием. И взгляд – такой же. Почему она сразу этого не заметила? Почему не увидела, что он будто на грани?

Полночи Алёна металась, корила себя всячески за глупость, за слепоту, за ни к селу ни к городу взыгравшее самомнение. И уж конечно, не уснула. Какой там сон? Она с тревогой, страхом и нетерпением ждала, что он объявится хоть как-то. Даже прилечь не могла. Так и металась в полутёмной комнате – свет не стала оставлять, чтобы никто не догадался

Он и объявился. Среди ночи, пьяный, и… с Кристиной. Оба с шумом и смехом ввалились в комнату напротив. Пошумели, потом затихли.

Алёна как подкошенная сползла по стене на корточки. Её вдруг заколотило, как от сильного холода. Только вот она не чувствовала ни холода, ни тепла. Ничего не чувствовала, кроме боли. Эта боль, неожиданно острая, оглушительная, раздирающая, затопила, казалось, всю её, каждую живую клетку. Хотелось в голос выть, и она крепко-крепко зажала рот ладонями.

«Какая же я дура! И впрямь беспросветная дура!».

Слёзы струились по щекам, хоть она и зажмурилась.

«Знала же, всегда знала, что он не для меня, что ничего не может быть».

Спустя время Алёна, обессиленная и опустошённая, перебралась на кровать. Не расстилая, легла поверх покрывала и, свернувшись калачиком, уснула.

Кассирша три раза переспросила: «Вам точно на семь-двадцать? Фильм уже идёт вовсю. А в зале G этот же сеанс начнётся через полчаса…»

Максим еле сдержался, чтобы не прикрикнуть: «Да, точно! Давай уже скорее шевелись!».

С нервами вообще в последнее время беда. Всё и вся раздражало неимоверно. А тем более то, что мешало или задерживало.

Хотя это всё пустяки, гораздо сложнее оказалось найти их в тёмном кинозале. Пока переходил с места на место, с ряда на ряд, чуть не сцепился с какими-то полупьяными малолетками. Загораживал им, видите ли! Да и другие недовольно зашикали.

Нашёл их парочку практически перед самыми титрами. Одно потешило в этой нервотрёпке – наблюдать, как вытянулась физиономия Мансурова, когда Максим предстал перед ними после сеанса.

А потом ещё и увязался следом в кафе.

Ренат явно злился. Отволок его в сторону.

– Макс, это как понимать? Ты нафига нам на хвост упал? У меня всё было на мази, пока ты не пришёл, – затараторил он, косясь в сторону Алёны. – Ты нафига тут?

– Да как-то дома в лом сидеть. Дай, думаю, в кинцо схожу или в кафешке посижу, – дразнил его Максим.

– Макс, ты издеваешься? Ты другого места во всём городе не нашёл? – кипятился Ренат. – Она же при тебе не согласится…

– Так я и не хочу, чтобы она соглашалась, – вдруг совершенно серьёзно ответил Максим, и вся его показная весёлость вмиг исчезла.

Ренат сморгнул, уставился на него непонимающе.

– Я… не понял. То есть как – не хочу? Ты хочешь, чтобы в нашем споре Шило…

– Гонишь, что ли? Я вообще не хочу, чтобы её трогали. Ни ты, ни Шило, ни кто-то ещё. И знаешь что, я тут подумал и решил – класть я хотел на ваш спор.

– Ну, пипец! Спасибо! – воскликнул Ренат, громче, чем хотел, потому что тут же бросил на Алёну пугливый взгляд. Затем гораздо тише, но с волнением зачастил:

– Макс, так не делается! Поздно уже. Всё! Клал ты или нет, хочешь или не хочешь – сейчас это уже вообще никакого значение не имеет. Я мог бы отступиться, но Шило – нет. Он никогда не пойдёт на попятную. А значит, и я тоже, потому что проигрывать ему не собираюсь. Ты же помнишь, что на кону. Ты слово мне давал! Как друг обещал... Вот если бы ты добазарился с ним, я бы отошёл, без проблем. А так – извини… Мне, может, тоже её жалко, и тебя я понимаю, и из-за бати твоего очкую, вдруг тот узнает, хоть ты и сказал, что ему на неё вообще пофиг. И уже сам не рад, что встрял в этот спор по дури. Но, блин, всё это не перевешивает публичного унижения. Так что, Макс, извини…

Ренат вернулся за столик.

Максим отошёл к стойке бара. Ну а что делать оставалось? Уйти он не мог. Но и не кидаться же на него с кулаками. Хотя, если уж на чистоту, хотелось. Очень хотелось. И ему навалять, и Шилову, и вообще тянуло крушить всё вокруг. Но какой он с гипсом боец?

Да и если уж на то пошло, он прекрасно понимал Мансурова. И верил, что будь условие спора другим, не таким изощрённо-унизительным, Ренат бы поступился.

Максим не стал уж ему говорить, что и правда пробовал договориться с Шиловым. Перед тем, как рвануть за ними в кино, полчаса уламывал его по телефону. Разные компромиссы предлагал и просто просил по-человечески. Тоже, кстати, ещё то унижение.

Этот урод только посмеялся. Впрочем, этого и стоило ожидать.

– Чешское нефильтрованное, – попросил Максим бармена.

– Восемнадцать есть? – уточнил тот, явно для острастки.

– Что, паспорт показать? – зло откликнулся Макс.

– Двести рублей.

Макс положил деньги на стойку. Бармен нацедил пиво из анкерка, поставил кружку перед ним с нечитаемым выражением лица и переключился на других посетителей.

Пиво вдруг показалось совершенно безвкусным, но так хоть было чем себя занять в ожидании. Правда, чего именно он ждал – Максим и сам не знал. Просто наблюдал за ней. Один раз она оглянулась, потом сидела явно как на иголках. Занервничала? Вот и пусть. Нечего по барам со всякими шляться…

Тут Алёна поднялась и пошла в другой конец зала, где располагались уборные.

Максим сразу подобрался. Теперь, главное, её не упустить.

Не было её довольно долго. Он даже беспокоиться начал, но как только она вновь появилась, тотчас ринулся к ней.

Надо её просто увести, силой уволочь отсюда, если понадобится. Пусть она думает о нём что угодно, сейчас это неважно. Лишь бы помешать им остаться наедине. Потому что, наверное, иначе он просто не сможет с этим нормально жить…

***

Она не поехала. Она захотела остаться с Мансуровым…

Максим даже и не знал, что бывает так больно. В первый момент он просто опешил от неожиданности. Она хотела остаться с его другом? Выходит, она к нему, к Ренату, относится всерьёз. Что-то чувствует уже к нему?

Но как бы это ни било, как бы ни ранило, как бы ни подмывало бросить в лицо: "Ну и катись к нему" и уйти, Максим продолжал её уговаривать, просить, убеждать, требовать, наконец.

Потому что неважно, какое у неё там отношение к Мансурову. Это всё равно ничего не меняет, ведь ему-то на неё плевать.

Но она оказалась глуха и глупа, нестерпимо глупа! Не хотела ничего слышать, не хотела ничего понимать. Упёрлась и всё тут.

Максиму, казалось, что его попросту сейчас разорвёт от того, что не может до неё достучаться. Он едва не выкрикнул в запале всю правду про их спор. Да и выложил бы, конечно, потому что дошёл до предела и потому что плевать уже было на всё, и на своё обещание, в том числе.

Но тут вмешался идиот-охранник. И дальше всё завертелось стремительно и сумбурно.

Максим и понять ничего не успел, как его грубо вышвырнули на улицу.

Скатившись со ступеней, он с разлёту приложился сломанной рукой об асфальт и задохнулся от боли. Поднялся, стиснув челюсти, чтоб не взвыть, затем выругался от души. Посмотрел на освещённый холл кафе за стеклянными дверями.

Алёны уже не было. Вернулась к Ренату…

Зато охранник стоял как неприступный страж на входе, скрестив руки на груди, и всем своим видом давал понять, что не пропустит. Мол, только сунься – ещё хуже будет.

Соваться Максим и не стал, показал ему bras d'honneur* и пошёл прочь.

Сначала медленно, тяжело, потом вдруг сорвался в бег стремительный и бесцельный.

Незаметно оказался в сквере, уже к этому часу опустевшем. И хорошо, что никого не было, – люди сейчас его не просто раздражали, а вызывали безудержную ярость, которая колотилась внутри, заставляя его бежать и бежать.

Остановился он внезапно, когда вдруг почувствовал, что выбился из сил.

Отдышался мало-мальски, чуть наклонившись вперёд и уперев руки в колени. Выпрямился, из груди вырвался полустон-полувздох.

Нет, ярость никуда не делась, всё так же клокотала, рвалась наружу, затмевала разум. Сглотнув, он обвёл взглядом пустынный сквер и вдруг сдуру пнул металлическую урну.

– Да пошли вы все! – выругался вслух.

И, развернувшись, пошёл в сторону дороги.

***

Утром, едва разлепив веки, Максим поморщился – всё было не так. Непривычно, неприятно. Голова гудела как чугунный колокол. Болели рёбра. Правое плечо затекло. Но самое скверное – это тягостное чувство, противно свербящее где-то за грудиной. Пока ещё смутное, неясное, оно постепенно расползалось, становилось крепче, пронзительнее. И затем сформировалось в чёткую мысль: «Алёна вчера осталась с Мансуровым».

Тотчас его будто током прошило, скрутило внутренности болезненным спазмом.

Максим попробовал высвободить руку. Кристина недовольно завошкалась, сонно пробурчала под нос что-то невнятное, но затем тоже проснулась. Плавно села в кровати, по-кошачьи потянулась.

– Макс, такая рань! Ты чего вскочил? Ещё два часа можно спокойно спать.

– Крис, прости, тебе надо домой. Будет лучше, если тебя никто не увидит.

– Ты шутишь? – Кристина ошеломлённо уставилась на него, тут же прикрывшись уголком одеяла. – Макс, если это шутка такая, то это не смешно.

– Да какие тут шутки, – буркнул он, надевая шорты на голое тело. Потом повернулся к ней, взглянул виновато. – Крис, я понимаю, что это скотство. Но так вышло, прости.

– Как вышло? В чём, вообще, проблема?

– В отце, – соврал он по привычке.

– Что-то раньше тебя это не смущало. Ты даже наоборот говорил…

– Сейчас всё изменилось.

– Что, Макс? Что изменилось? Мы с тобой уже не маленькие. Совершеннолетние. Да и Дмитрий Николаевич, по-моему, уже привык ко мне… Он даже за завтраком вполне…

За завтраком! На Макса аж тошнота накатила от одной мысли, что за одним столом во время завтрака будет он, Кристина и Алёна и всё остальное их "дружное" семейство.

– Крис, я серьёзно. Я сейчас вызову тебе такси.

– О, спасибо! Какой ты заботливый, Макс!

Максим молчал, избегая смотреть ей в глаза – так неловко было.

Ведь и в самом деле, что тут ответить?

Вот только если выбирать неловкость перед ней или же конфуз, неизбежный при встрече Кристины и Алёны, то лучше пусть уж будет первое.

– И знаешь что, – продолжала Кристина, – это даже не скотство. Это обыкновенная трусость.

Максим тотчас встрепенулся, вперился в неё взглядом, скорее недоумённым, чем гневным, хотя внутри уже закипала злость.

– Да, да, ты просто трусишь, Макс. Трусишь сказать честно, и я это чувствую. Ты можешь считать меня кем угодно, но только не дурой. Я могу отличить правду от тупой отмазки.

– Окей, – вздохнул Максим и присел на кровать с её стороны, но ближе к изножью – мало ли, как она отреагирует на то, что он собрался сказать. – Хочешь правду – ладно. Да, мне реально пофиг на отца, и всегда так было, и сейчас. Я просто не хочу, чтобы тебя она видела.

– Кто – она? Жанна Валерьевна?

– Да какая Жанна Валерьевна? Алёна.

– Причём тут Алёна? – непонимающе уставилась на него Кристина.

Максим молчал, глядел на неё исподлобья и молчал. Потом не выдержал, отвернулся. Он понятия не имел, как объяснить ей то, чего и сам не понимал. То, чего стыдился. Даже перед самим собой.

– О, нет! Только не говори, что ты запал на доярку. Макс?! Нет, это бред какой-то!

Максим не отвечал.

– Ну что ты молчишь? У вас с ней что-то было? Говори же, – распалялась Кристина.

– Да ничего у нас не было.

– А что тогда…? Ты что, серьезно запал на эту деревенскую клушу?

– Крис, прости. Ты классная, красивая, стильная, но... Я правда не хотел, чтоб так вышло. И обижать тебя не хотел, ты же знаешь.

– Да пошёл ты, Явницкий, со своим не хотел! – Кристина вскочила, стала поспешно собираться.

– Давай я тебе такси вызову?

– Сама вызову. Не утруждайся, – злилась она.

На хорошеньком личике проступили алые пятна.

– Да стой ты, давай хоть провожу?

– Обойдусь. – У порога Кристина обернулась, вскинув голову, тихо бросила: – Ты ещё пожалеешь!

А выйдя в коридор, неожиданно громко проворковала:

– Чао, Максик, милый. Я тоже тебя люблю!

Максим чуть не поперхнулся. Вот же…! С другой стороны, виноват, что уж. Какого чёрта вообще приволок её сюда? Но на этот вопрос он и сам ответить не мог.

События прошлой ночи всплывали лишь фрагментами.

Отчётливо помнилось лишь то, что его вышвырнули из кафе, а Алёна осталась с Мансуровым. Помнил, что куда-то нёсся, как безумный, не разбирая дороги и пугая прохожих. Помнил безлюдный сквер, причём как там оказался – не помнил.

Затем он, вот это совершенно точно, забрёл в супермаркет и прикупил там бутылку водки и банку колы. Свернул в первый попавшийся двор, где к нему вскоре подтянулись два каких-то ханурика. Выпросили налить. Даже тару при себе имели. В благодарность стали восхвалять его человечность, «такую редкую на фоне сплошного жлобства».

Но Максима замутило ещё больше от этих излияний. Оставив им недопитую бутылку, рванул в клуб. И вот тогда всё и завертелось в каком-то сумасшедшем угаре.

Всё смешалось: чужие тела, переплетения рук и ног, неоновые вспышки, грохот музыки…

В какой-то момент он вызвонил Крис. Они проторчали в клубе полночи. Сколько он влил в себя алкоголя – даже представить страшно. Как ещё домой добрались целые и без приключений.

Неудобно перед Крис, конечно. И наверняка она про Алёну теперь растреплет всем. Впрочем, без разницы. Всё это мелочи по сравнению…

Максим даже про себя произнести это не мог – от одной мысли в груди пекло нестерпимо. Но всё-таки было или не было? Какого чёрта он вчера психанул и умчался? Почему не дождался её? Почему вообще довёл до такого? Неделя была, целая неделя! Он мог за это время сделать хоть что-то, а не беситься впустую. Да хотя бы на крайний случай рассказать ей про этот спор. И плевать уже, кто и что про него после этого подумал бы. На всё плевать: на дружбу многолетнюю, на авторитет и положение, вообще на всё, лишь бы «не было».

Это «не было» нужно ему сейчас как воздух, потому что если «было», то как вытерпеть, как потом жить – неизвестно.

Не должно быть, уговаривал себя, вспоминая, как она смущалась даже от одних лишь скользких шуточек. Как трогательно краснела и опускала взгляд.

И тут же зудело противное: «Много ты про неё знаешь? Забыл, какую святую простоту она из себя строила, а на деле оказалась вероломной приспособленкой?».

От всего этого голова шла кругом, и сердце рвалось на части. Хотелось немедленно выяснить, но и боялся в то же время. Метался, места себе не находил. И сам себя не понимал – почему так плохо-то? Как никогда прежде...

Да, спор гнусный, это мерзко, стыдно. Но ему явно не просто стыдно. Он ведь прямо звереет, глядя, как эти двое вьются вокруг неё. Почему так? Ну, кто она ему? Никто. Тысячу раз себе он это повторял. Напоминал, что она предала его. И всё равно – хоть на стену лезь.

Крис вот сказала – запал. Он об этом не задумывался, но, может, оно и так. Иначе как объяснить это невыносимое состояние? Разве что это внезапное умопомешательство? Амок?

Вообще, ему и раньше нравились какие-то девочки, девушки. Но вот такого, чтобы аж с ума сходить, чтобы дойти до точки, когда всё, абсолютно всё, становится безразличным, даже то, что казалось недавно крайне важным. Такого нет, не бывало… Все прежние отношения всегда развивались по отлаженному сценарию: знакомство, свидания, близкое общение, потом всё постепенно сходило на нет. Иногда эти романчики оставляли приятное послевкусие, иногда – тягомотное. Но никогда прежде так не раздирало изнутри. Однако и в подобные обстоятельства он, вообще-то, тоже никогда не попадал.

Максим еле дотерпел до семи и сразу набрал Мансурова. Тот долго-долго не отвечал. Пришлось раз за разом перезванивать.

Наконец монотонную череду гудков разорвало сонное: «Да?».

– Выиграл спор? – спросил в лоб Максим – на экивоки и обходные манёвры сил и терпения уже не осталось.

– Нет, – услышал он короткое и сухое, и словно гора с плеч свалилась.

Ренат явно дулся, но и чёрт с ним. Главное, не случилось страшного.

***

Максим решил, что сегодня же расскажет Алёне про спор.

Наверное, по отношению к Ренату, к их многолетней дружбе это будет предательством. Но сейчас это уже почти не волновало. Наоборот, казалось чудовищной глупостью то, что он практически целую неделю заморачивался из-за пресловутого пацанского слова.

Приняв такое решение, Максим почувствовал, что стало вдруг почти легко, словно до этого момента грудь сдавливали оковы, не давая толком дышать, и теперь они если и не исчезли совсем, то значительно ослабли.

Надо только подобрать подходящий момент, подобные откровения ведь не будешь вываливать походя, в лоб. И слова найти нужные, чтобы ранить не так сильно.

Наверное, подумал, лучше поговорить с ней после школы. Сейчас и не уединиться толком, и впопыхах нормально сказать вряд ли получится.

А вот потом… Как раз и родителей не будет дома: отец вечно в своём штабе теперь торчит. У матери – или салоны, или подружки, или шопинг.

Расслабленный, Максим незаметно задремал, да так крепко, что его ни Артём, ни затем Жанна Валерьевна не смогли добудиться.

– Не пойду никуда, ни в какую школу, спать хочу, – заявил.

Лишь около полудня его выдернул из сна опенинг к «Cruel Intentions», поставленный на Лужина – фаната "Placebo". Не разлепляя век, Максим нашарил орущий телефон, буркнул недовольное:

– Чего тебе?

– Макс, ты как? В порядке? Чего в школу не пошёл? Просто тут такие дела творятся, – затараторил Ник возбуждённо. – Крис на пару с Мансуровым народ против тебя баламутит. Говорят они, слился ты. На доярку… на Алёну запал, бегаешь за ней, как собачка. И вообще… Крис орёт, что раз ты снюхался с чмошницей – это не я так говорю, это её слова, – то и сам зачморился. А Ренат заявил, что ты его подставил… короче, вообще, назвал тебя… ну... крысой.

– Ничего себе, – хмыкнул Максим. – У Ренатика, гляжу, совсем колпак съехал.

– А что у вас там произошло?

– А что, Мансуров не рассказал?

– Ну, так в общих чертах. Сказал, что у него всё вчера на мази было, а ты вмешался и обломал его. Правда?

– Правда.

– Так, значит, и Крис не гонит…? Ты правда с ней, с Алёной…

– А это уже не твоё дело. Она там как? Крис её не задирает?

– Да нет. Молчит. Крис и про тебя-то при ней ничего не говорит. Но лучше б ты, Макс, пришёл сегодня, – помолчав, пробубнил Ник. – Они вдвоём всех против тебя настраивают. Бойкот объявили. Типа общаться теперь с тобой и даже здороваться – западло. Никто не знает, что я тебе звоню. Так что ты, Макс, меня не пали.

– А зачем тогда звонишь? – резонно спросил Максим.

Ник замялся, затем выдавил неуверенно:

– Ну… я ж накосячил тогда… рука вон у тебя из-за меня… и вообще…

Вот именно, и вообще. Максим давно не верил в благородные порывы. И в раскаяние Ника не верил тем более. Просто тот наверняка понимал, что Ренат сдуется, как только появится Макс. Что все эти революционные речи заглохнут тут же. Ну а истерику Крис и вовсе принимать всерьёз не стоило.

Да и отец Лужина вечно ему напевал (Ник сам, смеясь, выболтал), чтоб сын держался семейства Явницких. Вот, поди, он и следует батиным наказам.

Хотелось съязвить, что, мол, прогиб засчитан, да и спать себе дальше, но Ник вдруг обронил:

– Может, тебе интересно будет, но Ренат тут кое-что решил замутить… Ну, как Алёну прикатать на это дело…

Сон тотчас как рукой сняло.

– Только он велел тебе не говорить, так что ты, Макс, сам понимаешь, про меня ни слова.

– Что он задумал? – потребовал ответа Максим, а у самого горло так и перехватило.

– Ну, они типа договорились, что она к нему в гости сегодня придёт. Им Аллочка проект вроде какой-то совместный по литературе поручила сделать, вот они решили, что у него будут. Шилов тоже хотел с ней, конечно же, но обломался. Короче, Ренат там что-то надумал с колёсами намутить. То ли экстази, то ли ещё что ей в чай подкинуть, ну чтоб она… ну ты сам понимаешь. Ну и транслировать всё это по скайпу. Сказал, примерно в четыре покажет нам кино, так что вот...

***

Минут десять Максим безостановочно и поочерёдно звонил то Алёне, то Ренату.

Она сначала упорно сбрасывала звонки, а потом и вовсе отключила телефон. Ну а номер Мансурова был перманентно занят – очевидно, друг занёс его в чёрный список.

Максим прикинул по времени – ехать в гимназию смысла уже никакого не было. Пока доберётся по пробкам, они, скорее всего, разъедутся.

На худой конец, говорил он себе, можно вломиться к Мансуровым. Правда, Ренат в свете последних событий очень возможно велит охраннику Явницкого не впускать, но разве ж это преграда?

Впрочем, никуда вламываться, к счастью, не пришлось спустя полчаса во двор плавно въехал отцовский кадиллак, из которого вышли сначала Артём, потом – Алёна.

Осталось только дождаться, когда она поднимется к себе…

­­­­­­­­­­­­­­­________________________

* bras d'honneur – оскорбительный жест, когда правую руку резко сгибают в локте, а ладонь левой кладут на сгиб.

Когда-то в детстве Артём выпросил у родителей щенка. Не нужен был ему щенок. В отличие от большинства семилетних мальчишек он никогда не мечтал о собаке. А вот брат его, прекрасный старший брат, мечтал. Максу было девять, всего-то два года, а каким взрослым он тогда казался Артёму. Взрослым, сильным, смелым и независимым.

Сколько себя помнил, Артём всегда хотел быть похожим на брата, восхищался им, тянулся к нему. Но тот неизменно отталкивал, осыпал насмешками или попросту грубо посылал. Порой доводил до слёз.

Мать обещала, что с возрастом всё это пройдёт, ведь два года – это сущий пустяк. И они подружатся. Но Максим продолжал не замечать младшего брата.

Вот тогда-то Артём подслушал, как отец сухо и бескомпромиссно заявил в ответ на просьбу Макса, что никаких собак в своём доме не потерпит. А Макс любил собак. Он всегда их тормошил, подкармливал. Даже все уличные бродяжки его знали и вечно семенили за ним свитой. Но тому хотелось свою.

Поэтому-то Артём и выпросил. Мечтал подарить брату, от чистого сердца. Но тот… даже вспомнить обидно. Не принял подарка, психанул, крикнул что-то грубое в запале и, в итоге, отдалился ещё больше.

Щенка потом забрал себе отцовский водитель.

Со временем обида на брата прошла, а желание сблизиться осталось, но к нему разве подступишься?

Артём, в общем-то, понимал, отчего Макс такой – из-за отца, естественно. Тот всегда шпынял старшего сына по поводу и без и явственно, словно напоказ, благоволил к младшему.

Но Артём ведь тут ни при чём. Он даже, как мог, сглаживал острые углы в их отношениях, но от этого отец ещё больше им умилялся, а брат презрительно называл подхалимом.

Наверное, Артём мог бы и дальше терпеть это пренебрежение. С трудом, с горечью, но мог бы. В конце концов, привык уже.

Но потом появилась она. Мерзкая Алёна.

Нет, сначала всё было не настолько ужасно. Она сразу всем не нравилась и стала для их семьи общей неприятностью. Но затем всё как-то незаметно изменилось.

Отец, для которого Артём всегда был единственным и любимым, вдруг как с ума сошёл. Интересовался только её делами, смотрел на неё так, как не смотрел ни на кого, в кабинете с ней вечерами запирался. Они там болтали непринуждённо – Артём подслушивал из библиотеки, – словно сто лет друг друга знали. А вот с ним отец никогда так не общался, в лучшем случае выспрашивал о школьных успехах.

Больно было и обидно. До слёз. Отца он счёл предателем.

Но когда эта клуша деревенская заявила, что они с Максом поладили, Артёма попросту перекрыло.

Она не соврала – Артём понял это сразу. Он и раньше подозревал, точнее, предчувствовал, что нечто подобное может произойти. Хотя сам же и отвергал эти подозрения. Ведь кто она, и кто Макс, да ещё с его-то запросами. Но интуиция, видимо, оказалась мудрее логики. И насчёт "поладили" она, наверняка, ещё смягчила. Иначе брат ни за что не рассказал бы ей про отца.

Мысль отомстить всем разом пришла в голову неожиданно.

Весь вечер он мучился: как всё это провернуть? Через кого? А вдруг всплывёт, что он причастен? Боялся, конечно, до дрожи. Однако и терпеть дальше, как эта мерзкая Алёна шаг за шагом всё у него отвоёвывала, сил уже не хватало.

Зря боялся. Всё оказалось проще простого: нашёл в соцсети Шилова, создал фейковый аккаунт, написал сообщение, отправил. И замер в ожидании.

Напрямую назваться Алёной не рискнул – тогда Шилов понял бы, что это никакая ни Алёна. Однако намёки оставил. Если не дурак – поймёт, решил он.

И надо же – всё получилось как нельзя лучше. И Шилов как будто по писанному сыграл, и Макс отреагировал нужным образом, и самого Артёма при этом никто не заподозрил.

И стало легче. Значительно.

Да, отец всё ещё кудахтал около неё, но и это вопрос времени, решил про себя Артём. Зато Макс с ней явно разругался. А зная брата, можно было представить, как он на ней отыгрался за "предательство". То-то она все дни ходила, как в воду опущенная. Артём вида не показывал, но в душе ликовал. Неожиданно ему понравилось ощущать себя кукловодом. Это так приятно тешило израненное самолюбие.

Ну и кто говорил, что месть не приносит удовлетворения? Приносит. И ещё какое!

У Дмитрия Николаевича Явницкого всегда предельно чётко были расставлены приоритеты. Статус, карьера, материальное благополучие – вот что самое главное для человека, чтобы чувствовать себя состоявшимся, чтобы знать – жизнь прожита не зря.

Взгляды свои он перенял от собственного отца, тот тоже рвался к вершинам чиновничьей лестницы.

Однако в отличие от отца заметно расширил потребности. Тому вот, например, все эти блага и роскошества казались ненужной блажью. Аскетичный в быту, он, коммунист до мозга костей, таковым и остался даже после того, как рухнула советская система.

Дмитрий Николаевич не такой – он с самой юности ценил, помимо положения, материальные прелести, которые делают жизнь намного комфортнее и приятнее. Старик-отец этого не одобрил бы, но его уже давно нет в живых.

Личные привязанности для Дмитрия Николаевича попросту не существовали. Это даже не было осознанным выбором, так уж само получилось. Ни к родителям своим, требовательным ретроградам, ни к жене, недалёкой эгоистке, ни к тестю, ни к тем более пасынку тёплых чувств он не испытывал.

Случались любовные связи, но всё это было лишь на уровне физиологии, сердце его никакие длинноногие красотки не затрагивали.

Пожалуй, из всего окружения исключением стал Артём. Но и его Дмитрий Николаевич полюбил не сразу, а как-то постепенно, когда вечно орущий, капризный ребёнок превратился в приятного, послушного мальчика, который, к счастью, и умом, и характером, и внешностью пошёл в него, в своего отца.

Любовь эта была вовсе не горячая, слепая и бездумная, а осознанная и зрелая. Дмитрий Николаевич безмерно гордился сыном, одобрял его взгляды, хвалился его успехами. А всякие нежности – это же ерунда полная. Нет их и пусть. Кому нужны эти бессмысленные сюсюканья?

О том, что у него где-то там есть дочь, он вообще-то знал, но забыл. Как и ту стародавнюю колхозную интрижку. За столько лет – немудрено. Поэтому даже сам сначала не поверил, когда прочёл изобличающую статью. Искренне уверял Руслана Глушко, политтехнолога своего, что это очередная провокационная утка.

Ну а потом пошли подробности, очень знакомые подробности. И в памяти ожили кадры один за другим: жаркая ранняя осень, бескрайнее картофельное поле, вёдра, мешки, бивуак под брезентовым навесом, вечерние посиделки у костра под гитару, та девчонка в светлом сарафане и с косичками до пояса. Такая застенчивая, такая неопытная. Впрочем, он и сам тогда от неё недалеко ушёл в этих вопросах.

Позже, зимой, она выглядела уже иначе. Осунувшаяся, бледная, с тёмными кругами под глазами, с большим животом. Зачем-то притащилась к нему в институт.

Дмитрий Николаевич тогда искренне недоумевал: что ей надо? Ничего ведь он ей не обещал, а уж тем более жениться. Ну, залетела, бывает. Но такие проблемы решаются сейчас легко и просто.

Она выслушала его доводы, кивнула и ушла. И больше его не беспокоила, если не считать одного-единственного письма. В нём она сообщила, что у него теперь есть дочь. То письмо он, конечно же, выбросил, а затем и вся эта история стёрлась из памяти.

И не думал Дмитрий Николаевич никогда, что эта ошибка юности вдруг ворвётся в его налаженную и спокойную жизнь и перевернёт всё вверх дном.

Дело даже не в том, что он взял дочь к себе – сделал ведь это вынужденно, а в том, что неожиданно для себя самого она вдруг вызвала в нём непривычное, даже странное чувство.

В первую же их встречу, стоило ему взглянуть в её беззащитные глазёнки, как раздражение, копившиеся все дни, пока его склоняли в прессе, куда-то делось. Впервые он испытал растерянность и смятение, впервые в груди что-то ёкнуло, когда она вдруг прильнула к нему и прошептала «папа».

«Это от неожиданности», – говорил себе, терзаясь той ночью бессонницей.

Но это никуда не ушло, напротив, хоть он и испытывал неловкость, оставаясь с ней наедине. Однако всякий раз, глядя на неё, ощущал, как в груди разливалось незнакомое тепло и, пожалуй, нежность, ещё более незнакомая.

Может, в нём вдруг проснулись истинные отцовские чувства, а, может, он просто невольно откликнулся на её сердечное отношение. Ведь никто из домочадцев, да и вообще никто и никогда не относился к нему так, как она – с безоглядной душевностью, невзирая ни на что, никто к нему не тянулся, не ждал, глаза ни у кого так не светились, когда он приходил домой. Все всегда от него что-то требовали. Подарки принимались как должное. Дежурное спасибо – и всё. Впрочем, он и сам не ждал ничего другого. Но вот она, получая любой, сам незначительный знак внимания, самый простенький подарочек, изливала на него такой поток искренней радости, что это и смущало, и одновременно хотелось радовать девочку ещё больше.

Когда ему сообщили, что Алёна разболелась, он места себе не находил, домой торопился. Но рядом с ней опять не знал, что сказать. Сердце сжималось от жалости – такой она казалось бледной и измученной, а выразить всё это не получалось. Не умел ни понимать своих чувств, ни тем более высказывать. И от этого, от того, что не мог выплеснуть то, что переполняло душу, привязывался к ней ещё сильнее.

Вот ведь парадокс: буквально недавно все его мысли занимали колебания рейтинга, позиции, прогнозы. А заболела она – и все эти циферки отодвинулись на второй план. И эта агитационная поездка так некстати выпала. Даже пытался отвертеться, отложить, но Глушко взвился: «Нельзя!!!».

Домой оттуда рвался как никогда, а ведь разъезжал часто и подолгу.

И не зря, оказалось, так торопился вернуться. Узнав, что его дочь провела целых два дня один на один с этим чудовищем, он чуть сам не заболел. Как могла эта дура Жанна, негодовал он, оставить ребёнка одного с ним, с этим выродком?! 

Вот уж кого он ненавидел всем сердцем.

Каким был Максим совсем в детстве – он уже не помнил, но лет с шести дурной нрав так и пёр из него. Сколько раз этот мелкий паршивец позорил его перед гостями, когда без зазрения выкладывал, как и о ком отзывался за глаза отчим.

Этот негодяй вообще всегда любил эпатировать публику. Сначала по просьбе матери сыграет на рояле какую-нибудь увертюру, да так что все прослезятся и умилятся, а потом ошарашит – брякнет что-нибудь эдакое, намеренно грубое и оскорбительное. У всех шок, а ему весело.

С возрастом пацан делался только хуже и выходки его становились всё циничнее. Дмитрий Николаевич даже срывался несколько раз – бил его. Хотя, в принципе, не в его это духе – руки распускать.

И ведь даже тогда этот подонок умудрялся выводить его ещё больше. Не пикнет, не охнет, а, получив затрещин, бывало, даже крепко получив, не унимался. Смотрел на него, побитый, порой в кровь, и ухмылялся, будто именно этого и добивался. Ни матери, ни деду никогда не жаловался. Говорил, что упал, или ещё какую-нибудь отговорку придумывал. Но при этом смотрел на отчима торжествующе, будто покрывая его, унижал ещё больше. Собственно, именно так Дмитрий Николаевич себя и чувствовал. Униженным...

Теперь же Максим стал совершенно неуправляемым. Девки ещё эти распутные пошли. Мерзавец не стыдился приводить их в дом, оставлять на ночь. На все слова о недопустимости подобного он либо никак не реагировал, либо глумился в ответ.

И вот с таким эта дура Жанна оставила его дочь?!

Это счастье, это чудо просто, что он не успел её обидеть.

Однако когда Алёна сообщила, что они «хорошо поладили», Дмитрию Николаевичу лишь на долю секунды стало легче, затем же его пронзила леденящая душу догадка. Точнее, предположение. Совратить его дочь – что может быть хуже? Что может быть больнее для него? И подонок наверняка это понял.

Впрочем, очевидных признаков чего-нибудь подобного он не наблюдал, хотя тщательно присматривался. Алёна в последнее время постоянно грустила, этот – грубил. Но друг с другом они не общались. Совсем.

Однако Дмитрия Николаевича не проведёшь. Он чувствовал, нутром чувствовал, что между ними что-то есть, что-то происходит, нечто незримое, неуловимое, но мощное. И это его сводило с ума.

Теперь он точно знал – Максима надо выслать, отправить в одну из этих закрытых школ. Неважно в какую, но подальше.

Он не поскупится на самую лучшую, самую дорогую, лишь бы его не было рядом с Алёной. Одной малейшей выходки этого мерзавца будет достаточно, и Дмитрия Николаевича не остановят ни Жанна, ни тесть, никто.

В школу Алёна ехала больная, и не только бессонная ночь была тому виной. Рыдания, казалось, иссушили её изнутри, вымотали до предела, будто со слезами ушли и жизненные силы.

И почему всё так? Ведь ни на что она не надеялась. Сто раз говорила себе, приказывала даже: забыть, не думать, не строить иллюзий. И вроде получилось. То есть тоска, конечно, никуда не делась – такое в одночасье не проходит, но поутихла и, скорее, напоминала болезнь, от которой организм уже медленно приходил в себя, а вовсе не страсть и не тягу, как вначале.

Алёна даже научилась игнорировать эту тоску, загонять её в самые глубины и почти не замечать – саднит внутри что-то и саднит, и пусть, скоро пройдёт.

Но вот же – стоило ему позвать её и всё: сердце вдрызг и доводы бессильны.

Ну а когда Максим привёл ночью в свою комнату Кристину… это как ушат ледяной воды, как тысячи игл под кожу. Они там смеялись, ворковали друг с другом, терзая ее сердце.

Чтобы их не слышать, Алёна надела наушники. Слушала музыку и уливалась слезами, постепенно засыпая, пока слух вдруг не пронзил гитарный запил злополучной «The man who sold the world».

И тотчас сон как отбило, и тело рефлекторно содрогнулось в болезненном спазме. Хотя сама же добавила Нирвану в свой плей-лист, но это было, казалось, целую вечность тому назад.

Алёна сдёрнула наушники, не в силах выносить эти звуки, хотя понимала, что песня тут совершенно ни при чём.

***

Серое, моросящее утро вторило её настроению. Ничего не хотелось.

В школу собиралась через силу и, не обнаружив Максима за завтраком, а затем и в машине, испытала облегчение. Видеть его сейчас было бы просто невыносимо.

Школьная сутолока заставила мало-мальски отвлечься. И всё равно её постоянно дёргали то Стас, то Ренат с назойливым беспокойством: что случилось? Ты чего сегодня такая странная?

На Кристину Алёна старалась не смотреть, не травить душу лишний раз, однако столкнулась с ней в уборной. Та ни слова не сказала, даже не фыркнула и не усмехнулась, как обычно бывало, но зато с какой испепеляющей ненавистью взглянула на неё.

Впрочем, Алёна наверняка ответила тем же, на мгновение испытав злость, прежде ей незнакомую. Но эта злость, как ни странно, взбодрила её. И на литературе она уже не сидела оцепеневшая, прибитая своим горем, а мало-мальски реагировала, размышляла и даже отвечала на вопросы Аллочки.

Под конец урока Аллочка вдруг объявила, что нужно разбиться на «творческие пары» и к следующему уроку подготовить совместный проект по произведениям Куприна.

Пока Стас вкрадчиво нашёптывал: «Может, давай…», Ренат Мансуров вздёрнул руку и громогласно заявил: «Я беру в пару Алёну Рубцову!».

Все повернулись к ней, уставились выжидающе, а Аллочка промямлила:

– Ну, если Алёна не против…

– Алёна, – тотчас уже напрямую обратился к ней Ренат, – ты против?

Она качнула головой:

– Да нет, не против…

Стас резко дёрнулся, сломал в кулаке карандашик.

После вчерашнего Алёне не хотелось никаких совместных проектов с Ренатом, но Стас, если уж честно, отталкивал её почему-то ещё больше.

­– Приходи ко мне в три, – сказал Мансуров после урока. – Если хочешь, я за тобой заеду.

– Может, лучше у нас? – предложила Алёна.

– Неее, – замотал головой Ренат. – Мы как бы с Максом слегка не поладили вчера… В-общем, пока мне лучше ему на глаза не попадаться. Знаешь же сама, наверное, какой он псих.

– Мда, – согласилась она. – А с тобой он что не поделил?

– Да псих – говорю же! – помолчав, добавил: – Ну, не нравится ему, что я с тобой общаюсь.

– Почему?

– Ну... ты же, наверное, знаешь – он хотел тебя выжить из класса. Хотел, чтобы с тобой вообще никто не общался. А тут я… как бы лучший друг…

Казалось бы, куда уж хуже – сердце и без того кровоточило, но нет. Эти слова, небрежно обронённые, словно на рану соль.

– Хорошо, заезжай в три, – глухо промолвила Алёна.

В холле они вновь столкнулись с Кристиной. Та сделала вид, что не заметила, но пройдя мимо, намеренно выставила острый локоток и ткнула её в бок.

Алёна, неожиданно для самой себя, обернулась и, схватив Кристину, развернула её к себе.

– Э-э-э, ты совсем уже… – возмутилась Фадеева.

– Ещё раз меня хоть пальцем тронешь, я тебе руку сломаю, – сурово пообещала она и, выпустив локоть опешившей Кристины, направилась к выходу.

В спину ей полетели оскорбления, но Алёна их даже не воспринимала. Казалось, то живое, чуткое, чувствительное в ней, выгорело сегодня дотла и в душе – сплошное пепелище.

В машине, по пути домой, Артём вдруг ни с того ни с сего стал пытаться завязать разговор. Любопытствовал, почему на ней лица нет. Но Алёна, буркнув что-то маловразумительное, отвернулась к окну. На вежливость сил уже просто не хватало. Ещё и проект этот!

Но может, оно и к лучшему, рассуждала она, поднимаясь к себе, так хотя бы сможет отвлечься от своих переживаний.

Алёна едва успела переодеться – впрочем, она и двигалась точно сомнамбула, – как в дверь постучали, резко, требовательно, торопливо. Даже за ручку подёргали.

Хорошо, что она сообразила закрыть дверь на защёлку, хотя преграда эта очень хлипкая. Даже она сама выбила бы такой замок без особого труда.

Закутавшись в тёплый кардиган, она подошла к двери и повернула собачку.

На пороге стоял Максим.

На пороге стоял Максим. Смотрел исподлобья, но с таким невыразимым отчаянием, что даже теперь, после жуткой этой ночи, внутри что-то дрогнуло. Но ей такого не надо! Вчерашней агонии хватило с лихвой.

Она попыталась закрыть дверь, но он успел подставить ногу и нагло вломился в комнату.

– Чего тебе? – Голос её вдруг подвёл, прозвучал чересчур взволнованно, даже слегка истерично. И сердце в груди замолотило, как сумасшедшее, посылая нервную дрожь по всему телу.

– Поговорить надо, – шагнул он к ней, не сводя пристального взгляда.

Алёна непроизвольно отступила, спрятала руки за спину, чтобы он не увидел, как её потряхивает от одного его присутствия.

Хотела сказать холодно и спокойно, что говорить им не о чем после сегодняшней ночи, но вовремя спохватилась. Спокойно и холодно точно бы не получилось, когда у неё от волнения перехватило горло.

И потом, что он подумает? Что она его ревнует? Ну уж нет. Не стоит унижаться перед ним ещё больше.

Она вскинула голову и посмотрела прямо в глаза – хотя кто бы знал, чего ей это стоило! – и тихо, но твёрдо произнесла:

– Я не хочу с тобой разговаривать.

Голос-предатель всё же дрогнул, но совсем слегка, может, Максим и не заметил. Максим вон и на слова-то её едва ли обратил внимание, потому что продолжил, словно и не слышал ничего:

– Надо было давно тебе сказать, но я не мог. Вернее, думал, что не мог, что нельзя… А теперь понимаю, какая всё это фигня. Но главное, что ещё не поздно…

Говорил он горячо, торопливо, сумбурно, и Алёна совершенно его не понимала. Не могла уловить никакого смысла, никакой связи: какая «фигня»? Ещё не поздно – что?

Ко всему прочему, он безотчётно пугал её своим видом, своим взглядом горячечным.

Она потихоньку пятилась, а он продолжал наступать. Напряжение сгущалось, росло скачками, чувствовалось прямо физически.

Телефонный звонок прозвучал так резко и внезапно, что она в первый миг невольно вздрогнула. Затем кинулась к креслу, где оставила сумку, дрожащими руками отыскала телефон, который продолжал настырно трезвонить.

Ренат.

Алёна отошла к окну, встав к Максиму спиной, и ответила на вызов.

– Я уже тут, у вашего дома, – сообщил он бодро и весело.

– Но ещё же только половина третьего, – пролепетала она, оглянувшись из-за плеча на Максима.

Тот так и стоял, прожигая её взглядом.

– Да у нашего водителя потом какие-то дела с отцом будут. Ну и я подумал, что полчаса никакой роли не сыграют. Быстрее начнём, быстрее закончим, а?

– Хорошо, сейчас спущусь.

Но не успела она нажать отбой, как услышала прямо за спиной голос.

– Мансуров?

Сердце тут же сделало резкий скачок, а кожу вдоль позвоночника осыпало мурашками. Она чувствовала затылком его дыхание, его напряжённый взгляд и трусила обернуться, трусила оказаться с ним лицом к лицу, так непозволительно близко.

– Зовёт тебя к себе?

– Да, – глухо произнесла она, затем, сглотнув ком в горле, зачем-то добавила: – У нас общее задание по литературе.

– Знаю я это задание.

Его голос обжигал, заставляя всё внутри сжиматься. Господи, зачем он так близко встал? Пусть отойдёт! Пусть вообще оставит её в покое!

– Не ходи к нему. Он хочет тебя просто тра… Переспать с тобой он хочет.

Алёна резко развернулась. От смущения и гнева лицо её вспыхнуло, кровь яростно застучала в висках.

– Ты… да как ты смеешь?

Он оказался ещё ближе, чем она думала – стоял почти вплотную и смотрел так, будто в самую душу заглядывал. Желая хоть чуть-чуть увеличить расстояние между ними, Алёна буквально вжалась спиной в подоконник.

– Ты по себе не суди! – выдавила она с усилием. Во рту вдруг пересохло.

Он удивлённо взметнул брови, затем нахмурился.

– Ты про что?

– Про всё! – Чёрт, опять вырвалось с явными нотками истерики. Но как тут успокоиться, когда он всего в нескольких сантиметрах, когда его дыхание опаляет кожу, когда глаза так близко, что голова кругом идёт?

– Про что – про всё? – похоже, недоумевал он совершенно искренне. – Я тебя даже не трогал никогда, даже не думал о… Или ты про то, что мы тогда с тобой в коридоре целовались?

Его взгляд сместился к губам и почти тотчас потемнел, налился странной тяжестью, пугающей и волнующей одновременно.

– При чём тут это… я вообще не про себя, – пролепетала Алёна, чувствуя, как горят губы от этого взгляда, как жар наполняет её изнутри.

– А про кого? Про Крис, что ли? – догадался он и тут же пренебрежительно фыркнул: – Пффф.

– Ты сегодня ночью привел ее…

– Ну да, привел. Она просто тут переночевала. Что такого-то? Для меня это никакого значения не имеет.

Его ответ обескуражил её настолько, что непроизвольно вырвалось:

– Зато для меня имеет!

Алёна спохватилась, но поздно. Всё он понял и посмотрел так, будто знает теперь все её мысли, даже самые потаённые. Как же стыдно!

– У нас с ней ничего не было, просто целовались, – произнёс он хриплым полушёпотом, снова мучая взглядом губы. – И даже этого бы не случилось, если б ты вчера уехала со мной. И если тебе это неприятно, то больше никаких поцелуев. Ни с кем. Обещаю. Только не ходи к Мансурову.

Словно в ответ на его слова телефон вновь зазвонил. И морок, сковавший её по рукам и ногам, рассеялся. Снова Ренат. Как же вовремя этот его звонок! Она ведь почти сдалась, почти подчинилась этому странному, точно гипнотическому, влиянию.

– Пропусти меня! – потребовала Алёна. Но Максим наоборот упёрся ладонями в подоконник, заключив её в плен. Она с силой рванулась вбок, забыв о его сломанных пальцах. – Пропусти немедленно!

Он коротко взвыл, сморщился, но отстранился лишь на мгновение и тут же грубо схватил её здоровой рукой, рывком прижал к себе, зашептал горячо:

– Да не будь ты такой дурой! Почему ты не слышишь меня? Почему не поймёшь никак? Я же сказал, что ему от тебя нужно...

Алёна попыталась оттолкнуть его.

– Я тебе не дура! – зашипела она, выворачиваясь. Но он притиснул её к себе ещё крепче. – Пусти, я сказала!

– Не дура, не дура, – прошептал в самые губы, отчего новая волна мурашек осыпала её кожу. – Конечно, не дура, – И рвано выдохнув, впился поцелуем.

Целовал он с таким неистовым отчаянием, будто погибал и искал спасения.

Телефон продолжал назойливо пиликать, но она едва ли различала его трели. Всё, что она слышала – это срывающиеся вздохи, всё, что чувствовала – это жар его тела, мягкие, нетерпеливые губы, незнакомое томление. Голова шла кругом, сердце колотилось где-то у самого горла, и всё внутри скручивалось в сладком спазме.

Внезапно поцелуй их прервался, жаркие объятия разомкнулись, да так резко, что казалось, будто она секунду назад парила в тёплом воздухе и вдруг упала на холодную твердь.

Алёна непонимающе распахнула глаза и отшатнулась.

Отец, белый как полотно, держал Максима за грудки .

– Как ты… как ты посмел? Подонок! – цедил он сквозь зубы. – Как ты посмел тронуть её?

Алёна, онемев от потрясения, наблюдала, как отец припечатал Максима спиной к стене. Тот не сопротивлялся, не пытался освободиться, ничего не говорил и даже не смотрел на отца. Он продолжал смотреть на Алёну, неотрывно, всё с той же страстью, как будто до сих пор целовал её, как будто они были здесь только вдвоём.

Отец негодовал, бесновался, выкрикивал страшные слова, угрозы, ругательства, а потом вдруг с размаху ударил Максима кулаком. Голова его откинулась, глухо стукнулась о стену. На губах тотчас выступила кровь.

Алёна вскрикнула, зажмурившись, а в следующий миг закричала:

– Папа! Не надо! Оставь его!

Отец, как ни странно, послушался. Убрал руки, повернулся к Алёне, посмотрел с такой горечью, что стало нестерпимо стыдно, затем решительно шагнул к ней и, взяв под руку, вывел из комнаты.

На пороге она обернулась на кратчайшее мгновение, но успела поймать отчаянный взгляд Максима, взгляд, который, наверное, забыть уже не сможет.

Алёна напряжённо вслушивалась в крики за стеной. Там, в своём кабинете, отец ругался с Жанной Валерьевной.

– Это хорошо ещё, что я вернулся домой рано, хотя не должен был. Даже подумать боюсь, что стало бы, задержись я чуть дольше. Твой поганый сын чуть не изнасиловал мою дочь! Ты это понимаешь? И теперь можешь хоть реветь с утра до ночи, хоть отцу своему жаловаться, но ноги этого мерзавца в моём доме не будет! Ты ещё спасибо скажи, что я его просто отошлю. Таким, как он, место в колонии.

– Дима, прошу, не надо! – рыдала мачеха. – Почему ты думаешь, что он… что он силой её…?

– Да потому что я всё видел собственными глазами! – орал отец. – Я ещё во дворе был, только вышел из машины, посмотрел в её окно, а там такое… Она отбивалась, а он… он хватал её, девочку мою…

– Но ведь они просто целовались! Ты же сказал...

– Просто? Просто?! Да ты совсем рехнулась? Он её схватил, лез к ней насильно. И дальше дело не зашло только потому, что я вовремя вмешался!

Они спорили и ругались не час и не два. Самого Максима в доме не было, его почти сразу отправили к деду.

Несмотря на решительность отца, Алёна до последнего надеялась, что ярость у него схлынет и он сможет выслушать её спокойно.

Однако поговорить получилось только утром. Да и то не получилось.

Он не слышал её. Верил, что она его просто покрывает по наивности своей или же, возможно, «подонок запугал девочку».

– Не проси за него. Он тут не останется. Это решено и это не обсуждается. Я жалею только об одном, что не отослал его раньше.

Отец убеждал её, что так будет лучше для всех, а для неё – в первую очередь. И возможно, он прав, потому что рядом с ним, она бы никогда не успокоилась, продолжала мучиться, томиться, разрываться между долгом, стыдом и чувствами, которыми управлять, оказывается, совершенно не умела.

Но до чего же не хотелось с ним вот так расставаться! До чего же больно становилось от одной лишь мысли, что он уедет так далеко и так надолго, что никогда она больше не увидит его за завтраком или ужином, не услышит его голоса, его смех, его песни… Казалось, будто клок из сердца вырвали и теперь там кровоточащая рана.

Отец предпринял всё возможное, чтобы они больше не встретились, не попрощались. Отключил интернет и телефон у неё отнял.

«Потом, – сказал верну, – когда этот уедет».

И даже в школу её не пускал. Велел, чтоб из дома ни ногой.

Неужели боялся, что Максим ради неё вырвется от деда и примчится к гимназии? Глупо, конечно. Зря отец так перестраховывался. Максим бы никогда так не сделал, к сожалению. Да и писать-звонить не стал бы…

***

Дома без Максима было пусто, но в классе отчего-то его отсутствие ощущалось ещё острее.

Когда она вошла в аудиторию после трёхдневных «каникул», все, буквально все, уставились на неё. Кто – с интересом, кто – с напряжением, кто – в замешательстве.

Алёна едва успела сесть за свою парту, когда увидела в дверях Кристину. Та выглядела вроде и обычно, но что-то в ней неуловимо изменилось. Может, не накрасилась? Или приболела?

Да в общем-то, ей всё равно, приди Фадеева хоть лысой.

Алёна отвела взгляд, но в следующую же секунду услышала визгливое:

– Это всё из-за тебя!

Даже не догадываясь, о чём речь, она сразу интуитивно поняла – Кристина обращается к ней.

– Из-за тебя его отослали! – Кристина и начала-то возбуждённо, а с каждой секундой, с каждым словом, похоже, входила во всё больший раж. Глаза её гневно, с явной безуминкой блестели. Бледное лицо пошло алыми пятнами. – Если бы не ты… если бы не свалилась на нашу голову… ничего бы этого не было. И Макс был бы здесь, с нами! Знала бы ты, как я тебя ненавижу! Как ты мне противна этим своим овечьим взглядом! Зачем ты вообще сюда приехала? Кому ты тут нужна? Сидела бы в своей деревне! Там тебе самое место... А он... он бы...

У Кристины началась форменная истерика. Её заметно потряхивало, даже Ренат встревожился:

– Крис, Крис, успокойся… Макс, ведь не умер. Ну, уехал, вернётся через год.

Но она уже рыдала вслух, уронив голову на парту. Все озадаченно переглядывались. Мансуров присел рядом с ней, положил ей на плечо ладонь.

– Не обращай на неё внимания, – промолвил под боком Стас.

Кристина вдруг вскинула голову, повернулась к Мансурову.

– Прости, Ренатик, но отсядь, без обид. Это место Макса.

Затем, шмыгнув носом, обвела взглядом класс, вновь остановилась на Алёне, прищурилась:

– Что смотришь? Довольна? Думаешь, всех сделала? – Кристина криво улыбнулась. – Думаешь, ты такая офигенная, что за тобой аж двое ухлёстывали? Как бы не так! А ты знаешь, что эти двое…

– Фадеева, заглохни! – рявкнул Стас.

– Крис! Крис! Прекрати! – засуетился Ренат.

– … эти двое поспорили, кто из них первым с тобой переспит. Да-да! Что вылупилась? Не веришь? – Кристина рассмеялась. – Именно так. Мы всем классом наблюдали, делали ставки… Ууу, а что это у нас такое лицо? Ты и правда думала, что они оба вдруг ослепли, сошли с ума и влюбились в такую замухрышку, да? Ха! Ну ты и дура…

Алёне казалось, что всё вокруг стало вдруг нереальным, сплошной сюр. Потому что… ну не может же быть так на самом деле? Не могут ведь вот так разыгрывать живого человека?

Она привстала, потрясённая, оглянулась…

– Стас?

– Да слушай ты её больше, – буркнул он, сам красный и злой, и в глаза не смотрит.

Кристина захохотала, правда, как-то совсем не весело.

– Ренат? – Алёна пыталась поймать его взгляд, но тщетно – он, покачав головой каким-то своим мыслям, отвернулся.

– Что, доярка, в шоке? Размечталась, а тут – на тебе…

Алёна схватила сумку и выбежала из класса под нездоровый смех Кристины.

– Беги, беги и не возвращайся! – полетело в спину.

«И не вернусь, – думала Алёна, опрометью сбегая с лестницы. – Ни за что не вернусь!».

Домой добиралась на такси. Не стесняясь водителя, рыдала в три ручья.

Как же так? Разве можно спорить о таком? Ставить на кон человека? Так подло играть его чувствами? Выходит, всё это: кино, ухаживания, комплименты, забота, беседы по душам – было фальшивкой? Сплошным обманом, циничным и жестоким?

И вдруг её осенило: Максим, он ведь просил её не встречаться с ними, но просил как-то скомкано, без разъяснений. Выходит, и он знал про этот спор? И тоже делал ставки? Или просто наблюдал? Интересно, как давно они поспорили? Как давно об этом знал Максим? До их первого поцелуя или после? Хотя какая разница? Даже если до, это ничего не меняет. Потому что если он такое допустил, если тоже способен на такую низость, то... слов просто нет.

И что ещё страшно – не сорвись сегодня Кристина в истерику, она бы так ничего и не узнала.

Вопросы и сомнения разрывали голову. Боль тисками сдавливала грудь. Никогда она ещё не чувствовала себя настолько униженной, точно её втоптали в грязь, липкую, несмываемую. И избавиться от этого мучительного чувства, казалось, просто невозможно.

И в школу она в эту злополучную больше ни ногой. Успокоится и придумает какие-нибудь убедительные фразы для отца, чтобы перевёл её как можно скорее из этого элитного гадюшника.

***

Вечером отец вернул телефон. И это означало одно: он уехал. Всё…

И это хорошо, внушала себе Алёна, уливаясь слезами. Это хорошо, это правильно. Потому что забыть человека гораздо проще, когда его нет рядом. А забыть надо. Иначе как жить дальше? Ведь каждый раз, когда бы она его видела, сразу вспоминала бы об этом унизительном пари, о том, что влюбилась в чудовище, о том, какой доверчивой дурой была.

Нет, это очень хорошо, что они больше никогда не увидятся. Никогда. Только почему же от этого так больно…

ЭПИЛОГ

Отец расстарался. Частных пансионов закрытого типа по стране не так уж много, но он выбирал, видимо, по расстоянию. Чем дальше, тем лучше.

Дед предлагал Максиму пожить у него, мол, с отцом он как-нибудь договорится. Однако дед тут явно переоценивал своё влияние. С тех пор, как он ушёл на пенсию, отец если и прислушивался к его словам, то лишь в самых незначительных вопросах. А так – плевать хотел и на старика, и на мать.

Максим это прекрасно знал, но в то же время понимал, что силой его тоже никто не сможет никуда отправить. Так что мог бы вполне покочевряжиться, но не стал. И даже не потому что отец предложил в качестве откупных ежемесячные вливания на карту. А просто вдруг осознал, что так будет действительно лучше для всех.

В своей семье он всегда был чужим и никому не нужным. Ну а класс, друзья… Когда-то, да ещё совсем недавно, Максим считал, что этого вполне хватало, чтобы восполнить недостаток тепла, доверия, общения. Но оказалось, всё это самообман. И там, и здесь – сплошная фальшь, сплошное притворство. Друг обернулся врагом. Миньоны отвернулись. Кругом предатели.

Она тоже его предала. И хотя тянуло к ней неимоверно, и то предательство её он простил, однако понимал – ничего у них быть не может. Слишком они разные. Слишком многое стоит между ними. И слишком много плохого уже произошло, на что нельзя просто закрыть глаза, перешагнуть и жить дальше, как ни в чём не бывало.

Поэтому Максим не стал ни возражать, ни спорить против решения отца. Вдали, решил он, скорее освободится от неё, от чувств своих, нежеланных и мучительных.

Только одно не давало покоя: он так и не рассказал ей толком. В тот их последний день не получилось: сначала почему-то не мог, язык не повернулся сказать в лицо такое. Ну и не успел, в итоге. А теперь извёлся.

Попытался с ней связаться – тщетно. Была даже мысль сообщить всё отцу. Это, конечно, последнее дело, но теперь-то уже что? Ведь со своими одноклассниками он вряд ли ещё встретится. Однако решил оставить этот вариант про запас. Попросил Кристину. Та возмущалась, ругалась, отказывалась, плакала, просила не забывать, писать, звонить, когда-нибудь обязательно встретиться, пообещала, что расскажет. И рассказала…

Только отец всё равно узнал. От самой Алёны. Об этом Максиму спустя время доложила мать.

Скандал был грандиозный. Отец метал громы и молнии, грозился посадить всех, начиная от Аллочки и заканчивая директором гимназии. Самолично ездил и к Мансурову, и к Шилову, и даже руки распустил. Серьёзно так распустил. Шилову даже челюсть вроде как сломал, и тот написал заявление. Мансурову тоже досталось.

В конце концов всё это дело замяли, но с выборами отец пролетел. Ещё бы – вездесущие журналисты на всю область ославили его за «избиение младенцев».

– А мог бы, между прочим, потягаться, Руслан Глушко уверял, – причитала мать. – Если бы рассказал прессе про то, что мальчишки спорили на эту… Руслан убеждал его, говорил, что тогда эта история наоборот сыграет нам на руку, потому что народ любит не законность, а справедливость, особенно когда дело касается таких вот тем. Но Дима упёрся и всё тут. Не хочу, сказал, чтобы её имя полоскали. Видите ли, ей и так плохо, бедненькой! Ей, видите ли, нужно поскорее забыть эту грязную историю! Ей! Это нам плохо! Столько беды она нам принесла! Ведь как хорошо жили, – мать уже вовсю рыдала в трубку. – А она появилась – и всё, всё вверх дном перевернула. И Дима совсем с ней с ума сошёл. Отдал её в другую школу, в языковой лицей. Бешеные деньги платит! И всё мало – постоянно какие-то курсы для неё подбирает, в театр, на всякие выставки водит. Какой-то кошмар…

– Всё, мам. Мне пора, меня зовут, – соврал Максим и отключил телефон.

Да, ему всё ещё было интересно знать, как они там, как она, всё ещё при звуке её имени болезненно сжималось сердце, но лучше будет оборвать всё разом, чем растягивать эту агонию. Потому что теперь назад дороги нет. Теперь у него другая жизнь. Новая жизнь. И в этой жизни уж точно не будет места чувству, его больной, мучительной любви.

Да, сейчас он уже мог признаться себе – любил. Пусть уродливо, пусть неумело, но любил. И до сих пор ещё любит, но никто об этом не узнает…

Продолжение истории в романе "Искупление"

_________________________

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в мою новую историю "Не плачь, Алиса".

Книга по ссылке: https://litnet.com/shrt/natR

Аннотация:

Я не знал, что можно увидеть незнакомую девчонку и… пропасть. Думать только о ней дни и ночи напролет. Искать ее повсюду. И наконец найти. Мне без разницы, что она – гордячка и с такими, как я, не желает иметь ничего общего. Мне без разницы, что про нее болтают другие. Мне даже без разницы, что ее отец посадил моего отца. Мне нужна только она. Алиса. И рано или поздно эта девочка будет моей!