Ночь с апреля на май

Дурацкая собака водила его кругами по полю уже не меньше получаса, а может и больше. Скорее всего больше.

 Сначала она просто носилась как оглашенная, повизгивая от удовольствия, путаясь в неуклюжих лапах и втягивая смешным, цвета какао с молоком, носом целый мир. Это было нормально. Герман следил за ней краем глаза, пребывая в собственных мыслях, и как-то пропустил, когда настроение собаки изменилось.

Это было как раз на краю Чистополя, пустыря, что разлёгся на краю Великольгово. Когда-то, говорят, здесь было капустное поле, а сейчас буйствовало одно только разнотравье. Марфуша — молодая, дико породистая, длинноносая, длинноногая, такая трепетная лань пополам с крокодилом — вдруг уткнулась носом в землю и, ускоряясь с каждым шагом, взяла старт к горизонту.

— Марфуша, ко мне! — позвал Герман, но собака даже не притормозила, только покосилась медовым глазом и, кажется, ухмыльнулась.

— Марфу-ша! — следующая попытка возымела примерно такое же действие, а на строгий рявк:

— Марфа, ко мне! Кому сказал? — собака и вовсе расхохоталась всем телом, задрала куцый хвост и с развевающимися ушами рванула вперёд.

— Убью, — сказал себе Герман и скорым шагом направился следом.

Поле бросило ему под ноги свежую зелень пополам со старой травой. Герман то спотыкался, то скользил, то запутывался, и с каждым шагом добавлял в жизнь Марфуши новую кару, новую завинченную гайку:

— Теперь только поводок. Короткий. И строгий ошейник... И гулять только во дворе.

Марфуша беззаботно неслась впереди, и ей было абсолютно все равно, что будет потом. Из виду Германа она, впрочем, не теряла. Если ей казалось, что хозяин отстал, она останавливалась, дожидалась, пока он подойдёт поближе, а потом снова уносилась вперёд. В какой-то момент Герман решил, что с него хватит: набегается — сама придёт. Сколько можно, в конце концов? Вот если сейчас...

Марфуша замерла на месте, тихонько повиливая хвостом.

— Вот так бы и сразу, — удовлетворенно заключил Герман и протянул руку к ошейнику.

Марфуша припала на передние лапы, прыгнула влево, прыгнула вправо, снова припала, уворачиваясь, и опять рванула с места.

— Ах ты ж... - Герман швырнул ей вслед поводок и помчался следом, ругаясь и чертыхаясь. Проклятая собака! Нет, теперь только поводок.

Ещё бы ему было не злиться — гоняться по полю за собакой после целого рабочего дня — то ещё удовольствие. Герман трудился в управляйке Великольгово. Заместителем директора. Собачья работа. На ногах с самого раннего утра. Проверь территорию, раздай задания, отправь людей, проконтролируй, чтобы засыпали, разровняли, починили, посадили, выкопали, покосили, убрали и ещё, ещё, ещё... И так целый день. Получи по шапке от начальства, потому что все равно кто-нибудь что-нибудь не сделал или пропустил, или жалоба поступила от населения. Заставь переделать или иди делай сам. Так и метался по всему Великольгово то на старенькой Ниве, то пешком, то, что самое скверное, в роскошном Вольво в компании начальства и его ценных идей.

После такого дня, а сегодня был один из худших вариантов, хотелось только завалиться на диван и больше ничего не делать, лучше всего — спать. Но впереди был ужин с Анной по случаю годовщины знакомства. И эта идиотская прогулка с собакой. Он и вышел-то всего на полчаса...

Марфуша, сказать по правде, была прекрасна в этом своём весеннем беге непослушания. Полнолуние щедро делилось серебром, и каждая шерстинка откликалась ему, отчего летящая в сонных травах собака словно светилась своим собственным мягким, мерцающим светом. Герман почти увидел, почти разглядел, почти перестал проклинать все эти кустики-цветочки, бестолковых псин и вообще всё на свете, но в этот момент Марфуша внезапно развернулась, полетела ему навстречу, в каком-то лихом щенячьем кураже ударила его лапами в грудь, едва не уронив, в три диких прыжка отскочила прочь, перемахнула куст полыни, наполовину зелёный, наполовину сухой, прошлогодний, запуталась в лапах и полетела кубарем.

Герман бросился к ней, не на шутку перепугавшись — о суперспособности Марфуши влетать в самые неожиданные препятствия были наслышаны все окрестные ветеринары — и нос к носу столкнулся с девушкой. Невесть откуда взявшейся, невысокой такой девушкой.

— Э-э-э... Извините, — пробормотал Герман, еще не отошедший от атаки Марфуши, ее кульбита и неожиданного столкновения. Что это тут такая за девушка и откуда она взялась, волновало его сейчас меньше всего. Он закрутился на месте, завертел головой, зарыскал глазами, потому что оказалось, что после своего фееричного падения Марфуша исчезла. Вот так просто: исчезла и всё — без следа.

— Где моя собака?

Нет, ну это вообще было странно. Куда могла исчезнуть немелкая такая собака среди пустыря?

— Вы не видели здесь мою со... — обратился Герман к девушке и замер. На шее у той как ожерелье висел ошейник Марфуши. Её шикарный, дорогущий ошейник цвета «тиффани», подаренный Анной к Марфушиному дню рождения. Что за ерунда?

Девушка молчала. Была она невысокая на полголовы ниже самого Германа, и такая... Некрасивая, что ли? Во всяком случае, если сравнивать с Анной. Длинноносенькая, кончики ушей из волос выглядывают, вся она какая-то неяркая, приглушённая. Только глаза цвета необычного — медовые, как у... Марфуши. И волосы тоже оттенка интересного — не седые, но словно серебром тронутые. У Марфуши похожий... Так, стоп.

Это, конечно, полнейший бред, но...

— Ты... Вы кто? — собственный голос Герман услышал словно со стороны. — Где моя собака?

Девушка слушала его, слегка наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Как Марфуша. И брови её, то ли игриво, то ли жалобно плясали над медовыми глазами. Если бы Герман был художником и ему пришлось бы рисовать Марфушу человеком, то наверное... Наверное примерно так бы он её и нарисовал.

Пока какая-то часть Германа пыталась найти какое-нибудь реалистичное объяснение происходящему, оставшаяся постепенно осознавала его реальность и потихоньку впадала в панику. В районе позвоночника забурлила жизнь: вверх побежали трудолюбивые мурашки, а им навстречу устремились тоненькие струйки ледяного пота. Ущипнуть бы себя, чтобы очнуться, но руки не слушались.

— Я Горяна, — сказала, наконец, девушка и протянула Герману руку. — Будешь моим Шипом?

То ли непрошенное её прикосновение, то ли ночная зябкая сырость, набежавшая из глубин Чистополя, то ли та часть, что искала объяснение, так его и не нашла и дала команду к отступлению, но Германа словно дёрнуло что-то — он вздрогнул и рванулся прочь, не разбирая дороги.

— Эй! Куда? Я же... — Горяна шагнула было следом, но передумала, опустилась на траву всё с той же неуклюжей грацией собаки Марфуши и обиженно пробормотала: — Конечно, если бы на моём месте была сестрица Маков Цвет, ты бы так не бежал, ещё бы и сам в Шипы попросился.

***

Герман остановился перевести дух и понял, что совершенно не представляет, где находится. Чистополе было не так, чтобы очень большим и, по идее, уже должны были бы показаться дома. Но их не было. Не было и рыжеватого свечения фонарей над дорогой. Только полная луна, чёрное небо и поле во все стороны до самого горизонта.

Герман достал телефон, чтобы свериться с геолокацией или позвонить Анне, но зря — тот оказался полностью разряжен и лежал на ладони бесполезным кирпичом, ехидно поблескивая тёмным экраном.

Идти по собственным следам назад было бы неплохой идеей, наверное. Но Чистополе словно отряхнуло их с себя — ни примятой травинки, ни сломанного стебелька. Пришлось идти наугад. Герману казалось, что он правильно помнил направление, но место, где он потерял Марфушу и встретил Горяну, так и не появлялось. Теперь это была вообще незнакомая местность. Или так казалось в свете полнолуния? Что за колдовство?

Где-то в стороне послышались голоса. Герман облегчённо вздохнул: всё нормально, ему просто показалось, что он заблудился, а темнота... Может это на подстанции что-то случилось. Тем более выбираться надо: всё равно вызовут — не начальству же самолично со всем разбираться.

Четыре девицы в красивых позах расположились на толстых ветвях старой кривой плакучей ивы и нежными голосами выводили песню. Странную и жалобную. Ещё четыре водили хоровод у подножия дерева. Все восемь были похожи, словно сестры: длинноволосые, в лёгких простых платьицах.

«Косплеерши, наверное», — подумал Герман и окликнул:

— Доброй ночи, девушки!

Он так и не понял, как они оказались буквально в десяти шагах от него. Ему стало не по себе, но выбираться-то надо.

— Как в Великольгово пройти, не подскажете? А то я что-то заблудился, — Герман постарался улыбнуться как можно обаятельнее и беспечнее.

— Великольгово, — острозубо хихикнула одна, светловолосая, с бледно-голубыми, почти бесцветными глазами.

— Заблудился, — откликнулась ей другая, рыжеватая. Её серо-зелёные, такие же прозрачные глаза в лунном свете блеснули красным.

— Заблудился. Заблудился. Заблудился... — повторяли друг за другом остальные и хихикали, открывая зеленоватые острые зубы и в глазах их, разного цвета, но одинаково прозрачных, плясали красные искры.

Конечно, никакие это не косплеерши. Герману стало жутко. Девицы вились роем подёнок, то ближе, то дальше, не подходя, впрочем, вплотную. Повеяло болотом, потянуло сыростью. Закружилась голова. А девицы звали:

— Заблудился... Иди к нам, мы поможем, мы отведём. Иди к нам, иди, иди...

Тянули руки бледные, бледнее, чем Горяна, зеленоватые, с длинными острыми ногтями. Хватали воздух рядом с Германом, но не прикасаясь к нему самому. Веки потяжелели.

— Отдохни, останься... Не надо никуда идти, останься. С нами лучше, с нами веселее...

Тело не слушалось, ноги подгибались. А девицы подбирались всё ближе, ближе...

Полынь. Горьким запахом словно ударило, смело девиц до самой ивы.

— Не трогать! — рявкнула Горяна. — Мой он!

Девицы сбились в кучку у корней и шипели зло и яростно: уплыла добыча.

— Глупый какой. Ну кто же в такую ночь по полям бегает? — ворчала девушка, похожая на собаку Марфушу, пытаясь привести в чувство Германа. Он и сам был бы рад в него прийти, но хихиканье девиц всё ещё не отпускало. Поэтому он изо всех сил пытался удержаться взглядом за Горяну. Сейчас она казалась ему прекрасной — словно она сама лунный свет. Только глаза другие — тёплые, как солнце августа.

— Серебро, — подумал Герман, — серебро и мёд. Марфуша...

И отключился.

***

— Ну разве можно было так сразу, без подготовки? — голос был знакомый, но кому принадлежал, Герман сразу не понял. Открыл глаза. Недалеко от дивана, на котором он лежал, за столом сидели Горяна, ставшая ещё более бледной и невзрачной в искусственном свете, и соседка из дома напротив и немного наискосок — Наина Игоревна, кажется.

— Не получалось по-другому, — уныло ответила Горяна, — и вообще не получилось. Сбежал он.

Соседка задумалась и вздохнула:

— Ладно, ничего, попробуем уговорить ещё раз.

— На что уговорить? — Герман сел так резко, что голова закружилась, и он чуть не свалился на пол вместе с ворохом разноцветных подушек.

Горяна ахнула, а Наина Игоревна даже не пошевелилась.

— Идите пить с нами чай, Герман. Заодно и поговорим.

Голова ещё кружилась, в ушах тихонечко звенело, но Герман отважно сделал вид, что всё нормально, и небрежно, как ему казалось, уселся на мягкий бархатный стул у круглого, накрытого расписной скатертью стола, на самом деле, просто плюхнулся, конечно, чудом не мимо этого самого стула.

— Итак?..

Собеседницы переглянулись, а он так же лихо отхлебнул из чашки и закашлялся — в ней был не чай, а какая-то горькая отрава.

— Что это за дрянь? Что вообще происходит? Где моя собака? И...

Звон в ушах исчез, в голове прояснилось, да и вообще стало как-то лучше: усталость прошла, силы даже прям как-то прибавилось.

Наина Игоревна невозмутимо наблюдала за гостем.

— Это полынный чай, лучшее средство от русалочьих чар. Успокоились?

— Руса... Что? Откуда здесь русалки, здесь ни одного водоёма в округе нет.

— Но был. Озеро. Пересохло давно. Но давайте не будем об этом, а то запутаемся.

Всё это было очень странно. Очень-очень-очень... И неплохо было бы понять, что вообще происходит. Герман глубоко вздохнул и задал первый вопрос:

— Где моя собака?

— Вот она, — соседка кивнула на Горяну.

— Та-а-ак... Хорошо, допустим. И? Как оно?.. Вот это вот всё? И почему?

Наина Игоревна задумалась: разговор пошёл не то, что не по плану, а вообще кое-как.

— Это Горяна. Она полынная девушка — Хранительница Великольгово и всего того, что было до него и будет после. Полынь, как вы, думаю, знаете, растение обережное. Но из-за того, что полынные кусты не ходят и растут не везде, я превратила её в собаку.

— Вы?

— Да.

— В собаку?

— Именно.

— А коньяк у вас есть? Или что-то вроде?

— Нет. Пейте, Герман, полынный чай. Он вам сейчас нужнее и голову проясняет лучше.

Герман сделал ещё один глоток, через силу, и вдруг обрадовался:

— А вот и неправда ваша! Собаку-то я взял с рук, по объявлению и вообще в другом городе.

Нет, сейчас он их тут всех на чистую воду выведет. Марфушу бы только вернуть. А то мало ли, что эти ненормальные с ней сделали. А ошейник пусть себе оставят, пусть подавятся.

Соседка даже не смутилась:

— Собаку вам домой привезли. Да и про объявление вы от кого услышали?

А вот это была чистая правда. Это же ведь Наина Игоревна тогда посетовала Анне, что есть, мол, собака породистая, да хозяин от неё избавляться хочет. Что сама взяла бы, мол, но боится не справиться с такой породой серьёзной. И ссылку нужную она дала... Звонил-то Герман сам и забирать тоже сам собирался, но мужик тот упёрся: мол, привезу и всё тут. Да и вообще, странный он какой-то был, хозяин этот... Нет, ну бред!

— Хорошо, а почему именно мне вы её доверили?

— Работа у тебя хорошая. Везде ходишь, везде бываешь — Горяне дорогу торишь, открываешь. Да и человек ты хороший, надёжный. Кому ж ещё?

Горяна притихла, в разговор не вмешивалась, только зыркала на Германа медовыми своими — Марфушиными — глазами из-под белёсых ресниц. И вот не хотел он верить в рассказы эти странные, а верил. Марфушиным глазам верил.

— Ладно, допустим, — сказал Герман. — А что это за шип, про который она говорила? У полыни не бывает шипов.

— Не бывает, — согласилась соседка, — но иногда они очень нужны. Особенно, в такие ночи...

Наина Игоревна не договорила — с улицы прилетел крик, полный ужаса, откуда-то со стороны дома напротив и немного наискосок.

— Анна! — Герман вскочил и бросился туда.

***

Пробило полночь, а Германа так и не было.

«Сколько можно гулять с собакой?» — подумала Анна. В конце концов, сегодня у них был особенный вечер: годовщина знакомства. Они познакомились почти в такую же ночь с апреля на май, только тогда было не полнолуние, а новолуние.

Зачем её тогда понесло в Чистополе, Анна до сих пор не могла понять. Может быть, она хотела просто погулять под звёздами, без всех этих надоевших фонарей, может быть, были ещё какие-то соображения. Во всяком случае, в Чистополе она вышла.

Если стать спиной к Великольгово, можно было представить, что находишься в полной темноте. Это и пугало, и будоражило.

— Доброй ночи, — услышала Анна голос рядом с собой и до смерти перепугалась, да и кто бы не испугался.

Понять, кто стоит перед тобой в темноте, конечно, было почти невозможно — разве что рост, общие очертания — но отчего-то Анна чётко видела, кто стоит перед ней. И что кудри у собеседника густые, мышастые, и что нос картошкой, что ухмылка кривая, и глаза его бледно-серые, и что смотрят они странно как-то, не то, чтоб нехорошо, но не по себе от этого взгляда.

— Пойдём, девица-краса, прогуляемся по полю. Жалко такую ночь упускать — в темноте много всего неведомого, я покажу тебе, — голос у этого кого-то тоже странный: звучит или не звучит, не то хрип, не то шёпот.

— Нет, спасибо, я уже домой собиралась, — Анна отступила  обратно к дороге, что вела в Великольгово, но ночной собеседник сдаваться не собирался. Всё говорил, звал, а когда Анна уже почти шагнула на асфальт, вдруг крепко ухватил её за руку и потянул обратно в поле:

— Идём, говорю! Нашла перед кем кобениться. Идём!

Анна закричала, ни на кого, впрочем, особенно не надеясь — до домов ещё неблизко было. Но на её счастье мимо проезжал Герман. Сам он тоже до сих пор не знает, как оказался в том месте — рабочий день уже закончился, дел никаких в этой части посёлка не было. Но вот так и познакомились.

За дверью послышался шорох.

— Наконец-то! Ну сколько можно ходить? — Анна распахнула дверь и едва не закричала — на крыльце был вовсе не Герман, а тот тип из темноты. Ухмыляется криво, скалится:

— Здравствуй, девица! Пойдём-ка в поле ночное погуляем — уж такую-то ночь и тем паче терять нельзя.

Хвать Анну за руку.

Это было не ночное поле. Это был её собственный дом. И просто так сдаваться Анна не собиралась. Она упёрлась ногами в порог, а свободной рукой всё старалась закрыть дверь. Ничего не выходило.

И снова голос ночного гостя то ли звучал, то ли не звучал, но Анна слышала его непрерывно:

— Идём! Ты мне нужна, идём же.

Ему вторил девичий шёпот:

— Не упрямься, сестрица, не упорствуй. Иди к нам, иди с ним...

Пахнуло болотом и сырой землёй, голова закружилась, мир перед глазами поплыл, размазался. Сил сопротивляться почти не осталось. И Анна закричала.

***

Герман налетел молча. Вырвал Анну из рук непонятного мужика и едва не замер: ситуация повторилась почти точь-в-точь. В годовщину. Ну надо же... Да что за ночь такая?

Негость ухмыльнулся зло и криво:

— Ши-и-и-ип. Поздно, она уже моя. Отойди, отдай, смирись.

— Нет, — прорычал Герман и ударил.

Рука словно увязла в песке - воздух вокруг сгустился, дышать стало невозможно. И снова этот отвратительный запах сырости и дохлых дождевых червей. Хотелось бежать, прятаться или хотя бы упасть и свернуться калачиком, чтобы не видеть и не слышать ничего. Но за спиной была беспомощная Анна.

— Убирайся! — хрипел Герман и едва заметно, на самые миллиметры, но отодвигал врага от порога дома.

Негость всё ещё ухмылялся, но уже не так победно. Да ещё и Горяна — нет, Марфуша — примчалась, принеся с собой горький и терпкий запах полыни, рычала, взлаивала, вертелась под ногами, хватала зубами густой воздух вокруг — помогала.

Тип дрогнул. Дышать стало легче. Удары по-прежнему не достигали цели, словно упираясь в невидимую плёнку, но препятствие становилось всё тоньше и тоньше. Враг отступал. Вот уже и калитка позади.

В окнах соседей загорался свет. Кто-то возмущался, требовал не шуметь, грозился вызвать полицию. Но Герман всего этого не слышал. Негость устал, но и он тоже. Что делать дальше, не знал. И, кажется, остановился: ухмылка врага снова стала шире.

— Лови! — услышал Герман голос Наины Игоревны и, скорее случайно, поймал горящий факел.

Враг зашипел и отступил на шаг. Время замедлилось, иначе как Герману удалось рассмотреть своё новое оружие. Это был очень странный факел: пучки трав, веточки, страницы, исписанные мелким аккуратным почерком, верёвочки из разноцветных ниток, ленты с орнаментом. Всё это горело, пылало, но оставалось нетронутым. И запах. Майское разнотравье, сухие летние травы, прелая листва осени, первый снег и первые ручьи. И полынь. Горькая, светлая, очищающая.

С каждым взмахом факела негость становился всё бледнее и прозрачнее, пока совсем не исчез в лунном свете. И наступила тишина.

***

— Кто это был? — спросил Герман. Анна спала на диване в доме Наины Игоревны — на всякий случай. А все остальные сидели недалеко от неё за столом — пили чай. Просто чай с лимоном и сахаром.

Хозяйка дома вздохнула:

— Колдун Аротей, а попросту — Ерошка Кривой. Был у нас когда-то давным-давно тут такой юродивый. Место это древнее, колдовское — силы всякой в нём понамешано. Переночевал он как-то по глупости на капище, а утром таким вот в деревню, что тут тогда была, вернулся. Натворил дел, конечно... Едва справились с ним, под землю загнали.

— Вы?

— И я тоже. Нас много раньше было, — Наина Игоревна улыбнулась печально, — тех, кто силой наделён: ведьм, ворожей, ведунов... Духов-обережников... Теперь вот только мы с Горяной остались.

— А остальные?

Отмахнулась: не спрашивай, мол. И Горяна погрустнела.

— Так я этого Ерошку, что, убил? — спросил Герман после молчания.

И снова вздохнула соседка:

— Нет, отогнал только. Но дело большое сделал. Даже не представляешь, насколько большое. Ночь на май — ночь ведьмовская. Да ещё полнолуние и непростое — нарумянилась луна сегодня. Видишь, ободок вокруг красноватый, а сама она белая-белая? В такие ночи замки-заклятья ломкими становятся. Одна подходящая жертва — и свободен колдун. Сколько русалок насчитали в поле?

— Восемь.

— Вот. Довёл бы Анну до озера, стала бы она девятой — вырвался бы Ерошка.

— Так нет там озера никакого...

Засмеялась горько.

— Ну Герман, не объяснять же мне про множество миров, в особое время в точке одной сходящихся. Все об этом слышали, не все верят. Было озеро раньше, а в других мирах и сейчас есть. Эх... Да ладно. Идите отдыхать — заслужили. Не каждую ночь мир от колдуна поганого спасаем.

***

К осени Герман и Анна уехали из Великольгова. Одни. Марфуша-Горяна в последний день убежала в поле и отказалась возвращаться. Пришлось оставить на попечение Наины Игоревны. Еле увезла Анна Германа — всё рвался собаку искать.

— Так даже лучше, — сказала ведьма вернувшейся Горяне, когда такси скрылось за поворотом. — Оба они Чистополем меченые. Ей так и вовсе лучше подальше держаться: осталась бы — всё равно забрали бы её. Не Ерошка, так мало ли кто ещё проснётся.

— А Герман? Ему без Чистополя теперь как? — Горяна тихонько вытерла слезу в уголке глаза.

— Ему проще. Он — Шип, воин. Справится.

***

Справился или нет, но вернулся Герман через пару лет.

Поселился у Наины Игоревны — свой-то дом они с Анной продали. На все вопросы отмалчивался, отшучивался, только сказал как-то про Анну, что, мол, не срослось у них. Расстались.

На работу вернулся. Собаку теперь везде с собой берёт. Соскучился, говорит. Веяние новое модное принёс из отъезда своего: полынь всякую декоративную на клумбах сажать с цветами и травами вперемешку. Ну прижилось — красиво же.

***

Бежит в лунном свете по Чистополю собака. Молодая, неуклюже-грациозная, длинноногая, длинноносая. Уши развеваются, хлопают. Вся она разом и трепетная лань, и крокодил зубастый. Каждая шерстинка откликается на на лунный свет своим собственным, живым серебром. Красиво бежит, легко. И пока бежит, спит Великольгово спокойно, сны разноцветные видит. И никакие колдуны ему не угрожают.