Ночная мелодия

Предыстория - рассказ

Если бы Маську спросили, чего она не любит больше: летать самолетом или ездить поездом, так сразу и не ответила бы. Самолетом – привыкла, но боялась. Поездом – просто не любила. Особенно ночью. Не спалось, и в голову лезло всякое. А сейчас, после недели у Володькиных родителей, которые оценивали каждый ее шаг, каждое слово, - и подавно. Ну вот хоть тресни, не чувствовала она себя счастливой невестой перед свадьбой. В ее представлении, невеста должна парить от радости в небе, а ей словно по пудовой гире привязали на каждую ногу.

Это все нервы, сказала она себе и перевернула на холодную сторону противно пахнущую железнодорожную подушку. Еще три недели – и все будет позади. Сейчас вот вернутся, начнут новую программу, сразу станет не до рефлексий. А там и свадьба.

Телефон под подушкой квакнул – пришло сообщение в воцап. Ничего себе, половина второго. Опять сбились настройки, слетел ночной режим. Ну все, чувак, подписал ты себе смертный приговор, пора менять тебя на новый, без обид.

«Масюнь, - писал Андрюша, - глянь, какая цаца. Не службенное, не боись. Концертик. И что характерно, редкость музейная, никто это не поет. Шарил – не нашел ни одной записи смешанного хора. Только мужиковые».

К сообщению прилагались ноты. Нет чтобы отложить до дома, но Маська тогда не была бы Маськой. Уж лучше заняться делом, чем пялиться в верхнюю полку, слушать перестук колес и думать всякие ненужности.

Выбравшись из-под одеяла, она натянула спортивные штаны, нашарила под полкой сланцы. Покосилась на бабку, храпящую на соседней нижней полке, поправила Володькину руку, свесившуюся с верхней, вышла в коридор и села на откидное сиденье.

Так, теперь можно и посмотреть, что там за музейный концертик Андрей прислал с прицелом в новую программу. Они пели церковное, но Маська принципиально не брала ничего из того, что идет непосредственно за богослужением. С богом у нее были свои отношения, в которые она никого не посвящала и обсуждать не желала. Андрей и Алла параллельно пели в церковном хоре – ее это не касалось. Под каждой крышей свои мыши.

«Се ныне благословите Господа». Ипполитов-Иванов в обработке Чеснокова.

Маська чуть поморщилась. У любой хозяйки есть такое блюдо, которое она хоть и умеет готовить, но с некоторой опаской. С эдаким… душевным трепетом. У нее таким блюдом почему-то стал борщ. А композитором – Чесноков. И дело было не в церковности, не в сложности, а в какой-то особой энергетике его музыки. Словно касалось она каких-то внутренних струн, которые Маська предпочитала не задевать.

Наверно, стоило сразу закрыть и ответить Андрюше, что это для них не подойдет. К тому же партитура оказалась четырехголосной, значит, надо было самой дописывать партии для двух дополнительных голосов, чтобы никто не ехал на чужом горбу. Так уж у них повелось с самого  начала: шесть человек – шесть партий, никакого унисона. Но глаза уже скользили по строчкам, а в голове пел хор.

Слух Маське достался от природы гармонический, не абсолютный, но именно тот, без которого в дирижеры лучше не соваться. Партитура для нее была не параллельно текущими мелодиями, а чередой аккордов, поэтому, глядя на ноты, она слышала произведение сразу так, как оно подразумевалось в задумке композитора.

Уже после нескольких тактов Маська поняла, что Андрюша не соврал. Это была бомба. Обманчиво просто, но цепляло за живое. Пробирало до мурашек, до слез. Слова? Может, там и были какие-то особые слова, но она в них не вдумывалась, да и не слишком-то понимала по-церковнославянски. Главным для нее всегда была мелодия. Особый язык, на котором разговаривают между собой те, кому дано слышать.

Нет-нет, я не хочу ни о чем думать. Я сейчас просто буду работать. Потому что мы однозначно это возьмем. Надо прикинуть, как сделать дивизи*, где какие мины заложены. Вот тут, например, Ирочка стопудово не споет большую секунду вниз, значит, придется взять это себе. А вот тут Серега запорет квинтовый ход, надо отдать его Андрюше.

Пробежав партитуру до конца, Маська вернулась к началу, теперь уже проглядывая каждый голос по отдельности. Разумеется, дирижируя – это шло у нее на автомате, даже когда пела, стоя под душем. Увлеклась так, что ничего вокруг уже не замечала. А потом вдруг почувствовала, что на нее смотрят.

Черт бы побрал светлую кожу, которая моментально превращает тебя в вареного рака.

Впрочем… не все ли равно? Ну поржет мужик, глядя, как она ручонкой машет и губами шлепает, лучше спать будет.

А кстати, крендель, занахреном ты не спишь? Третий час ночи. И вообще, туалет – вон там.

Но крендель, похоже, в туалет не собирался. Или уже оттуда вышел - Маська, побежденная Чесноковым, не заметила. Стоял у соседнего окна и пялился на нее, как энтомолог на редкого таракана.

- Извините, если помешал, - сказал энтомолог, продолжая рассматривать ее. – Всегда любопытно смотреть, если люди чем-то увлечены. Вы музыкант?

- Дирижер, - буркнула Маська, злясь, что ей как раз помешали. И что застали за таким интимным делом, как чтение партитуры. Хуже, чем за автосексом.

- Серьезно? Настоящий дирижер? Оркестром дирижируете?

- Нет, хором. Ансамблем.

Мужик, да иди ты уже на фиг, что ты прикопался-то? Скучно тебе? Поскучай где-нибудь в другом месте, тут люди работают.

К сожалению, Маська была слишком хорошо воспитана, чтобы послать его вслух, открытым текстом. Надеялась, что поймет по тону и выражению лица, но товарищ явно был не из понятливых. Кто-то говорил, что большинство людей на планете идиоты. Кажется, не врал.

- Ансамблем? – продолжал доставать попутчик. – Вокально-инструментальным?

- Прикалываетесь? – не выдержала она.

- Нисколько.

Похоже, и правда не троллил. Смотрел с интересом. Нет, не с мужским, и на том спасибо. Вот только мужского интереса ей сейчас и не хватало для полного счастья, когда в башке разброд и шатания. И массивное обручальное кольцо на его безымянном пальце работало как шлагбаум. Женатые для Маськи были однозначным табу.

Да и в целом ничего такого. Среднего роста и комплекции, примерно ее возраста или чуть постарше, самый обыкновенный заяц-русак. Мимо пройдешь и не заметишь. Отвернешься и не вспомнишь, как выглядит. Находка для спецслужб.

- Я дирижер камерного хора. Хорика, - сказала зачем-то, хотя не собиралась поддерживать разговор. – Шесть человек. Поэтому ансамбль. Просто вокальный. Без сопровождения поем. Или под минусовку, но редко.

- Здорово. А это у вас любительский хор? – продолжал допытываться… кто?

Она даже не знала, как его обозначить в рабочем реестре. Парень? Староват для парня. Мужик? Ну как-то грубо. Да какая разница? Попутчик и есть попутчик. Почему бы не поболтать, чтобы убить время? Классика жанра. Вышли из поезда и забыли друг о друге.

- Да нет, вполне профи. Если можно так называть. Выступаем, на гастроли ездим, зарплату получаем. Небольшую. Некоторые по возможности еще где-то работают. У нас такой жанр… не слишком кассовый. Но кому-то нравится.

- А что вы поете?

- Да много чего. Романсы, народное, церковное, авторское. Классику. Наверно, легче сказать, что не поем. То, что в тренде.

- Ну… - попутчик пожал плечами. – Лучше быть первым на деревне, чем вторым в городе.

- Это да, - согласилась Маська. – В своей нише мы вполне так первый парень на деревне. Ну, может, и не самый первый, то где-то около того. Нас даже как-то наняли индийский фильм запевать. Про индийца в России. Аж четыре песни для саундтрека.

Она начала рассказывать про их первые зарубежные гастроли в Пакистан и про принца-режиссера. И что-то вдруг произошло. Ее затягивало в этот разговор, как в водоворот, и нисколько не хотелось сопротивляться. Все то, что варилось и кипело под крышкой не один год, хлынуло потоком. Она смотрела на свое отражение в окне и говорила, говорила…

Сначала только о хоре, потом о себе – где училась, где работала. Потом…

Потом пошло то, о чем никогда не стала бы болтать даже с лучшим подругами – Аней и Машей. Рассказывала не ему, попутчику, а себе. По сути, Маська проговаривала вслух то, что раньше никак не могла сформулировать, а он просто находился рядом. Как маяк, указывающий направление. Иногда вставлял реплики, задавал вопросы. Идеальный слушатель, которому, скорее всего, глубоко по барабану то, что слышит, но он этого не показывает. Между делом они даже познакомились. Точнее, Маська сказала, как ее зовут, собеседник тоже, но в этот момент навстречу с ревом промчался товарняк, и она не расслышала. Переспрашивать не стала – не все ли равно? Так, без имени, даже лучше.

- Я не знаю, в чем дело, - уткнувшись лбом в холодное стекло, Маська с удивлением обнаружила, что уже рассвело. В водоворот засосало не только ее, но и несколько ночных часов. – Может, в том, что я слишком долго ждала. Или в том, что он обратил внимание на меня только тогда, когда мною заинтересовался кто-то другой, неважно, по какой причине. И вроде все у нас хорошо, а мне… не по себе.

- Ну, тут я не советчик, - покачал головой попутчик. – Но если вам это не дает покоя, действительно стоит задуматься.

- А я и не просила советов, - отрезала она и тут же спохватилась: - Простите, это вышло грубо. И вообще, простите, что вывалила все на вас.

- Не стоит извиняться. Наверно, я даже должен вам сказать спасибо.

- За что? – удивилась Маська.

- Выдернули из состояния острой мизантропии. Со мной такое бывает.

- Ну… тогда ладно.

- Смотрите, уже Тосно, скоро приедем. Пора собираться. Ну… всего вам доброго, Иветта.

- И вам, - машинально ответила она, глядя на защелкнувшуюся дверь соседнего купе.

- Маська, ты с ума сошла? – в коридор, зевая, выглянул растрепанный Володька. – Так и не спала? Какого хобота у окна торчишь? Будешь потом таблетки опять жрать. Тебе пока запасное горло еще не подвезли. Где это мы?

- Тосно проехали. Не ворчи, - поцеловав его, Маська вошла в купе, села на полку.

Господи, что это такое было-то?

________________________________ 

*музыкальный термин, обозначающий в партитуре оркестра или хора разделение одной партии на две

Иветта

Двумя месяцами раньше

- Мась, ты замуж за меня выйдешь?

Наверно, когда ей сделал предложение Принц, вид у нее был не менее глупый. Хотя то предложение оказалось совсем другого рода. Как сказала Ирочка, то, от чего невозможно отказаться. От этого – тоже. Или возможно? Она вообще этого хочет – замуж? Вот за этого конкретного Володьку, который три года промурыжил ее во френдзоне, даже не догадываясь об этом факте? И дальше бы держал, если б не Принц, оказавшийся кинорежиссером, обалдевшим от их пения.

- Мась, у тебя что, от радости в зобу дыханье сперло?

- Иди ты в задницу! – разозлилась она почему-то.

- Нормально, - хмыкнул Володька, со звоном бросив на стол ложку. – Это что, твой ответ?

- Нет, - вспыхнула Маська. – То есть да. То есть… выйду.

- Ну слава тебе яйца. Так, давай, мне уже бежать пора. Вечером могу опоздать, начинайте без меня.

- Володь, ну что за дела? Почему мы должны тебя ждать? У нас время по графику, как будто не знаешь.

- Потому что это семеро одного не ждут, а вас всего пятеро. И потому что я еще немножко работаю. Мой клиент – вип-персона, которая хорошо платит, и у него тоже график.

Володька, хорошо востребованный пиарщик, был единственным из них, кто, помимо выступлений, реально работал, а не подрабатывал. Андрей писал программные коды, Алла - статьи на фрилансе, и оба пели по возможности в церковном хоре. Сергей, в прошлом летчик-испытатель, получал неплохую военную пенсию, Ирочку содержал муж-бизнесмен. Самой Маське из музыкальной школы пришлось уйти, рваный график гастролей не удалось совмещать с учебной сеткой.

- Поработай лучше с Иркой и с Серегой, они тупят по-черному.

- А давай я сама разберусь? Ты, между прочим, тоже тупишь во «Вьюне».

Чего Маська категорически не любила, так это когда ей давали подобные советы. Кто где тупил и лажал – а без этого не бывает, - она сама прекрасно слышала и знала, над чем надо работать.

- Океюшки, - пожал плечами Володька. – Ученого учить – только портить. Все, люблю-целую.

Дверь за ним захлопнулась, Маська встала и на автопилоте начала собирать со стола тарелки. Встречались они три месяца, вместе жить не планировали, оставались ночевать то у нее, то у него. К счастью, сегодня ей не надо было подрываться с утра и ехать домой. До вечерней репетиции вполне хватало времени, чтобы хоть частично вернуть голову на место.

Вот только найти бы сначала, куда она сбежала.

Мытье посуды тоже шло на автомате, а Маська думала о том, что не так представляла себе этот момент. Да ладно, вообще все, что было связано с Володькой, шло не так, как ей хотелось бы. С самой первой минуты, когда его увидела. Все три с лишним года.

Вспомнилось, как готовила для Володьки папку с нотами. Он тогда пришел на прослушивание в университетский хор якобы выпускников, где Маська пела уже несколько месяцев. На нее повесили обязанности нотного библиотекаря, поэтому она задержалась, чтобы собрать для него репертуар. Пели они много, произведения хормейстер подбирал сложные, приходилось работать дома самостоятельно.

Складывая в стопку нотные листы, Маська представляла, как отдаст новенькому папку, они познакомятся, а там… ну а вдруг? При этом старалась не думать, что в двадцать шесть лет такой красавчик вряд ли свободен. А даже если и так, с чего она должна его заинтересовать?

Опыта соблазнения или хотя бы привлечения мужского внимания у нее не было никакого. Ну вот не набралось. В предыдущих отношениях обошлось без ее инициативы. Внешность свою Маська считала самой заурядной. Не урод, конечно, но ничего особенного. Кто-то говорил, что она миленькая, однако кавалеры в очередь не выстраивались. Скорее, просто не замечали, как ромашку в траве.

Вот и Володька не заметил. Постоянных отношений у него тогда не было, подруги менялись со свистом, но Маську он воспринимал как приложение к партитурам, не более того. Несмотря на ее неуклюжие попытки переломить ситуацию.

В их хор люди приходили, чтобы реализовать свои творческие порывы, а вовсе не для приятного общения. Спели и разошлись. Да и руководство Макара сплочению не способствовало. Певцы были большей частью в возрасте, семейные, сразу после репетиций спешили домой. Никаких общих праздников, поездок – кроме выступлений. Когда в хоре назрел бунт и часть откололась, их «дикая дивизия», конечно, сдружилась, но на отношении к ней Володьки это никак не отразилось.

Любопытно, что в своих грезах чего только Маська не представляла. Кроме одного – что он вдруг захочет на ней жениться. Подобное казалось настолько невероятным, что об этом даже и не мечталось. А может, она просто не могла представить себя его женой?

Вообще-то и сейчас тоже не очень представляла. Они и раньше проводили много времени вместе: репетиции, выступления, гастроли, общие встречи. Просто теперь ходили куда-то еще и вдвоем, а потом ехали к кому-то из них домой и занимались сексом. К обоюдному удовольствию. Но мысленно вписать в эту картину семью, детей, перспективы совместной старости... пока не получалось.

А еще оцарапало, что в такой момент он назвал ее привычной кошачьей кличкой. Хоть и не любила Маська свое настоящее имя, но, наверно, «Иветта, выходи за меня замуж» было бы более уместно. Да и вообще, вот так, за завтраком, будто между прочим…

Хватит, одернула она себя. Согласилась – привыкай к этой мысли. Тем более до загса еще надо дойти.

И все равно было не по себе. 

***

К вечеру Маська как-то начала сживаться с мыслью, что в ее жизни произошли крутые перемены. Но отсутствие бурной радости настораживало.

Она любила Володьку три с лишним года. Без взаимности. Потом он вдруг снизошел до нее, и это было… странно. Мечтаешь получить луну с неба, вдруг тебе ее дают, и ты не знаешь, что с ней делать. После первого свидания ей даже захотелось все закончить, потому что реальный Володька несколько отличался от того, которого Маська себе придумала. И ведь, вроде, хорошо его знала, но, как говорится, дьявол кроется в деталях. То, что ей нравилось на расстоянии, вблизи оказалось вовсе не таким привлекательным. Пусть даже и по мелочам.

Надо просто привыкнуть к нему – настоящему, говорила она себе. И, кажется, начало получаться. Причем немаловажную роль в этом сыграл секс.

Случилось все на третьем свидании, у нее дома. Ходили в кино, зашли… ну разумеется, выпить кофе. Особыми комплексами в этом плане Маська не страдала, но все же сначала чувствовала себя скованно. Однако Володьке удалось ее расшевелить. Конечно, она понимала, что мужчина, которого на данный момент любишь, всегда в плане интима на корпус обойдет предшественников, хотя бы уже с точки зрения эмоций. Но Володька и объективно оказался хорошим любовником: умелым и внимательным, не только берущим, но и дающим, что Маська оценила в полной мере. Не будь этого, вряд ли бы что-то у них вообще сложилось.

Ей нужен был кто-то, кто сказал бы: Мась, все путем. Просто твои чувства уже перешагнули ту стадию, на которой ты впала бы от предложения в эйфорию. Лучше вот так – спокойно, разумно. По-взрослому.

Но сказать было некому. Бабушка Варвара второй год жила в специализированном пансионате для страдающих болезнью Альцгеймера. Когда Маська приезжала навестить, та или не узнавала ее, или принимала за дочь Веронику. С подругами тоже было сложно. Аня сказала бы, что кто-то мается дурью, а Машка, знакомая с Володькой по музыкальному училищу, его недолюбливала.

- А почему ты мне раньше не говорила? – удивилась Маська, когда узнала об этом.

- Да я понятия не имела, что это тот самый Володька Комаров, - пожала плечами Машка. – Мало ли Комаровых. Я на курс старше училась. Ну что ты, он там был прям звязда, а уж пальцы гнул... Тогда папу его еще не турнули с теплого места.

С Машкой Мышутиной Маська работала в музыкальной школе, та вела фортепианный класс. Разница в возрасте у них была всего два года, и они легко подружились. Хотя ничего особого негативного Машка про Володьку сказать не могла, все равно обсуждать с ней свои тонкие настройки не хотелось.

***

На репетиции Маська собиралась подтянуть слабые места в новом репертуаре и стряхнуть пыль с того, что давно не пели. На последнем выступлении ей не понравилось, как звучала новинка. Пока разучивали, вроде, все получалось неплохо, а вынесли на люди – и не пошло. Конечно, в зале вряд ли заметили, но она-то слышала: что-то не то, не ложится на голоса.

Их яркой особенностью было то, что голоса по тембрам подобрались идеально. Сначала, когда они только ушли от Макара, это был вполне так камерный хор – двадцать пять человек. Шестеро – даже не хоровой ансамбль. По всем писаным и неписаным правилам не должно быть в хоровой партии меньше трех человек. Так и на афишах писали: вокальный секстет, хотя они все равно называли себя по привычке хором. Как Алла говорила, в церкви даже если два человека поют, все равно хор. Точнее, лик – ангельский.

Так вот, когда в результате естественного и неестественного отбора негритят осталось всего шестеро, оказалось, что голоса у них монтируются так, словно специально подбирали. И сливаются без малейшей зазубринки, при этом каждый за счет слияния играет, как бриллиант. Даже Маськин – хоть и три октавы, но бледноватый, прозрачный какой-то, что называется, без мяса. Поэтому и не любила она петь соло, не звучало. А так снизу подкрашивали басы, сверху придавали блеска девочки и тенор. И стал ее второй альт, голос в хоре технический, невыигрышный, таким же украшением, как и остальные.

Ездить на репетиции приходилось через весь город. Жила Маська на юге, а арендовали для них помещение в одном из зданий Политеха – на севере. Кто-то в метро в соцсети втыкает или книги читает, а она – ноты. Даже записи слушать не надо, все само в голове поет и играет.

- Володька опоздает, - сказала она своим певунам. – Сейчас по голосам поработаем.

И пошла потеха.

Пели каждый свою партию по очереди, потом парами, тройками. Маська превращалась немножко в городскую сумасшедшую, которой наплевать, как она выглядит и что о ней думают.

- Ира, мягче! Как кошка лапами колени когтит. Алла, на одной ноте когда поешь – каждый звук как бусинки на нитку нанизываешь. Андрюша, полтона вниз – это узко. Вот так узко, - она показывала все руками. Как детям в музыкалке.

- Сережа, сколько раз повторять? Дыхалка вот от этого места идет, - без всяких стеснений шлепала его по животу в районе ширинки. – Знаешь, где мочевой пузырь? Вот оттуда даешь импульс, одновременно выдыхаешь и поешь.

- Маська, это так прикольно, когда ты играешь в дрессировщика.

Она обернулась. В дверях стоял Володька с букетом белых роз. И с бутылкой шампанского.

- Мальчики и девочки, предлагаю на сегодня закончить. Утром я сделал Масе официальное предложение руки, сердца и прочего организма. Она хоть и послала меня сначала в задницу, но потом одумалась и согласилась. Так что есть повод отметить.

Борис

Возможно, в нем говорила профдеформация, но Борис был уверен, что все люди делятся на две категории: траблмейкеров и траблшутеров. Тех, кто создает проблемы, и тех, кто их решает. Сам он относил себя ко второму классу, не только по характеру, но и по роду занятий. Его специальностью было антикризисное управление, плюс магистерская программа по управлению проектами. Сначала поработал арбитражным управляющим, потом перешел на вольные хлеба профессионального решалы – траблшутера.

Волка ноги кормят, кризис-менеджера – тоже. В комплекте с головой. Профессия хлебная, но нервная, да и не может быть иначе там, где случился караул. Вот и сейчас Борис фактически в одиночку вытаскивал из задницы проваленную инвестицию.

Купил один умник убыточный кирпичный заводик в качестве филиала, думал быстренько подшаманить и запустить на полную мощность. Десять миллионов баксов заплатил, еще столько же вложил – и ни фига, не вышел у Данилы-мастера каменный цветок. Вот и пришлось переселиться на время в неприятное Подмосковье, чтобы на месте определить, насколько все безнадежно и что делать: ликвидировать с большими убытками или вытягивать.

Месяц в сраной дыре, где центр досуга – клуб в ближайшем поселке. Ах, да, еще пятачок перед продуктовым магазином типа сельпо. Комнатка в административном корпусе, кое-как приспособленная под временное жилье, туалет в коридоре, душ – в рабочих раздевалках. Столовая с тараканами, навевающая воспоминания о школьных котлетах из хлеба и рассольниках на рассоле. Стабильно исчезающий интернет. В общем, веселуха. Единственный плюс – сумма в договоре с приятным количеством нулей.

Работу свою Борис сделал, пути выхода из анала подробно расписал, от дальнейшего участия в процессе отказался. Гонорар на карточку упал, и в голове запел «Секрет»: «Домо-о-о-ой! Там так сладко бьется сердце северных гор». Ну да, в Питере тоже горы есть. Маленькие. Не суть.

Вот только радость от возвращения почему-то получилась смазанной. С Катей он разговаривал каждый вечер по телефону, писал сообщения, обычное «люблю-целую», но висела на душе какая-то муть, похожая на осадок компота в заводской столовой.

Всякий раз, стоило ему уехать дольше, чем на пару дней, словно вырывался из-под гипноза и с горечью понимал, что без него жене лучше. Сама себе хозяйка, денег на счету достаточно, ни о ком не надо заботиться, разговоры разговаривать, что-то там такое изображать. Секс? Через девять лет брака даже самый чумовой секс уже не торт, особенно если в постели трое: муж, жена и чей-то туманный образ в ее мыслях. А может, и не только в мыслях.

Не имело смысла прятать голову в песок и отрицать очевидное. Опытный кризис-менеджер Борис Артемьев, чьи гонорары порой исчислялись семизначными суммами, не смог преодолеть кризис в своей собственной семье. Потому что три года назад принял неверное решение.

***

Питер встретил до боли привычным серым небом, упавшим пузом на крыши. Лужи на перроне морщились от ветра. Вытащив чемодан, Борис остановился, прикидывая, вызвать такси или пойти на метро. Час пик еще не начался, на метро получалось быстрее и без сильной давки.

Его обогнули парень с девушкой, в которой он узнал свою ночную собеседницу с нелепым именем Иветта. Парень тащил большой чемодан на колесиках и что-то раздраженно говорил, а она шла молча, нахохлившись и спрятав руки в карманы. И хотя была довольно высокой, почему-то напоминала замерзшего воробья.

Так вот какой у нее жених, промариновавший ее сколько-то там лет, а потом вдруг спохватившийся. Рожа наглая, смазливая, такие бабам нравятся. Странно, вроде девочка показалась неглупой. Хотя что тут странного, любят всех, не только идеальных. Ничего, если задумалась, разберется. А если нет – ну значит, сама себе злобная буратина.

Вообще-то он не слишком вникал в ее поток сознания, больше думал о своем. Как-то очень в струю попало. Садился в поезд в отвратном настроении под девизом «мир – помойка», не спалось, вышел в коридор, а там она. Сидит, уткнувшись в телефон, рукой машет, губами шевелит. Стало любопытно, смотрел на нее, пока не заметила. Заговорил зачем-то. Просто чтобы отвлечься от своих мыслей, а получилось с точностью до наоборот.

В квартире было тихо, Катя еще спала. Борис остановился на пороге, глядя на ее разметавшиеся по подушке темные волосы, на приоткрытые губы.

Как он любил ее, когда поженились. Весь мир тогда был не в фокусе, все крутилось вокруг нее одной. И три года назад любил не меньше. И даже сейчас любил бы… если бы…

Словно почувствовав его взгляд, Катя дернулась, открыла глаза, с удивлением посмотрела на него.

- Вот как, - сказала ядовито, с утренней хрипотцой. – Приехал муж из командировки, а жена без любовника. Какой пассаж.

- Доброе утро, - ответил сухо, развернулся и ушел на кухню.

Налил кофе, подошел с кружкой к окну, глядя во двор. Как три года назад.

Да, он действительно не предупредил, что вернется сегодня утром. Может, и правда подсознательно надеялся застать ее в теплой компании – чтобы уже никаких сомнений не осталось? 

Тогда тоже не предупредил. Сюрприз хотел сделать, идиот. Приехал вот так же рано утром, а в квартире пусто. Набрал Катин номер – недоступно. Подошел к окну и увидел, как она выходит из подъехавшей машины. И водителя прекрасно разглядел – здоровенного бритого наголо мужика.

А потом были бегающие глаза, дрожащие руки и жалкое вранье о том, что ночевала у подруги и подругин муж подвез, потому что по пути. Слезы, мольбы простить, потому что любит только его, но случилось какое-то наваждение, сама не знает, как это вышло…

Собирайся и уходи, сказал он ей тогда. Уехал в офис, нырнул с головой в работу, лишь бы не думать. Словно онемело все внутри, спалило к черту нервные окончания, как провода под коротким замыканием. Когда случается катастрофа, мозг сопротивляется до последнего, отказываясь принять страшное.

Вечером вернулся в пустую квартиру – как и утром. Только в шкафу с Катиной стороны болтались вешалки, а с полок в ванной исчезли все ее флаконы и баночки.

Ходил по квартире ночи напролет, как тигр по клетке, лупил кулаком по стене, сдирая в кровь кожу, пил – не брало. Утром ехал на работу, вечером возвращался, и все повторялось.

В голове крутилось одно: почему? Чего ей не хватало? Внимания, заботы, секса, денег – чего? Детей? Так это она сказала: не сейчас, попозже. Слишком много работал, ездил в командировки?

Хладнокровие, способность быстро и нестандартно мыслить, принимать рискованные решения – все, без чего невозможно обойтись в его работе, куда-то улетучилось в один момент.

Он дошел до того, что винил во всем себя. Если жена изменила, значит, муж в чем-то оказался не на высоте. Напоминал себе о том, что иногда и сам посматривал с интересом на других женщин, забывая при этом простую вещь: соблазн приходит ко всем, но не все поднимают перед ним шлагбаум.

Катя писала, но Борис не открывал ее сообщения. Звонила – не отвечал. И все же что-то не давало закинуть ее номер в черный список. Надо было позвонить самому, договориться о разводе через загс или подать заявление в суд, а он все откладывал и откладывал, притворяясь, что ничего не успевает из-за работы.

А потом она пришла сама.

- Ключи отдай, - потребовал Борис, не пуская ее дальше порога.

Боль, обида, отвращение боролись с желанием – злым и диким, звериным желанием схватить ее в охапку, отнести в спальню и трахать так, чтобы больше никогда не вспоминала, не думала ни о ком другом. Боролись – и победили. Положив ключи ему на ладонь, Катя повернулась и пошла к лифту.

Сколько прошло времени? Он не понял. Снова ходил из угла в угол, вспоминая всех японских матерей и прочих социально безответственных баб. А потом подошел к окну и вздрогнул.

Катя сидела во дворе на скамейке – ночью, под дождем. Сгорбившись, глядя себе под ноги. И он не выдержал. Вышел, сел с ней рядом.

Молчали долго. Мир вокруг разбежался квадратами битых пикселей. Мир внутри разлезся мокрой туалетной бумагой. Все стало бессмысленным. Ни одна задача не имела решения.

Борис встал, взял ее за руку и повел домой. Притащил в ванную, раздел, загнал под горячий душ. Потом заставил выпить чаю с хорошей порцией коньяка, уложил в постель, а сам ушел на диван в гостиную. Лежал, смотрел в потолок и грыз губы, пока она не пришла к нему. Хотел оттолкнуть, прогнать – и не смог.

***

Он обещал, что никогда не упрекнет ее, не напомнит – но обещания не сдержал.

Это были два месяца ада. Быть рядом с ней оказалось труднее, чем до этого без нее. Не раз и не два хотелось сказать: Катя, я так больше не могу, извини, не вышло. Невозможно было забыть, не думать о том, что она лежала в постели с кем-то другим. Что этот другой – бритый бугай! – трахал ее, и она стонала под ним от удовольствия.

Скрипел зубами, молчал, терпел.

Зачем терпел? Какой в этом был смысл? Разбитую чашку не склеишь. Но тогда казалось, что можно. Что она прослужит еще долго, если обращаться с ней бережно. Борис уверял себя: тело ничего не значит, главное, что в душе. Отмахивался от воплей здравого смысла о том, что не поддаются наваждению, когда любят.

Почему? Да потому что сам все еще любил ее. Несмотря ни на что.  Инерция у любви – как у автобуса на льду. Именно она и заставляла надеяться, что все еще возможно вернуть.

Катя молчала. Молчала, когда злился, молчала, когда вываливал на нее свое дурное настроение. Уходила в ванную, плакала. Он чувствовал себя свиньей и злился еще сильнее – на нее, на себя.

А потом вдруг стало легче. Может, просто пришла усталость от напряжения, но Борис словно шел по хрупкому льду, стараясь не думать, что под ним – километры черной грязи. Они ссорились, мирились, но это были обычные бытовые ссоры, и ему уже казалось, что выкарабкались, пережили самое черное, теперь все будет хорошо. Появится ребенок - как новый смысл, как второе дыхание.

Когда все снова изменилось? Наверно, с год назад. Нерезко, исподволь. Катя все чаще хандрила, постоянно была чем-то недовольна. Потом начала язвить и огрызаться, вести себя так, словно Борис чем-то перед ней провинился. Он пытался поговорить – раз, другой, третий. Катя каменно отмалчивалась, а если нет, то все заканчивалось скандалом. Трещина, которую, как ему наивно казалось, удалось склеить, расходилась все больше и больше. 

Перед друзьями и родными они изображали идеальную пару, у которой все замечательно. Не верил в этот балаган, кажется, только тесть, полковник в отставке, мужик въедливый и дотошный. К Борису он относился хорошо, и врать ему не было ни сил, ни желания. Поэтому на вопросы отвечал коротко: «Разберемся».

За пару дней до отъезда, переключая каналы телевизора, Борис наткнулся на рекламу какого-то детского питания и спросил, вроде как в шутку:

- Кать, у нас вообще дети-то будут когда-нибудь?

- Я не хочу! – отрезала она с таким видом, словно ей предложили вымыть языком унитаз. Встала и вышла из кухни.

Глядя ей вслед, Борис подумал, что и сам уже не очень-то хочет. А раньше надеялся. И когда приехал на завод, вдруг понял, что устал. От нее, от себя - от жизни. Как будто ему было не тридцать два, а все девяносто.

Иветта

- Мась,  ты вообще меня слушаешь?

Она не слушала. Володька слишком много говорил, по делу и без дела. Там, где можно было обойтись двумя фразами, размазывал на пять минут. В ее обязанность входило кивать, поддакивать и подавать реплики, в противном случае он сразу же начинал возмущаться – как сейчас.

- Володь, слушаю, просто голова раскалывается. Давление низкое.

- Потому что спать нужно ночью.

Тебе бы замполитом в армию, тоскливо подумала Маська, все-то ты знаешь, что и как кому нужно.

- Я партитуру читала. Андрей прислал.

- Другого времени не нашлось? Слушай, ну я же беспокоюсь. Видуха у тебя – хоть закапывай.

- Спасибочки, - буркнула она. – Возьми совочек и закопай. В песочнице. И из леечки полей. Может, цветочки вырастут.

- Мася, тебе поругаться хочется?

- Мне хочется спать, ясно?

Тут перед ними нарисовался тот самый крендель из вагона, попутчик, которому она непонятно с какого перепуга вывалила всю свою персональную помойку. Нашел место, чтобы тупить в телефон. Стало неловко, и она съежилась, втянув голову в воротник, как черепаха.

Так, девушка, забей. Он уже обо всем забыл. И ты забудешь. Вывалила – значит, было нужно.

Пискнул Володькин телефон: подъехало такси.

- Маська, шевелись, у нас три минуты, а то еще за ожидание придется платить.

Учитывая, что вагон их был в самом хвосте, платить пришлось бы, даже побеги они бегом. Вот это бессмысленное крохоборство ее доконало.

- Володь, не обижайся, я к себе поеду. Так что иди, не жди меня. Я на метро.

- Что за дела? – он резко остановился, и чемодан по инерции чуть не подбил его под колени.

- Послушай, я очень устала, - это было правдой, но звучало как вранье. – Хочу спокойно выспаться. Вот прямо сейчас приеду и лягу спать.

- А я, значит, тебе мешаю? Ну ладно, - поколебавшись, Володька поцеловал ее в лоб. – Хорошо, вечером приезжай.

- Я позвоню, - неопределенно пообещала Маська.

Странно, когда Володька, припустив рысью, скрылся из виду, она почувствовала едва ли не облегчение. И поняла, что устала не только физически, но, в первую очередь, морально.

То, что родителей ее драгоценный жених побаивается, Маська заметила в первый же день в Милославском. Самоуверенности в нем резко поубавилось, да еще и за ней следил в оба глаза, чтобы случайно не ляпнула или не сделала чего-нибудь крамольного. Не говоря уже о том, что они сами не спускали с нее изучающего взгляда. Ни одного недоброго слова в адрес будущей невестки не прозвучало, но она и так поняла, что пришлась не ко двору.

Володькин отец когда-то был питерским чиновником из высшей лиги, но проштрафился и отправился рулить крохотным райцентром в Рязанской области. Мать не работала, крепко вжившись в роль местечковой первой леди. Дешевый снобизм и высокомерие из них так и сочились.

Неудивительно, что за неделю суп Маськиных мыслей и эмоций дошел до кипения и хлынул из-под крышки на попутчика, который на свою беду решил с ней поболтать. Хозяйки знают: что убежало на плиту, обратно в кастрюлю не вернешь. Остается только хватать тряпку и заниматься ликвидацией последствий.

***

Поскольку чемодан они брали с собой один на двоих, распаковывать было нечего: домой Маська приехала с дамской сумкой через плечо. Обошла квартиру, открыла везде форточки.

Сделав предложение, Володька настоял, чтобы она переехала к нему, поскольку его квартира больше и удобнее расположена. Маськину, по его мнению, нужно было сдать. Вообще-то она никогда не скандалила, но могла быть очень упрямой. Сказала, как отрезала: подумаю об этом после свадьбы. Приезжала раз в две недели проверить, все ли в порядке.

Хотелось не только спать, но и есть – в поезде позавтракать не успели. Холодильник был пуст и отключен, не в магазин же идти. Заказала пиццу, поставила чайник. И снова вспомнился тот день, когда Володька предложил ей выйти за него.

***

Сногсшибательную новость певуны восприняли явно не так, как он ожидал. Отношения свои они с Маськой не афишировали, приходили и уходили не вместе. Поэтому на первый план вышло удивление, смешанное с недоумением. Да и подано было так, что захотелось врезать кое-кому букетом по физии. Утром все было криво, наверно, решил исправить, но получилось еще хуже. Как будто осчастливил. Одумалась она, видали!

- Чего, серьезно, что ли? – не поверил Сережа.

Алла с Андреем переглянулись и сдержанно поздравили. Только Ирочка издала какой-то восторженный визг.

Вытащив из кармана бархатную коробочку, Володька взял совершенно растерявшуюся Маську за руку и надел ей на палец кольцо, после чего звучно, с оттяжкой, поцеловал.

Репетиция на этом и правда закончилась. Выпили шампанского и разошлись. Обычно она ездила домой на метро, но Володька притащил ее к машине и открыл дверь.

- Прошу, леди. Ну что, в ресторан?

Маська почувствовала себя абсолютно выпотрошенной.

- Володь, давай завтра. Я не одета, и вообще…

- Ну как скажешь. Тогда ко мне.

Она положила букет на заднее сиденье, села спереди, пристегнулась.

- Без обид, зачем тебе понадобился этот цирк?

- В смысле? – Володька завел двигатель и повернулся к ней.

- Вот это вот все. Объявление.

- Мась, что не так? Ты сама говорила, хор для тебя – это прямо как ребенок. Выходит, мы все как одна семья. Тем более реальной семьи у тебя нет.

- Спасибо, что напомнил. Даже если и семья, замуж я выхожу все-таки за тебя. Поэтому предпочла бы все это… тет-а-тет.

- Тет-а-тет было утром, - надулся Володька. – Тогда тоже оказалось все не так, я же видел. Решил исправить – опять мимо. Тебе не угодишь. Если не хочешь, так и скажи, пока еще не поздно.

Сейчас Маська отчетливо вспомнила то кольнувшее иголочкой искушение - сказать «не хочу». И как испугалась этого. И подумала: да что же я за дура такая, какого говна-пирога мне еще надо? Я люблю его, он любит меня, у нас все хорошо, так какого черта?

Испугалась, погладила его по колену и сказала:

- Хочу.

***

Интересно, подумала Маська, вымыв тарелку, почему всегда так получается? Если есть пиццу вдвоем, ее как-то мало, а если в одни ворота, то последний кусок обязательно окажется лишним.

Она легла на диван, укрылась пледом, но сон, который до этого тяжело висел на веках, вдруг куда-то испарился. Лежала и сквозь дремоту, зыбко, размазанно, вспоминала все то, о чем рассказывала в поезде попутчику.

«Если вам что-то не дает покоя, стоит задуматься», - сказал он.

А еще лучше – решить, чего именно хочешь. Отменить свадьбу, расстаться?

Н-нет…

Скорее, разобраться, что беспокоит. Что мешает радоваться и чувствовать себя счастливой.

А может, все дело в том, Масечка, что нельзя чувствовать себя счастливой? Можно просто быть ею или не быть.

Хорошо, тогда что мешать быть счастливой?

А это уже был интересный вопрос. Вот только ответить на него она не могла. Пока не могла. Поэтому пыталась размотать все с начала. Нет, не те три года, когда Володька видел в ней только коллегу и руководителя, там-то как раз все было предельно ясно. Она его любила, а он ее не замечал. Но вот как вышло, что все-таки заметил?

Маська спросила его об этом где-то месяца через полтора, и он ответил, открытым текстом. Немного оцарапало, но новостью не стало, потому что примерно так себе все и представляла. Хотя одно дело представлять, а другое – реально услышать от любимого мужчины, который только что довел тебя до вспышки сверхновой.

- Понимаешь, Мась, - сказал он, положив руку ей на грудь и рисуя под ней мизинцем смайлики, - иногда смотришь на женщину и точно знаешь, трахнул бы ее или нет. А некоторых в этом плане вообще не оцениваешь. Вот и с тобой так было. Просто девушка из параллельной вселенной. Ты ведь не идешь по улице, прикидывая, как сорока-ворона: этому бы дала, а этому бы не дала.

- Ну вообще-то и другие эмоции бывают, - почему-то обиделась она, хотя в этой тональности действительно думала далеко не обо всех мужчинах. Скорее, мало о ком. – Не только «хочу – не хочу».

- Бывают, - кивнул Володька. – Симпатия, например. Ты была мне симпатична, но это не означало, что я тебя хотел. Даже в теории.

- И что же изменилось? Ведь не из симпатии ты меня на свидание пригласил через три года знакомства?

- Нет, конечно. У вас такого не было в школе, что мальчик влюбился в девочку, а другие заметили и подумали: наверно, в ней что-то есть, и стала девочка суперпопулярной? Когда Сингх на тебя пялился три дня подряд и закидывал цветами, я словно другими глазами посмотрел. Надо же, а Маська-то, оказывается, миленькая. И ножки, и сиськи, и попа. Да и в целом ничего. А дай-ка я ее позову куда-нибудь.

- То есть когда на меня обратил внимание другой мужчина, моя вдувабельность сразу подскочила до небес? – хмыкнула она.

- Ну… как-то так, да, - не стал спорить Володька. – Не буду врать, что пригласил тебя с целью поговорить о высоком. Если честно, рассчитывал на секс в тот же вечер.

- Надо же, какой облом получился, целых два лишних свидания. Скажи, а ты правда не догадывался, что я… что ты мне нравишься?

Он забавно выпятил губу и дернул плечом.

- Нет, Мась, не догадывался. Ты это тщательно скрывала. Хотя даже если бы вешалась на шею, вряд ли помогло бы. Извини, если тебе неприятно, но это правда. И все-таки лучше поздно, чем никогда, разве нет?

Маська тогда подумала, что все хорошо вовремя. Ложка к обеду, яичко к пасхальному дню и так далее. Но озвучивать не стала. Она уже поняла, что с Володькой – как на минном поле. Аккуратнее надо быть, под ноги смотреть, миноискателем щупать, иначе бабах – и в небеса. И никакой гарантии, что небеса будут означать оргазм.

Поняла – и все же ляпнула:

- То есть у нас с тобой – чисто потрахаться?

- Ну, не знаю, как для тебя, а для меня нет, - усмехнулся он и уточнил: - Уже нет.

- Для меня тоже, - Маська спрятала лицо куда-то ему под мышку. – Я…

- Мась, не говори того, о чем потом пожалеешь, - Володька провел пальцем по ее позвоночнику.

- Почему пожалею? Я… - и словно в воду ухнула: - Я тебя люблю. Вот.

- Я тебя тоже, - ответил он.

Совершенно спокойно. Ни удивления, ни радости, ничего такого. Правда, это Маська сообразила уже потом, а тогда сначала накатило бешеным восторгом, а потом стало не до разговоров – вообще ни до чего. И осталось в сухом осадке только то, что он ее тоже любит. Не все ли равно, как и при каких обстоятельствах это было сказано, главное - сам факт.

Если подумать, в их отношениях ее постоянно что-то царапало. Не сильно, слегка. Есть у певцов такое понятие – позиционная фальшь. Вроде интонационно в ноту попал, но из-за неправильной вокальной техники не точно в яблочко, а где-то рядом. Кто-то вообще не услышит и не поймет, а кому-то наждачкой по ушам. Нет, Володька не фальшивил – если только во время пения иногда. Наоборот, вел себя с ней со стопроцентной прямотой, нисколько не задумываясь, что ее это может задевать. Даже где-то демонстративно: да, я вот такой.

Маська объясняла себе эти царапки тем, что безответная любовь отобрала у нее розовые очки. Не будь этих трех лет, сейчас бы она не замечала Володькиных недостатков, как бывает на стадии волшебной влюбленности, когда любой… ну почти любой баг идет за фичу. Ну а поскольку назад время отмотать нельзя, значит, она должна принимать его таким как есть, со всеми багами.

Но вот сейчас, думая об этом, Маська сообразила, что слово «должна» тут как-то неуместно. Никто никому ничего не должен. Либо принимаешь человека со всеми потрохами, без каких-либо условий и усилий, либо нет. Сознательно принимаешь - не заставляя себя это делать.

Борис

- Мог бы и правда предупредить.

Оторвав взгляд от той самой скамейки, Борис обернулся. Катя стояла на пороге, туго, до писка, завернутая в голубое шелковое кимоно.

- Зачем?

Поставив кружку в раковину, он сел на диванчик у стола, словно приглашая ее присоединиться.

- Чтобы не казалось, будто меня хотят поймать с поличным.

Странное дело. Если б не ночной разговор в поезде, он бы сейчас, наверно, почувствовал себя виноватым. Но нет. Кажется, не осталось больше ничего. Месяц не виделись, но сейчас даже банального желания не было, хотя и скучал по ней. Только все та же мутная усталость и намерение покончить со всем. Навсегда.

- Кать, давай поговорим.

- Мне надо на работу.

- Твоя работа в лес не убежит. Без тебя обойдутся.

У Кати был небольшой цветочный магазинчик с двумя флористками. Десять лет назад она сама работала в нем, там и познакомились, когда Борис пришел за цветами для кого-то. Потом он выкупил магазин для нее, узнав, что хозяйка решила уехать в другой город.

- Хорошо.

Она села на стул, на самый краешек, как птица на жердочку, готовая в любой момент сорваться и улететь. Бросила на него короткий косой взгляд, уставилась себе на колени.

- Скажи мне одну вещь. Только честно. Я не спрашиваю, чего тебе не хватало тогда. Это уже не имеет значения. Зачем ты вернулась?

Катя долго молчала, он ждал, не торопил. Потом вздохнула тяжело, как будто приняла непростое решение.

- Ладно, Борь, ты прав, все это уже бессмысленно. Мы попытались, у нас не вышло. Надо иметь мужество это признать.

- Неожиданно…

Он готовился к чему-то тяжелому. К кровопролитной битве. К тому, что Катя будет упираться, отмалчиваться, огрызаться. Но только не к этому тоскливо-обреченному заключению, похожему на строчку в свидетельстве о смерти.

- Чего мне не хватало? Ума, в первую очередь. Но это я сейчас понимаю. А тогда… наверно, перчику. Уж больно у нас все было гладко, предсказуемо.

- Захотелось острых ощущений? – с горечью усмехнулся Борис.

- Не знаю. Может быть. Это правда было… как наваждение. Он приходил, покупал цветы. И каждый раз одну розу для меня. Ничего не говорил. Просто отдавал ее мне и уходил.

- Надо же, какая романтика.

Не было уже ни злости, ни обиды. Только муть на дне, черная, как деготь, едкая, как желчь. Жгла и заставляла язвить. Но Катя словно не замечала. Смотрела куда-то сквозь плитку на полу и говорила, тихо, монотонно.

- Я поймала себя на том, что жду его. Отбивалась от этих мыслей, как могла.

- Но не смогла. И долго это продолжалось – твоя великая борьба с собой?

- Месяца три. Я не оправдываюсь. Все, что я сделала, прилетело ко мне обратно.

- С чего вдруг? – возмутился Борис. – Я тебе не изменял.

- Я не об этом, - Катя покачала головой, морщась, как от боли. – Тогда… я вообще не думала о том, что будет дальше. Как затмение. Как последний день жизни.

- Кать, я сказал, теперь это неважно, что там такое было – романтика или сучьи хотелки. Все уже случилось. Во всех смыслах этого слова. Я хочу знать, зачем ты умоляла тебя простить. Зачем пришла тогда ночью.

- Ты ведь все равно не поверишь, - ее голос был похож на тусклый свет ноябрьского дня, сочащийся сквозь немытое несколько лет окно.

- Если не будешь врать, то попытаюсь. Тем более врать смысла уже нет, ты сама сказала.

- Я сразу же поняла, что натворила. Как облажалась. Ехала домой и думала: никогда больше. Ни за что. Забуду, как страшный сон. Ничего в этом не было хорошего. Совсем ничего. Лишь бы ты не узнал. Но ты увидел, а врать я не смогла. Мать потом ругала: дура, никогда нельзя признаваться, даже если под мужиком поймали. А я не смогла. И… можешь не верить… понимаю, что трудно поверить. Но я все равно тебя любила. Даже, может, сильнее, чем раньше.

- Или тебе так казалось, - Борис с трудом проглотил тугой комок в горле. – Потому что потеряла. Банально – что имеем, не храним... Знаешь, почему не верю? Потому что я через себя перешагнул, простил, постарался забыть. Да, не очень получалось, потому что трудно забыть. И все-таки простил. А ты…

- А я себя не простила, - всхлипнула Катя. – Потому что все равно уже было не так. Как мы ни старались. Думаешь, я не понимала, что все убила, своими руками?

- Вот в этом и была твоя ошибка. Вторая ошибка, Катя. Первую исправить было нельзя. Тот домик рухнул. Но мы могли построить новый. Не такой красивый и уютный, но вполне пригодный для жилья. Потому что я тоже тебя еще любил. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Катя, я сделал все, что мог. А ты цеплялась за прошлое, жрала себя и гробила то, что еще оставалось. И теперь уже не осталось ничего. Знаешь…

Борис встал, подошел к ней, положил руки на плечи, посмотрел в полные слез глаза.

- Я винил себя. Думал, чем-то разочаровал тебя. Слишком много работал, уделял тебе мало внимания. Или что-то было не так в постели. Подожди, - он остановил жестом ее попытку возразить. – Не бывает, чтобы без причины. Если бы тебя все устраивало, не потянуло бы на… наваждения. Да так, что не смогла вовремя затормозить. Но сейчас… Я могу винить себя лишь в том, что не смог сказать «нет». Что держался за этот брак, даже когда стало ясно: ничего не вышло. Надо было разойтись если не сразу, то хотя бы год назад. А мы мучили друг друга, притворялись перед родителями, перед друзьями. Твой отец давно понял, что у нас все плохо.

Он вдруг снова вспомнил ту девчонку в поезде. И как подумал утром, когда увидел ее с женихом: если не разберется, значит, сама себе злобная буратина. А сам-то он кто тогда?

- Я завидую тем людям, которые умеют вовремя поставить точку.

- Я тоже, Борь, - она потянулась к нему, как будто хотела поцеловать, но остановилась на полпути. – Давай решим все это сегодня.

- Мне кажется, мы уже решили, - Борис обнял ее, погладил по волосам. – Этим разговором. Спасибо, Катя.  

- Можно тебя попросить? – она отвела взгляд. – Дай мне время спокойно собраться. И найти квартиру. Не хочу к родителям.

- Тебя никто не гонит. Живи сколько надо. Если что, я пока побуду на даче.

- Да ты что? - Катя встала, дотронулась до его плеча. – Как ты оттуда на работу будешь ездить? Я постараюсь побыстрее. Разведемся в загсе, без суда?

- Конечно. Подай сама заявление через интернет. А сейчас извини, я лягу. Ночь не спал.

Он ушел в гостиную на диван и уснул, кажется, раньше, чем коснулся головой подушки.

***

Когда настраиваешься на войну, а противник вдруг выходит навстречу с белым флагом, это обескураживает. Победы тут не могло быть по определению, скорее, ничья, но Борис чувствовал себя проигравшим.

По жизни – проигравшим.

Стоило встать на паузу и обдумать, как жить дальше. Сделать это, находясь под одной крышей с почти уже бывшей женой, было проблематично. Новое жилье она себе нашла, но освобождалась квартира только через неделю. Поэтому, закончив все дела с кирпичным клиентом, Борис все-таки собрался и поехал на дачу в Кирилловку. Затарился по пути продуктами и всем необходимым, чтобы не возвращаться, пока Катя не переедет.

Конечно, назвать дачей доставшуюся от деда развалюху в ста пятидесяти километрах от Питера можно было с большой натяжкой. В этой деревне уже лет тридцать не водилось постоянных жителей, только приезжающие отдохнуть от цивилизации бирюки-отшельники. Борис наведывался в Кирилловку раз в год – посмотреть, все ли в порядке с ненужным имуществом. Не сгорел ли домик, не рухнул ли под тяжестью снега. Лет пять пытался его продать, но желающих не находилось. И вот вдруг пригодился.

Обогнув Волхов по окраине, Борис проехал еще километров двадцать по разбитому шоссе и свернул на грунтовку, ведущую к деревне. Дом деда Филиппа стоял на отшибе, у самого леса. Сентябрь еще толком не вошел в свои права, но деревья уже тронуло желтым и красным. Границы участка обозначали жердины, положенные на рогульки. Опустив одну из них, Борис загнал машину на заросшую бурьяном лужайку.

Открыл дом, включил электричество, растопил печь. Обошел все вокруг, осмотрел, поздоровался с соседями, принес воды из колодца. Все, можно жить. Хоть и любил он комфорт, в целом был неприхотлив. Главное - чтобы тепло и сухо, ну и пожевать чего-нибудь.

Вечером пришли тоска и соседская собака. Борис сидел на веранде в скрипучем кресле с кружкой глинтвейна, закутавшись в плед и глядя на звезды. Собака молча лежала у его ног и думала о своем.

Он уехал, потому что не мог находиться рядом с Катей. Если бы они разошлись со скандалом, ненавидя друг друга, было бы намного проще. Развод «по-хорошему» - это мина-ловушка. Особенно если оставаться в одном доме. Потому что сложно избежать сожалений и сомнений в правильности принятого решения. Потому что все как бы намекает: мы ведь можем разговаривать мирно и договариваться, мы понимаем друг друга – как в то время, когда любили. А может, все это еще не до конца ушло?

Здравый смысл говорил, что вернуть ничего уже нельзя, но память и тело отказывались верить. Ночами Борис лежал на диване – и думал о Кате. О том, как все между ними только начиналось. Как встречались, занимались любовью.

Он хотел ее. И она была рядом. Всего несколько шагов между гостиной и спальней. Как-то раз он встал, прошел эти несколько шагов, остановился, держась за ручку двери… и вернулся обратно. А на следующий день уехал на дачу.

***

Борис понимал, что это последний всплеск. Надо просто перетерпеть, переломаться. Он мог, конечно, вернуться в город, окунуться с головой в работу, чтобы отвлечься от этих мыслей. Пожить неделю у родителей или снять номер в гостинице. Но… лучше было держаться от Кати подальше. В самом буквальном смысле – на расстоянии. Потому что поддайся они сейчас соблазну попробовать еще раз – и увязнут в этом болоте навсегда.

День шел за днем - совершенно одинаковые, отличные друг от друга только солнцем или дождем. Когда моросило или лило, сидел у печки, читая сваленные в тумбочку детские книги полувековой давности. Они пахли старой бумагой, так сладко и так тревожно.

Чтоб к веселой репке
По ночам не лазал,
Он веревкой крепко
За ногу привязан.
Он все охал: ох да ох.
Ох, пролаза он – горох*.

Когда вылезало солнце, звал соседскую собаку и шел в лес, далеко-далеко в шелестящую листьями тишину. Под ноги бросались грибы, пытаясь покончить жизнь самоубийством. Он приносил их домой и жарил с картошкой на дореволюционной чугунной сковороде. А вечером пил чай из латунного тульского самовара с медалями.

Сидя на веранде, глубоко за полночь, Борис разматывал свою жизнь, как кошка клубок. Жизнь счастливчика Лаки, которого при рождении поцеловала в попу фея удачи. Вот только поцелуй, как выяснилось, имел короткий гарантийный срок.

Родился Борис в Женеве, где работал отец – сотрудник консульства. В Питер приехал в возрасте пяти лет, зная, помимо русского, еще три языка: английский и французский свободно, немецкий сносно. Учился в английской спецшколе, последние два года в экономическом классе. Окончил с золотой медалью и поступил на бюджет в Академию госслужбы. Занимался плаванием и вольной борьбой, немного рисовал.

Модельным красавцем Борис не был, но девушки от него млели, подтверждая тезис, что самый сексуальный орган мужчины – это мозг. Барышни в Академии учились непростые, а он выбрал, как говорил его отец, Элизу Дулиттл**. Катя, жившая с родителями в окраинных гарнизонах, сменившая штук пять школ-интернатов, действительно не могла похвастаться хорошим образованием, но вряд ли кто-то назвал бы ее глупой или невоспитанной.

Работать помощником арбитражного управляющего он начал еще на последних курсах, сразу с приличной зарплатой. Финансовых проблем у него вообще никогда не было, возможно, благодаря умеренным запросам. Квартира в центре досталась по наследству от бабушки. И в то же время Борис вовсе не был избалованным мажорчиком, на которого с неба валились пироги, только успевай разевать рот. Впахивал будь здоров, и в школе, и в Академии, и на работе.

Все в его жизни складывалось удачно. Так удачно, что рано или поздно эта звездная дорога должна была закончиться. Хотя бы уже только потому, что иначе не бывает.

_________________

*Стихотворение из книги 70-х годов прошлого века. Автора нагуглить не удалось

**Элиза Дулиттл - героиня пьесы Бернарда Шоу "Пигмалион", цветочница

Иветта

К Володьке Маська так и не поехала. Позвонила вечером и сказала, что плохо себя чувствует.

- Давление ниже плинтуса, извини. Штормит. Лежу.

- Мась, может, тебе врача вызвать? – спросил он с беспокойством.

- Володь, ну какого врача? Устала, вот и все. Завтра все в порядке будет. Приеду на репетицию.

- Ну как какого врача? – Володька хмыкнул в трубку. – Сексотравматолога. Говорят, если хорошо потрахаться, давление поднимется.

Ее и раньше коробило от его плоских шуток на тему секса, а сейчас и подавно оказалось мимо кассы.

- Володь, входящий колотится, - соврала она. – До завтра.

Днем ей все-таки удалось поспать, и хотя голова была немного неродная, чувствовала Маська себя вполне сносно. Просто не хотелось никуда ехать.

Давай уже честно, Масяня, просто не хочется видеть любезного жениха.

Ну… возможно. Все-таки целую неделю рядом, двадцать четыре часа в сутки. С непривычки нелегко. Надо отдохнуть.

Блин, а замуж как?

Ну там все-таки не круглосуточно, у него работа есть. Да и привыкну. Это же первый раз так плотно.

Отмахнувшись от внутреннего голоса, Маська включила ноутбук, открыла нотную программу и принялась расписывать Чеснокова на шесть партий. Уже через несколько минут выяснилось: задачка не для первоклассников. Мало того что сам исходник непростой, так еще и Пал Григорьич над ним неплохо поработал.

Это было как собирать пазл, и кусочки ни за что не хотели становиться на правильные места. Модуляции в смежные тональности связывали руки. Шестиглавые аккорды пыхали диссонансом, как змей-горыныч пламенем. Маська злилась, стирала, начинала заново.

Конечно, она могла сесть за пианино и банально добиться желаемого перебором. Но это в ее понимании было как у Остапа Бендера: «низкий сорт, нечистая работа». Пианино мешало ей слышать хоровой звук. Да и вообще она с ним не дружила. С тех пор, как ее запороли на вступительном экзамене в музыкалку.

Бабушка, школьная учительница пения, сама готовившая Маську к поступлению, пошла разбираться.

Девочка умненькая, сказали ей, с отличным слухом, но не пианистка, сразу видно. Пойдете на хоровое?

Петь Маське нравилось. Как потом выяснилось, сыграла она на экзамене на троечку, а спела на пять с плюсом. Так что на хор пошла с удовольствием, а фоно с тех пор невзлюбила, хотя на пятерку и вытягивала - исключительно на упертости и работоспособности как у киборга.

Любопытно, что Володька тоже к инструменту почти не подходил, лишь изредка наигрывал какие-нибудь импровизации.

Знаешь, Мась, говорил он, может, это болезненные амбиции, но когда понял, что руку до конца не восстановить, желание играть исчезло абсолютно. А до этого мог по десять часов в день за роялем проводить, и даже больше.

Ну ладно профессионально, не могла взять в толк Маська, а для собственного удовольствия?

Мне это больше не доставляет удовольствия, отрезал он, всем своим видом дав понять, что тема закрыта.

***

Мучить партитуру Маська закончила в четвертом часу утра. Просмотрела еще раз с самого начала – годится. Хотя обычно она так не делала. Приносила исходник, и если его одобряли большинством голосом, занималась обработкой. И почему в этот раз поступила по-другому, не могла сказать.

Произведение сложное, да еще и церковное. Немного жутковатое, продирающее до печенок. С ней оно совпало по всяким внутренним частотам, а вот зайдет ли остальным? Если певцам не нравится то, что они поют, ничего хорошего не выйдет, это правило. Ладно еще одному, ну двум, но если возражали уже трое, Маська откладывала ноты в сторону, даже если сама была очарована.

Так, Андрюша с Аллой точно будут за, Маська третья, а как воспримут другие? Для Сережи сложновато, для Ирочки тоже, к тому же той больше нравилось «веселенькое». Они вообще были в хоре самыми слабыми с точки зрения техники и слуха, зато с хорошими голосами, поэтому Маська, расписывая партитуру, кидала все сложные ходы Андрею и себе. Оставался Володька. Его партия была как раз несложной, но и он не любил «мрачняк».

По большому счету, хорик хоть и выступал профессионально, за деньги, пели в нем, кроме них с Володькой, любители с музыкальной школой за плечами, да еще и не хоровики изначально: Ирочка -  гитаристка, Андрей - скрипач, Сережа – ударник. Только Алла училась на хоровом отделении, хотя и не закончила. Ноты она читала слабовато, зато была прекрасной слухачкой - не абсолютницей, но с голоса или инструмента снимала мелодию стопроцентно. Один раз услышала – больше уже не ошибется. Ну а сопрано у нее было и вовсе волшебное – чистейшая колоратура, причем не холодная, как это часто бывает, а мягкая и теплая. Воистину ангельский голос.

Несмотря на почти четырехлетнее знакомство, она оставалась загадкой. Знала Маська об Алле не больше, чем когда только пришла в хор к Макару. Самые скупые факты.

Родом та была откуда-то с Кубани, исполнилось ей двадцать пять. Заочно окончила журфак, писала статьи для журналов и интернет-порталов, пела в церковном хоре. Вот, пожалуй, и все. Нереальной красоты синеглазая шатенка, высокая и болезненно хрупкая. Правда, красота эта была видна лишь на концертах, когда Алла надевала открытое платье, распускала волосы и делала макияж. В повседневности не красилась, носила пучок и какие-то страшные бабушачьи юбки до пят. Как будто сознательно старалась выглядеть понепригляднее.

Все знали, что Андрюша давно в нее влюблен. Они пели в одной церкви, именно Андрей привел ее когда-то к Макару. Его отношение – трепетное, заботливое, какое-то рыцарское, что ли – тронуло бы кого угодно. Но Алла воспринимала его лишь как друга. Очень тепло, с большой симпатией, но не более того. Маське подобное казалось странным, однако она списывала все на какие-то церковные заморочки и вникать в это не хотела.

Ее собственное знакомство с церковью вышло не самым приятным, поэтому она хоть и верила в бога, но от организации этой старалась держаться подальше.

***

До вечера Маська была свободна, как птица, поэтому поехала на Острова. Наверно, так давно уже никто не говорил, но ей нравился этот отголосок Серебряного века. Больше других она любила Елагин, где часто гуляла. Бродила по дорожкам, сидела на скамейках, ела вредную еду из ларьков. А еще кормила белок, которые доверчиво подбегали вплотную, становились на задние лапы и цеплялись коготками за протянутую с орехом ладонь.

На буднях в парке было немноголюдно. Вроде, и в одиночестве, но и не в пустынной глухомани. Пройдя весь остров до самого мыса, Маська полюбовалась на газпромовский Мордор и нашла свободную скамейку. Села, закрыла глаза, подставила лицо бледному сентябрьскому солнцу.

Как так может получиться, спрашивала она себя, что тебя одновременно тянет к человеку и отталкивает от него? Хочется быть с ним – и… не хочется?

Она вспомнила то ощущение себя аккуратно разорванным по сгибу листом бумаги, которое испытала в самолете, когда Володька пригласил ее на свидание. Согласиться – или послать подальше? Тогда она согласилась, сказав себе, что надо закрыть гештальт. Не пойдет – в любой момент можно все закончить.

А в результате у нее на пальце кольцо, и через три недели свадьба. Все как у больших – дворец бракосочетаний, лимузин, ресторан и свадебное путешествие в Египет. И полный раздрай на душе.

Не по себе ей стало еще в тот момент, когда Володька сделал предложение. Но после знакомства с его родителями, точнее, после ночного разговора в поезде, кажется, все пошло в разнос. Подозрение, что она делает ошибку, сначала бледное и прозрачное, становилось все более отчетливым. И все же от одной мысли о том, чтобы отменить свадьбу, накатывала паника и дурнота.

Время еще есть, говорила она себе. Время есть.

Но оно идет очень быстро.

Посмотрев на часы, Маська тут же в этом убедилась. Загулялась, задумалась – и не заметила, как прошло три часа. Домой она уже не успевала, да и на репетицию – впритык. Хорошо хоть сохранила файл с нотами в облако. Перейдя на Выборгскую сторону, зашла в ближайший копи-центр и уломала девочку-администратора распечатать оттуда, а не с флешки.

Певуны уже собрались и что-то лениво обсуждали – наверно, делились событиями отпуска. В предыдущие годы они уходили все вместе в августе, на месяц, а тут из-за предстоящей свадьбы разделили на две части. Маська зацепила взглядом новую Ирочкину прическу, серебряное колечко в Сережином ухе и то, что Алла какая-то бледная, с синяками под глазами.

Володька сдержанно чмокнул Маську в щеку, поинтересовался самочувствием и дернул подбородком в сторону файлика с нотами:

- Это то самое, новое? Будем смотреть?

Не успела Маська раздать всем по экземпляру, как прилетело недоумевающее Ирочкино:

- Мась, а мы что, это вот уже прямо точно поем?

- Почему? – не поняла она.

- Ну тут шесть голосов. Ты уже расписала?

- Расписала. Но это еще ничего не значит, сейчас попробуем, как пойдет. Пять минут даю пробежать глазами.

- Какая-то хрень! – безапелляционно заявил Володька, не дойдя даже до конца первой страницы. – Бормотуха занудная. Как «Капитал» Маркса. Там засыпаешь на втором абзаце, а здесь на пятом такте.

- Мне тоже… не очень, - осторожно поддержала Ирочка.

Андрюшу можно было не спрашивать, Алла показала большой палец. Решающий голос, как ни странно, оказался за Сережей.

- А по-моему, неплохо, - прогудел он, таращась в партитуру.

Ну еще бы не неплохо, хмыкнула Маська, если я твоему профундо такой сабвуфер расписала, что сплошной оргазм от вибраций. Особенно когда идет разлет с Алкой почти в пять октав.

Покрасоваться Сережка любил, что уж тут. Маське он напоминал таксу. Нет, не внешностью. Басы-октависты обычно дюжие мужичины, а Сережа был невысоким и изящным, с ботинками тридцать восьмого размера, в сорок пять лет издали выглядел юношей. Никто бы не подумал, что он военный летчик-испытатель, подполковник на пенсии, отец троих дочерей и дедушка двухлетнего внука. Моложавый красивый мужчина. Но как только он начинал говорить, а тем паче петь… Таксы тоже маленькие миленькие собачки, от лая которых приседают на попу волкодавы.

Будь Сережа настоящим профессионалом, ему бы цены не было. Он умел петь даже на ложных связках, издавая ультра-низкий гул-подголосок. Но возиться с ним приходилось…

- Четверо против двоих, - подвела итоги Маська. – Значит, попробуем.

Конечно, могло просто не лечь на голоса, такое тоже случалось. Но чтобы узнать, надо было пропеть.

Они начали – медленно, прощупывая каждый звук, и Маська вдруг поняла, что это такое, когда щемит сердце. Нет, не болит. Давит в груди, и трудно дышать.

Володька сидел, положив ногу на ногу, и пел со скучающей миной – ну черт с вами, куда деваться. Маська смотрела в ноты, отмечала рукой ритм, но видела его боковым зрением. А потом заметила слезы в глазах Аллы, но та уже тряхнула головой и остановилась:

- Мась, вот тут что-то не то, на «нашего». Кривой аккорд получается.

- Ну-ка все по очереди свои ноты берите и держите.

Да, аккорд действительно получился кривой. В теории – напряженный, диссонирующий, требующий разрешения, а на практике - просто фальшивый. Ну что ж, бывает. Пришлось в этом месте сдвоить ноты у тенора и сопрано. Не трагедия.

- Мась, вот объясни, - поморщился Володька, - зачем это вообще нужно?

- Что именно? – напряглась она.

- Зачем ты каждый раз мучаешься и пишешь эти несчастные дивизи? Серега поет октаву, зачем ему отдельная партия? Ира тоже вполне может петь унисон с тобой. К чему все так искусственно усложнять?

Если дело касалось работы, в Маське легко просыпался тигр, и ей с большим трудом удавалось сдерживать его в клетке.

- А я уже объясняла, Володечка, только кто-то не слушал, - сказала она ласково. -  Когда мы остались вшестером, тогда и объясняла.

Борис

Через неделю Катя прислала сообщение: переехала, вещи забрала, ключи отдаст, когда встретятся в загсе.

Можно было возвращаться в город, но Борис не торопился. Войти в пустую квартиру, где ее больше нет и не будет, – словно вернуться в тот день три года назад, когда жизнь рухнула. Прожить его заново. Он понимал, что рано или поздно придется, но… пока был к этому еще не готов.

Да и в целом не готов был вернуться к привычному ритму жизни. Та усталость, которую испытывал на заводе, никуда не делась. Последние годы, пытаясь отвлечься, вкалывал, как проклятый. Его работа сама по себе была нервной и выматывающей, а он еще и делал ее так, словно от результатов зависело существование человечества.

Кризис-менеджера, а тем более решалу, зовут, если все другие способы не помогли. Если выбор однозначный: либо вытянуть, либо закрыться с большими убытками. В качестве бонусов – обанкротиться, присесть, обнаружить себя на дне Невы в бочке с цементом или размазанным по салону машины в виде рваных фрагментов.

Каждый раз приходилось выворачиваться наизнанку, изучать миллионы бумажек, движение денежных потоков до последней копейки, мысленно прорабатывать десятки вариантов, пробовать, откидывать, комбинировать. А еще – вести бесконечные переговоры. Бизнес – это связи. Чем крупнее бизнес – тем они сложнее и запутаннее. Поработав вот так несколько лет, Борис вполне мог бы пойти куда-нибудь в спецслужбы – переговорщиком с террористами.

У его коллег бывали провалы. У него – ни разу. Ну если, конечно, не считать тот случай, когда директор завода подумал, что он и сам с усам, и отправил предложенный вариант решения проблемы в топку. А через месяц его образцово-показательно расстреляли со всей семьей. Чтобы другим неповадно было. Нет, Борис к этому никакого отношения не имел, хотя по ходу парохода контактировать с криминалом приходилось. Только руками развел: ну блин, я предупреждал.

По большому счету, он мог прожить годик где-нибудь на Бали, вообще не работая. Но, скорее всего, заскучал бы уже через пару месяцев. Такой сумасшедший модус входит в плоть и в кровь, порождая зависимость сродни героиновой. Да и выпадать надолго из бизнеса рискованно. Хоть и не могло в нем быть большой конкуренции по определению, но тут как с амурскими тиграми – каждому самцу нужно минимум сто квадратных километров индивидуальной охотничьей территории. Отойти надолго – остаться не у дел. К тому же подрастал хищный молодняк, готовый работать за гроши. Он и сам когда-то был таким – наглым и амбициозным, однако поднялся за счет знаний, соображалки и упертости.

В общем, Борис надумал остаться на даче еще на недельку или даже на две, до назначенного дня развода. Просто дать мути осесть. Все уже случилось, все было решено, теперь оставалось с этим жить.

Он позвонил и написал всем, кому надо было знать, что до конца сентября уходит в отпуск. Съездил в Волхов, закупил продуктов. Починил сломанный насос, чтобы не таскать воду из колодца ведрами. Посмотрел, что еще можно сделать в доме – благо руки правильным концом заточены. Не прям такой уж мастер, но и не офисная плесень, которая гвоздь в стену вбить не может.

Собака уходила только на ночь, утром возвращалась. Борис заглянул к соседу – алкашу Валерке, который жил в Кирилловке девять месяцев в году, а на зиму перебирался к сестре в Волхов.

- Валер, собака твоя у меня прям прописалась.

- Да хрен с ней, - отмахнулся тот. – Дура собака. Забери ее совсем, если хочешь. Мне забот меньше.

- Как ее хоть зовут?

- Мотька.

- Ну что, будешь у меня жить? – спросил Борис собаку, вернувшись к себе.

Та подняла грязную косматую башку, встряхнулась всем своим тощим телом, посмотрела с мировой скорбью.

Да я бы с радостью, чувак, но он же хозяин. Извини. Я буду просто приходить. Не подумай, не за еду. Для компании. Тебе веселее, и мне тоже.

Они все так же ходили в лес. Или в другую сторону – через поля, туда, где в Волхов впадала речка Жубка. Борис садился на обрыв высокого берега, смотрел на медленно текущую воду, которая понемногу, по крупице забирала и уносила прочь его тоску. Мотька лежала рядом, привычно положив морду на вытянутые лапы.

Сентябрь выдался на удивление – теплым, солнечным, тихим. Крутились в голове строчки давно забытых стихотворений, завораживая, умиротворяя. На память Борис не жаловался, но стихи запоминал плохо, только те строки, которые чем-то зацепили, затронули. И все же одно всплыло целиком. Наверно, потому что было о них с Катей

Мы не поймали тень загадочных карет,
Сверкнувших золотом по лицам удивленным,
Лишь на губах остался легкий след,
От смеха горький и от слез соленый.

Позвольте мне во сне присниться Вам,
Сказать, что все прошло, что затянулись раны.
Наверно, затонувшим кораблям
Об этом письма пишут капитаны. 
Я Вам приснюсь простым до немоты,
Мучительно серьезным и спокойным,
И подарю умершие цветы,
Разлитые в стеклянные флаконы.

Вы все поймете и, не пряча взгляд,
Мне улыбнетесь грустно и несмело.
Осенний дождь, как много лет назад,
Сквозь день прочертит золотые стрелы*.

Он думал о том, как хрупко счастье, как легко убить его одним неосторожным шагом. А потом… хоть борись, Борис, хоть не борись, мертвеца не воскресишь. Можно вытащить его из могилы, но это будет зомби.

Не было больше боли, обиды, злости. Только грусть. И робкая надежда, что, может, когда-нибудь ему повезет больше.

***

Ближе к концу второй недели позвонил человек, которому Борис отказать не мог. Тот, кто учил его всем азам – арбитражный управляющий Максим Николаевич, взявший когда-то зеленого студента в помощники. Сейчас он уже не работал по состоянию здоровья, но всегда мог что-нибудь посоветовать. Однако на этот раз помощь понадобилась ему самому.

- Борис, - Максим Николаевич звал его на английский манер, с ударением на первый слог, - у тебя сейчас есть кто-нибудь?

Можно было не уточнять, наставник явно не имел в виду нежные отношения.

- Нет, я в отпуске.

- Далеко?

- Да нет, не особо, - вздохнул Борис, понимая, к чему идет дело.

- А нельзя отпуск как-нибудь… подвинуть? Очень надо. Я бы сам взял, но на диализе много не набегаешь.

- Как срочно? – кому-то другому он бы отказал. Наплел бы, что отдыхает на острове в Тихом океане, откуда заберут не раньше, чем через неделю. Но только не Николаичу.

- Вчера, Борис. Нет, позавчера.

- А что ж так запустили болячку? – поинтересовался ворчливо, уже сдаваясь.

- Надеялись вылечить домашними средствами. Ох уж эти самисебедоктора. Крупный ритейлер, на всех парах идет ко дну.

- Ну вы же знаете, - Борис поморщился, - я больше по производству.

- Не прибедняйся. Я же знаю, что ты универсал. Деньгами не обидят. Это мой хороший друг с компаньоном.

- Ладно, кидайте координаты. Завтра буду в городе. Можете передать, что я предварительно согласился. Но только ради вас, Максим Николаич.

Отложив телефон, Борис подкинул в печку пару полешек и рассмеялся.

Что он там думал про героиновую зависимость? Устал, хотел отдохнуть? А чего ж тогда азарт в попе заиграл, прям ручонки задрожали?

Каждый новый клиент для него был челленджем - вызовом: смогу или не смогу. И хотя легче всего ему работалось с промышленным производством, не отказывался ни от чего. Разумеется, невозможно владеть всей узкоспециализированной информацией в полном объеме, но ему это было и не нужно. Хватало того, что в основных принципах производства и торговли он чувствовал себя как рыба в воде. При этом никогда не соглашался консультировать растущий бизнес – только падающий.

На следующий день Борис отключил все в доме, закрыл и попрощался с собакой. Мотька вздохнула печально, лизнула руку и поплелась к своему хозяину.

Накрапывал дождь, на душе было… странно. Ни весело, ни грустно, ни легко, ни тяжело. И возвращение в пустую квартиру, которого он побаивался, оказалось тоже не таким уж страшным.

Пройдя по всем комнатам, Борис собрал несколько забытых Катей вещей, сложил в пакет, чтобы отдать при встрече. Оставалось самое трудное – увидеться с ней в последний раз, но и это уже пугало гораздо меньше.

***

С первых же дней Борис с головой ушел в работу. Задачка действительно оказалась повышенной сложности, и был соблазн сказать: лучше продать с убытком, чтобы не потерять гораздо больше. Быть может, в иной ситуации он так и сделал бы. В его деле факапом было другое: принять ошибочное решение, а вовсе не неприятное. Но тут свою роль сыграло самолюбие.

Ну как же, Николаич будет думать, что он не справился, пошел по пути наименьшего сопротивления. А в его глазах слабаком выглядеть ну никак не хотелось.

Поэтому Борис сказал прямо: все слишком запущено, принятые меры ситуацию только усложнили, и все-таки шанс есть – будем работать.

Да, с крупной сетью розничной торговли он еще не сталкивался. Но это не имело никакого значения, тем более все провалы были уже выявлены и проанализированы до него. Оставалась, можно сказать, мелочь: разбить большую проблему на много маленьких задач. Его девизом было бессмертное: слона будем жрать по кусочку. От себя Борис добавлял: и при этом быстро.

За пожиранием слона неделя пролетела одним мгновением, о чем известил телефон, напомнивший о назначенной дате развода. Он ехал в загс и вспоминал, как они с Катей подавали заявление. Да, такая вот ирония – именно в этот день девять лет назад.

Все прошло спокойно, как-то буднично, будто не привели в исполнение смертный приговор своей семье, а получили маловажную справку.

- Ну вот и все, - сказала Катя, когда они вышли на улицу. – Вот и все…

Она стояла, смотрела под ноги, словно хотела оттянуть последний момент прощания.

- Послушай меня, - Борис положил руки ей на плечи, но все же держа на расстоянии и подтверждая этим: действительно все. – Наверно, прозвучит слишком пафосно, но это правда. Несмотря ни на что, ты для меня все равно останешься очень важным человеком. Не думаю, что нам стоит видеться, общаться, поздравлять друг друга с праздниками. Но если тебе понадобится помощь и не к кому будет обратиться, ты знаешь, где меня искать.

- Спасибо, Борь, - Катя нервно кусала губу. – Я скажу, наверно, не так пафосно, но тоже правду. Я все эти три года думала, что просрала самое нужное и самое лучшее в своей жизни. И сейчас мне это кажется еще сильнее.

Он не ответил – да и что тут было ответить? «Ты права»? Или «ты неправа»? И то и другое прозвучало бы глупо. Вместо этого погладил ее по плечу и сказал:

- Я хочу, чтобы у тебя все сложилось хорошо. Просто теперь ты знаешь, как легко потерять то, что имеешь. И я знаю. Ну… счастливо!

Повернувшись, Борис пошел к машине. Наверно, самым сложным было не оглянуться, хотя он знал, что Катя смотрит вслед.

____________________

*Стихи сербского поэта Мирослава Антича