Ноль эмоций

грустили черти разгребая

в аду остывшие угли

но мы пришли и по привычке

зажгли

© elena-durak посв. сафо

Взрыв я помню.

Это была высотка, почти небоскреб. Взрыв не разрушил ее полностью, но устроил такой пожар, что все здание сгорело почти целиком всего за несколько часов. Огненные шары расцветали, поднимаясь по этажам, один за другим. Это было похоже на бенгальский огонь.

Пожарным стоило большого труда отгонять зевак подальше. Наконец это за них сделал нестерпимый жар, накрывший ближайшие окрестности такой мощной волной, что толпа шарахнулась в стороны, а дополнительно прибывшие подразделения пожарных теперь боролись за соседние здания, на которых уже оплавились и полопались пластиковые окна, справедливо опасаясь, что огонь в скором времени перекинется и на них.

Это все, что мне удалось выудить из плавающей в голове мути, когда я пришла в себя на жесткой каталке какого-то лазарета. Почти все мое тело было покрыто ранами и ожогами, самые противные и глубокие из которых уже были чем-то смазаны, обработаны и в некоторых местах залеплены пластырями или забинтованы. Каждое движение причиняло где-нибудь жгучую боль, но серьезных повреждений, по ощущениям, вроде бы не было. Откинув простыню, я, преодолевая головокружение и шипя сквозь зубы, села, свесив ноги, и огляделась. В помещении было еще несколько передвижных кроватей с раненными людьми, стояли какие-то приборы, с потолка свисали мониторы.

Я принялась разглядывать себя. Широкая повязка через грудь и живот, трусы и многочисленные пластыри — больше на мне ничего не было. Рядом с моей каталкой на кафельном полу лежала груда тряпья, обожженного, окровавленного и изрезанного чуть не в клочья — видимо, это и была когда-то моя одежда. По уцелевшим кускам такни угадывались джинсы и кожаная куртка.

Я осторожно ощупала лицо. Нос был распухший, почти не дышал и болел в районе переносицы, ближе к бровям. Наверное, сломан. Я попыталась подвигать его из стороны в сторону и чуть не ойкнула.

Бровей не было. На их месте только какой-то колючий ежик. Я потерла его, и запахло паленым волосом.

Возле моей каталки стоял металлический столик, на котором лежали горкой марлевые тампоны, стоял пузырек, по-видимому, с дезинфицирующим средством и рулончик пластыря.

Я принялась залеплять свои мелкие, но от этого не менее болезненные ранки, ожоги и царапины, отгрызая пластырь зубами. Первым делом заклеила широкий и глубокий ровный порез поперек ладони на правой руке. Именно он причинял мне сейчас больше всего неприятностей.

Закончив зализывать раны и почувствовав себя несколько лучше, я обратила внимание на мужчину, лежащего недалеко от меня на соседней каталке. Он тоже, по всей вероятности, только что пришел в себя и теперь пытался, подняв голову и изогнувшись, разглядеть длинную ровную рану, что тянулась по всему боку от подмышки почти до самого солнечного сплетения. Рана была довольно глубокая, до самых ребер, края ее постоянно расходились, и из них сочилась кровь.

Мужчина то ли от слабости, то ли от боли, тихонько замычал и снова обмяк, и его голова со стуком упала обратно на каталку, а рука сползла с края и повисла плетью.

Я сползла со своего насеста, ощутив горящими босыми ступнями приятную прохладу кафельной плитки, подошла к нему, стянула края мучившей его раны и залепила пластырем в нескольких местах, чтобы они больше не расходились. Потом подняла за запястье его повисшую плетью руку и аккуратно пристроила ее вдоль туловища. Он не двигался и не открывал глаз, и я от нечего делать принялась его разглядывать.

На вид ему можно было дать лет от тридцати до сорока. Был он из тех поджарых мужиков, что делаются чем старше, тем лучше. Его лицо с правильными чертами не портили даже морщинки возле крыльев тонкого прямого носа и хищно изогнутые, сведенные к переносице брови. Голова его была почти наголо выбрита, так что судить о его масти можно было только по бровям и по короткой рыжевато-русой бородке. Кожа его была смугла, весь он был мускулист, подтянут и, наверное, привлекателен. Только сейчас он выглядел слегка растерзанным, как будто его кошки драли, весь, как и я, был покрыт царапинами и ожогами, синяками и порезами разной глубины.

Я обратила внимание на один из мониторов возле его головы, на котором застыло изображение, похожее на рентгеновский снимок: была показана часть шеи, левой ключицы и плеча. И где-то в мышце над ключицей отчетливо был виден какой-то округлый предмет с четко очерченными краями, напоминающий по форме то ли таблетку, то ли маленькую батарейку от наручных часов. Я, опираясь о край каталки, привстала на цыпочки и подалась вперед, чтобы получше разглядеть экран. Потом осторожно пощупала то место возле шеи незнакомца, пытаясь найти непонятную штуку под кожей.

Пришла медсестра, держа в руках шприц и набор для штопки живых человеческих тел в маленькой эмалированной ванночке. Увидев результаты моего творчества на боку у пациента, она удивленно подняла брови и взглянула на меня с легкой усмешкой, но промолчала.

Я безразлично пожала плечами и тоже молча вернулась на свою каталку. Смирно легла, накрылась простыней и, повернув голову, смотрела, как она сначала ввела пациенту в похожую на жгут вену на руке лекарство из шприца, а потом аккуратно отклеила налепленные мной пластыри, обработала края раны йодом, держа тампон зажимом, похожим на ножницы, и ловко наложила швы. Приклеила сверху повязку и так же молча покинула помещение.

Я снова слезла со своего места и вновь приблизилась к мужчине. Он дышал ровно и глубоко, грудь его мерно вздымалась, на шее мощно бился пульс.

Та штука на экране продолжала интриговать меня: я пыталась понять, что это такое и зачем кому-то понадобилось пичкать свое тело подобными штуковинами. Вытягивая шею, словно змея, я все ближе наклонялась к монитору, перегнувшись через неподвижно лежащее тело мужчины, впрочем, стараясь его не потревожить.

Отведя, наконец, взгляд от загадочного изображения, я вдруг заметила, что мужчина открыл глаза и уже какое-то время изумленно смотрит на меня снизу вверх. Когда я обратила к нему свое лицо, взгляд его приобрел какое-то совершенно дикое выражение.

— Что ты делаешь? — хрипло выговорил он.

— Ничего. Просто смотрю. — Я демонстративно убрала руки за спину.

Он некоторое время молча меня разглядывал, прищурившись. Я спокойно выдержала взгляд его светло-карих глаз. Потом скучающе отвернулась, прошлепала к своей каталке, снова улеглась спиной на прохладную твердую поверхность, накрылась простыней и сложила руки на животе, глядя в потолок. Потом отвернулась спиной к этому странному типу с непонятной штукой над ключицей, подтянула коленки к животу и, почти умудрившись свернуться калачиком на этом предельно узком ложе, заснула.

Когда я проснулась, проспав, по моим ощущениям, не больше часа, плечо мое затекло и ныло, меня бил озноб, от которого не спасала легкая простыня, а руки были накрепко скручены пластырем на манер наручников.

Я разглядывала их, выворачивая запястья и так и эдак, когда у меня над ухом раздался хрипловатый голос:

— У тебя такой удивленный вид, как будто ты не знаешь, для чего это надо.

Я повернулась на спину и увидела того самого мужчину. Теперь он стоял надо мной, одетый в джинсы и пеструю гавайку, расстегнутую и открывающую плоский мускулистый живот и часть повязки на боку, и усмехался.

— Не знаю, — призналась я.

Теперь я смотрела на него снизу вверх и пыталась разгадать причины его странной реакции. Потом я, не помогая себе руками, села, свесив ноги, и прижимая локтями к животу съехавшую простыню, взглянула ему в лицо.

— А у тебя такой вид, как будто ты боишься, что я на тебя брошусь и покусаю.

Его лицо приняло недоверчивое выражение.

Он отогнул полу своей легкомысленной гавайки и показал повязку:

— А кто, по-твоему, это сделал?

— Медсестра. Я только пластырем заклеила. А она пришла и все зашила.

— Я вообще-то про рану. Ты мне бок распорола.

— Я?

— Ты.

Я удивилась, недоверчиво хмыкнула.

— Чем?

— Стеклом. Осколком.

Я взглянула на свою правую руку, где поперек ладони, заклеенный пластырем, саднил и пульсировал порез.

Резко вскинув взгляд на мужчину, я пыталась снова разглядеть его лицо и вспомнить хоть одну знакомую черту.

Смуглый, лысый. Точнее, очень коротко стриженный, почти наголо. Без усов, но с короткой бородкой. Хищные брови, прищур, светло-карие глаза… Нет, вне всяких сомнений, я первый раз увидела его здесь, пока он валялся на каталке с этой своей царапиной на боку.

— Да ладно. А за что?

— Давай не придуривайся, а? — раздраженно фыркнул он, но тень сомнения все же промелькнула в его глазах, все также недоверчиво сощуренных.

Я тоже фыркнула в ответ.

— Давай уже, сними это, не будь таким слизняком, — я протянула ему запястья, — я не часто бросаюсь на незнакомцев. — Он поднял бровь. — Да я двести раз могла тебе вон теми тупыми ножницами голову отрезать, пока ты тут валялся и стонал.

Лицо его приняло странное выражение — смесь недоверия, удивления и непонимания. Похоже, мои слова все же дошли до него, и он представил, что я могла тут сотворить с ним, пока он лежал без сознания. Однако взял те самые ножницы, разрезал пластырь и отодрал рывком. Я помассировала раздраженную кожу на запястьях, на которых и без того красовалась куча синяков, потом накинула себе на плечи простыню, нахохлилась и стала ждать, что он будет делать дальше. Я совершенно не имела представления о том, что он там бубнил насчет осколка, хотя порез на моей руке мог служить достаточно правдоподобным подтверждением его слов.

Он подошел ко мне вплотную, оперся руками о край каталки, на которой я сидела, и оказался ко мне нос к носу, так, что мне стало видно в его зрачках собственное искаженное отражение. Я не пошевелилась и рассматривала с близкого расстояния царапины на его лице, морщинки вокруг прищуренных глаз…

Он изучал мою реакцию на его явно агрессивное поведение, потом скептически покачал головой и с усмешкой произнес:

— Ты или потрясающая актриса, или у тебя крыша поехала.

— Других вариантов нет? — осведомилась я.

— Другие маловероятны, — сухо отрезал он, не поведя и бровью.

Я немного поерзала, пододвигаясь к нему поближе и давая понять, что его угрожающий вид совершенно не произвел на меня впечатления, высунула из-под простыни руку и провела по его щеке костяшками пальцев. Он замер, и тогда я, подцепив кончиками пальцев его подбородок, притянула к себе его лицо и легонько прикоснулась губами к его губам. Он закрыл глаза и мужественно выдержал еще один мой легкий поцелуй. Потом открыл глаза и спросил едва слышно:

— Что ты делаешь?

— То, что мне хочется, — ответила я и собралась поцеловать его в третий раз, но он резко отшатнулся, глядя на меня почти с ужасом.

— Ты что, правда не помнишь меня?

— Ты, конечно, парень незабываемый и вообще, наверное, неотразимый. Но что-то мне подсказывает, что я тебя не помню. Или не знаю.

Он задумчиво склонил голову набок, упер руки в бока, осматривая меня с головы до босых ног, которыми я, не доставая до пола, начала бултыхать.

— А что ты помнишь?

Я честно задумалась, покопалась в ошметках памяти, помотала головой.

— Мало что. Взрыв, пожар.

— Как тебя зовут?

— Не знаю.

— Откуда ты?

— Не знаю я!

— Как ты сюда попала?

— Я помню взрыв и пожар, больше ничего.

— И все?

— Все.

— Что было до взрыва? Что ты делала? Где была?

— Я не знаю, — сказала я раздельно.

— Ты умеешь читать?

Я пошарила глазами по помещению, нашла несколько табличек с надписями. Шрифт был мелкий, мне не разглядеть. О, на стеклянной двери была надпись с той стороны: «Приемный покой», буквы были перевернутые. Я кивнула в сторону двери и прочитала надпись вслух. Мужчина кивнул.

— У тебя есть документы?

— Не знаю. Вон, кажется, мои вещи, — я кивнула на груду тряпья, которая все еще лежала на кафельном полу. Он кивнул, подошел поближе, поднял и ощупал каждую растерзанную тряпочку. Документов не было, но он почему-то остался доволен.

Он снова подошел ко мне, распахнул на мне простыню, бегло осмотрел мою забинтованную на манер мумии фигуру. Я безучастно наблюдала за его действиями. Он аккуратно прикрыл меня снова, отошел и уже от двери сказал:

— Я сейчас принесу тебе одежду, и мы уйдем. Поняла?

Я кивнула.

Он вышел, напоследок кинув на меня свой пронзительный взгляд с прищуром. Его не было довольно долго. Продолжая сидеть на краю каталки и покачивать ногами, я уже начала подумывать, не уйти ли мне отсюда как есть, босиком и в простыне. И без провожатых.

Вошла давешняя медсестра, неся в руках ворох какой-то одежды. Молча протянула его мне, с сомнением глянула на моего недавнего знакомца, молча и неторопливо шедшего следом. Хотя почему знакомца? Он так и не представился.

Я взяла одежду. Это оказались драные джинсовые шорты, немного свободные в талии, не спадали, и то ладно. И футболка, довольно просторная, что меня тоже вполне устраивало.

— Расскажите, пожалуйста, как нас доставили, — попросил мужчина медсестру.

Она неуверенно улыбнулась, посмотрела на нас обоих и сказала, обращаясь к нему:

— Вас нашли возле горящего здания после взрыва, вы лежали, обнявшись. Мы поэтому вас и поместили тут рядышком.

Я молча надевала слегка оплавленные на подошвах кроссовки на босу ногу. Обувь была, возможно, моя: наделась как влитая.

Когда я выпрямилась, мужчина протянул руку, жестко взял меня за запястье и, кивнув ошарашенной медсестре, потянул меня к выходу.

— Подождите, — сказала нам вслед медсестра, — надо же оформить документы.

Он обернулся, полоснул по ней своим колючим взглядом, решительно вышел, таща меня на буксире, провел по забитым людьми больничным коридорам, прекрасно в них ориентируясь, и вывел из здания больницы.

На улице было солнечно, но горько пахло дымом, и приятный теплый ветерок не приносил свежести.

Мы молча прошагали пару кварталов, прежде чем я поняла, что гарью стало вонять сильнее, а мы явно приближались к месту взрыва.

Мы остановились в нескольких сотнях метров от пострадавшего здания. Квартал был перегорожен лентами, в зоне ЧП копошились люди в каких-то комбинезонах, стояли машины с включенными мигалками.

Огонь погас, но дым, пар и вонь заволокли все вокруг, и от обгорелого скелета здания, которое так и не рухнуло, все еще несло жаром.

Мы стояли и молча смотрели издалека на суету и возню возле места взрыва. Вокруг нас перетаптывалась толпа таких же зевак, как и мы, деловито шныряли и вели свои прямые репортажи многочисленные съемочные группы.

— Погибших много? — спросил мой спутник у патрульного полицейского, ходившего вдоль ограждения с хмурым видом. Он остановился, оценил наш растерзанный вид, смягчил выражение лица и ответил:

— Погибших нет, к счастью. Только несколько десятков раненных. Вы тоже оттуда? — он указал большим пальцем себе через плечо.

— Нет, мы попали в аварию, — ответил мой незнакомец, снова взял меня за запястье, и когда полицейский неторопливо двинулся дальше, повел меня прочь от этого места, шарахаясь от телекамер.

Мы шли вдоль набережной, одетой в гранит, и я любовалась зданиями на другом берегу реки, по которой плавно двигались прогулочные катера и лодки.

По пути нам попалась уличная кафешка. Ни о чем меня не спрашивая, этот тип купил мне мороженое, кофе в бумажном стаканчике и гамбургер. Себе взял тоже гамбургер и банку пива.

Сдержанно поблагодарив, я откусила от своего мороженого пару кусочков, потом бесцеремонно вынула из его руки жестянку с пивом и всучила ему надкусанное лакомство. Он сделал большие глаза и едва не поперхнулся тем глотком пива, который успел сделать.

Я вылакала залпом полбанки ледяного пива и вернула остатки ему. Он хмыкнул и взял банку, демонстративно доедая мое мороженое. Я принялась за гамбургер.

— А как тебя жовут-то? — прошамкала я с набитым ртом.

— Конштантин, — тоже с набитым ртом ответил он мне.

— А меня как?

— Ну, я тебя знаю как Евгению, — ответил он мне, прожевав.

— А на самом деле?

— Это еще надо выяснить.

Я какое-то время ела молча, переваривая услышанное и съеденное и созерцая речку.

Я доела свой гамбургер и отхлебнула последний глоток пива из его банки.

— А где мы с тобой познакомились?

— Здесь.

— Как же мы очутились вместе в той больнице?

— Долгая история, — ответил он, вытирая рот салфеткой.

— А мы спешим?

— Да.

— Куда?

— Сам еще не знаю.

сейчас мы вам покажем пятна

скажите что нибудь о них

простите я не аналитик

я псих

© zrbvjd

Он привел меня в психушку.

Вообще-то это, наверное, была хорошая клиника, вероятно, частная, не исключено, что элитная. Во всяком случае так я решила, когда оглядела внутреннюю отделку помещений, по которым мы добрались до приемной главврача. Теперь я сидела на мягком стуле, пока Константин договаривался о чем-то с хозяином кабинета, вертела головой и пыталась подслушать, о чем там они говорят за закрытой дверью. Обо мне, ясен пень. Просто интересно, что именно. Но разобрать не удавалось ни слова, только сплошное «Бу-бу-бу».

Потом дверь открылась, они оба вышли и подошли ко мне.

Константин, держа руки в карманах джинсов, хмуро смотрел на меня и молчал. Главный врач, нестарый еще, сухощавый лысеющий дядечка, приветливо мне улыбнулся:

— Ну, Евгения, поживете пока у нас, я вам обещаю, что здесь вам даже понравится. Вы ведь будете себя хорошо вести? Костя сказал, что вы милая и послушная девочка.

Я взглянула на Костю, сильно сомневаясь, что он говорил обо мне именно в таких выражениях, но кивнула доктору, чтобы он именно так обо мне и думал.

— Я буду тебя навещать, — мрачно пообещал Костя, кивнул доктору на прощанье и удалился.

В клинике мне понравилось. Это было тихое и уютное местечко. Можно даже сказать, спокойное. Пациенты буйствовали редко. А может, просто звукоизоляция была хорошая.

Я была милой и послушной девочкой. Приветливо здоровалась с персоналом, завела несколько знакомств с местными обитателями (некоторых из них язык не поворачивался назвать пациентами). Вот с соседкой по комнате мне не повезло. Это была молодая девица-шизофреничка. Большую часть времени она была тиха, задумчиво бормотала что-то себе под нос, в основном не обращая на меня внимания. Но иногда на нее находило, она начинала злобствовать, расхаживала по комнате, ругала правительство, главного врача, медперсонал больницы, один раз досталось даже мне.

Я наблюдала за ней безучастно, сидя на своей кровати, обхватив колени и положив голову на локти. Она встала передо мной и завела одну из своих бесконечных и бессмысленных речей, которые сводились к тому, что вокруг нее сплошные враги. Когда ее нападки стали касаться только меня, я не реагировала до тех пор, пока она не начала тыкать меня кулаком в плечо. Я вытерпела первый тычок и второй, посильнее. Когда же она попала в больное место, в еще не заживший ожог, я встала и хладнокровно, ни слова не говоря, смачно двинула ей под дых так, что она отлетела к своей кровати. После чего я уселась обратно в той же позе, а она забралась на свою койку и закрылась от меня подушкой. Больше ко мне не лезла.

На следующий день в общей («игровой») комнате ко мне подошел главврач и мягко пожурил за то, что я не сообщила об инциденте санитарам.

— Вы поймите, Евгения, о таких случаях надо нам сообщать, чтобы мы приняли меры, скорректировали Настеньке дозу лекарств. И очень вам рекомендую, если в следующий раз подобные вспышки повторятся, не вступать в рукопашную, а воспользоваться кнопочкой экстренного вызова. Договорились?

Я молча кивнула, он с довольным видом потрепал меня по плечу (тоже попал в злосчастный ожог!) и удалился. Я скрипнула зубами.

— А ты что, Настюхе Буйной заехала? — громким шепотом спросила меня баба Галя из соседней палаты, веселая выдумщица, которая, как говорили, подожгла свой дом и долго смотрела на огонь, время от времени подкидывая туда веточки и всякий валяющийся вокруг мусор.

Мы с бабой Галей частенько шушукались, так что было слышно на всю игровую, перемывая кости пациентам-старожилам и персоналу. Точнее, я слушала, а баба Галя своим громогласным шепотом рассказывала мне свежие сплетни.

Не знаю, кто, что и от кого про меня узнал, но до меня через бабу Галю дошли слухи, что меня в клинике окрестили Женькой Беспамятной. А может, это было ее рук, вернее, уст, дело.

Каждый день я ходила «на собеседования» к доктору Бринцевичу. Отвечала на его вопросы, заполняла анкеты и опросники, рисовала ему всякие картинки, рассматривала кляксы и цветные пятна. Я ждала, что он начнет погружать меня в гипнотический транс или что-то подобное. Но он просто разговаривал со мной, обсуждал погоду, пациентов, интересовался, устраивают ли меня условия проживания в этой замечательной клинике.

Меня все устраивало.

Через пару недель моего пребывания в этом заведении мне разрешили гулять по небольшому ухоженному садику, огороженному высокой каменной стеной, через которую почти не проникал городской шум. Я подолгу сидела на скамейке, грелась на солнышке, вдыхала ароматы петуний и шиповника и слушала, как чирикают над головой птички. Иногда ко мне подсаживалась баба Галя, и мы в компании друг друга наслаждались летней благодатью.

Однажды во время одной из таких безмятежных прогулок я увидела, как из главного здания вышел Константин и направился по садовой дорожке в мою сторону.

Я негромко сказала:

— Бабгаль, это ко мне.

Она сделала большие и круглые глаза, оглядывая стройную фигуру мужчины, решительно шагавшего к нам. Повернула ко мне восхищенное лицо, хитро подмигнула и спросила своим неповторимым шепотом, больше похожим на приглушенный рык:

— Родственник? Хахаль?

Я не ответила и слегка пихнула ее локтем, намекая, чтобы она испарилась. Она суетливо подхватилась и засеменила прочь, то и дело оглядываясь. Я не сомневалась, что, обогнув ближайшие кусты, она займет наблюдательный пост и станет подслушивать.

Константин остановился передо мной, посвежевший и похорошевший с того раза, как я видела его в кабинете у главврача: без синяков, ожогов и царапин он выглядел вполне респектабельно в своей светло-серой рубашке навыпуск, модных потертых джинсах и мокасинах.

Он стоял, сунув руки в карманы, молча смотрел на меня и, похоже, просто не решался ни заговорить, ни присесть рядом.

Я приглашающе похлопала по скамейке возле себя, и он, оглядевшись вокруг, как настороженный зверь, подошел и уселся. Я тоже огляделась и заметила в ближайших кустах бабу Галю в засаде. Я помахала ей рукой, она засмущалась, сделала мне ручкой и поспешно удалилась.

— Привет, — наконец обронил мой гость.

— Привет, — в тон ему отозвалась я.

Он помолчал. Я гадала, зачем он пришел. Идей не было. Я, конечно, помнила его слова о том, что именно я распахала его бок. Но мне даже не было любопытно, при каких обстоятельствах и зачем я это сделала. Да и верилось-то с трудом.

Я снова взглянула на правую ладонь, где параллельно линии жизни розовел едва затянувшийся тонкий рубец. Он тоже кинул косой взгляд на мою руку, потом перевел глаза на меня и наконец спросил напряженным голосом:

— Ты что-нибудь вспомнила?

— О чем? Об этом? — я протянула ему ладонь со шрамом.

Он кивнул и продолжал вопросительно вглядываться в мое лицо.

Я скривила губы и покачала головой.

— А должна? Доктор Бринцевич говорит, что если это был посттравматический шок, то память может и не восстановиться.

— Он пытался что-то сделать?

Я пожала плечами.

— Не особо, по-моему…

Мне показалось, что мужчина вздохнул с некоторым облегчением.

Я подозрительно косилась на него и молчала.

Он отводил от меня глаза и тоже ничего не говорил. Я снова заметила в отдалении бабу Галю, которая, не сильно скрываясь за тонким деревцем, издали пожирала нас глазами.

— Костя, — теряя терпение, позвала я его, — зачем ты пришел?

Он как будто даже вздрогнул, словно я задела его больное место. Он пристально на меня посмотрел.

— А тебе неприятно меня видеть? — настороженно спросил он, как-то весь подобравшись.

— Приятно, — спокойно ответила я. — Мне приятно видеть солнце, зеленые листья, цветочки, тебя… Но ведь ты пришел не за этим? И не на меня посмотреть. Мы с тобой вообще кто — друзья или враги?

— Я и сам пытаюсь это понять, — честно ответил он, странно улыбаясь.

Я вспомнила его дикий взгляд, когда он пришел в себя после взрыва.

— Я пыталась тебя убить? — «в лоб» спросила я, не ходя вокруг да около.

— Нет, ты защищалась. Это я пытался тебя убить.

Я была слегка ошарашена и пыталась представить, при каких обстоятельствах, как и зачем этот человек пытался меня убить, а теперь как ни в чем не бывало сидит рядом со мной на скамеечке, слушает пение птичек, любуется цветочками и преспокойно мне об этом сообщает.

— А за что? А почему теперь не пытаешься? Теперь я для тебя не опасна? Я что-то знала и забыла, да? Ты пришел в этом убедиться?

— Все не совсем так, — поразмыслив, ответил он, снова взглянув на меня своим колючим взглядом. — Ты для меня не опасна. Опасность грозит тебе. И мне. Мы в одной лодке.

Он взглянул мне прямо в глаза, и я прочитала в его светло-карих глазах под нахмуренными бровями с классическим злодейским изгибом настоящую тревогу.

— Я тебя еще навещу. И возможно, с тобой поговорит еще один… специалист… доктор.

Я пожала плечами.

Он накрыл мою руку своей жесткой ладонью и слегка пожал. Потом встал и решительно зашагал прочь. Я смотрела на его гибкую стройную спину, залюбовалась его уверенной энергичной походкой, когда ко мне подсела изнывающая от любопытства и нетерпения баба Галя.

— Красавец! — восхищенно прорычала она мне в ухо. — Он тебе кто? Муж? Брат? Любовник?

— Я его второй раз вижу, — равнодушно проронила я. — У тебя, Бабгаль, все красавчики, кто моложе полтинника.

— А чего же он тебя тогда навещает? — бабу Галю не проведешь.

— Бабгаль. Спроси у него в следующий раз сама, а?

— А он придет? — жадно спросила любопытная старушенция.

— Кто ж его знает.

— А тебе что, все равно, придет он к тебе или нет?

— Все равно.

Баба Галя хмыкнула, снова посмотрела вслед удаляющемуся Константину и покачала головой.

— Подозрительно это все.

Теперь головой покачала я и закатила глаза.

— Бабгаля, тебе скучно? Вон смотри, Наська с Володей сейчас подерутся.

Я кивнула в сторону Насти, которую мягко пытался утихомирить и увести с улицы санитар Володя. Настя кричала и кидалась на него с хилыми кулачками, могучий Володя терпеливо сносил ее нападки и удары, к нему на выручку уже спешил напарник, который сзади бережно взял Настю за локти. Володя как по волшебству извлек из кармана куртки шприц с успокоительным и ловко сделал укольчик в плечо. Настя еще немного побилась и повопила, потом позволила себя увести в здание, и сбежавшаяся толпа любопытных пациентов разочарованно разбрелась по дорожкам сада, ненавязчиво сопровождаемая персоналом. Баба Галя упорхнула сразу же, как только я обратила е внимание на более интересный объект, и теперь оживленно обсуждала с очевидцами происшествие, смакуя детали и выдумывая новые подробности.

Я еще побродила по дорожкам сада и покрутила в голове весь разговор с Костей, пытаясь разложить все по полочкам.

Голова моя была на удивление пуста, да и раскладывать в общем-то было почти нечего.

Не друзья, не враги. Он пытался меня убить, я защищалась, распорола ему бок. Я сжимала и разжимала ладонь правой руки, пытаясь представить себе кусок стекла и как я его всаживаю его в бок человека. Я вспомнила рану, которую пыталась собственноручно залепить пластырем. Попади то стекло на сантиметр выше или ниже, между ребер, он сейчас, скорее всего был бы мертв. Но стекло попало в кость и только проехалось по ребрам. Глубоко, неприятно, но не смертельно. Повезло мужику.

А мне? Он пытался меня убить… Почему не убил? Я его остановила? Или он сам передумал? Выглядел он как типичный злодей, которому убить человека — как комара прихлопнуть. Высокий, спортивный, наверняка обучен драться… Ходячая машина для убийств…

Как же мне удалось так ловко пырнуть его этим осколком, а самой выжить, да еще пережить этот ужасный взрыв? Я перебирала эти вопросы один за другим, примеривала к ним разные варианты. Но ответов не находила. Память отказывалась мне помогать, и выудить что-то новое из той мути в голове я так и не смогла.

Еще мне было непонятно, почему он признался мне в попытке меня прикончить? Почему он не боялся, что я его «сдам» при первой возможности?

Хотя, если подумать, кому я могла на него пожаловаться? Главному врачу клиники для душевнобольных? Жаловаться на человека, который меня сюда привел? И кто поверит психичке, которая ничего не помнит?

А еще он сказал, что мне грозит опасность, так же, как и ему. Пищи для размышления на эту тему было ничтожно мало, так мало, что даже страх или тревога, вполне, казалось бы, логичные, у меня не возникли.

Вообще, крайне глупо с его стороны было вот так заявляться в «дурку» и пытаться запугать душевнобольного человека какими-то неведомыми опасностями. Или он меня не считал сумасшедшей.

В конце концов я перестала «обсасывать» эту тему и вернулась к своей безмятежной и спокойной обыденности в стенах нашего уютного дурдома.

пришельцы действуют на разум

посредством всяческих полей

а мы потом шизофренией

болей

© петкутин

Примерно через месяц, в самый разгар лета, Константин снова меня навестил. И привел с собой какого-то подозрительного типа, видимо, того самого «доктора», которого он мне так и не представил. А Бринцевич лебезил перед ним, как перед начальством. Константин молча кивнул мне и отошел в сторонку, предоставив меня специалистам.

Пришлый доктор, высокий, худой, несуетливый, то и дело поправлял сползающие очки, улыбался мне как старой знакомой и называл Женечкой.

— Пойдемте, Женечка, побеседуем в отдельном кабинетике. Нам Борис Маркович любезно позволил… Вы ведь не против небольшого сеанса гипноза? Ну и чудненько.

Мы прошли в кабинет с минимальной обстановкой: пара кресел, кушетка и пустой журнальный столик. Портьера, едва пропускающая дневной свет, ниспадала мягкими складками и создавала приятный полумрак. В углу небольшая пальма в кадке. Расслабляющая атмосфера, самое то для сеансов гипноза.

— Давайте сразу на кушеточку, Женя.

Я заколебалась, но он настаивал:

— Прилягте, прилягте. Мы ведь помним, как вы плохо реагируете на гипноз.

Я подняла бровь и резко затормозила возле кушетки, развернувшись к доктору лицом.

— Вы меня знаете? Мы раньше встречались?

— Встречались, встречались. И не раз, — ворковал он, пытаясь усадить меня на кушетку. — Мы с вами долго работали, и я вас упорно не рекомендовал на эту… вакансию. Давайте посмотрим, что у вас осталось в голове от этих наших встреч. Вы прилягте, расслабьтесь. Я не причиню вам вреда.

Я легла на кушетку и стала смотреть в потолок. Однако краем глаза видела, что доктор снял пиджак, аккуратно сложил его на спинку кресла, засучил рукава рубашки, пододвинул кресло ко мне, сел, подавшись вперед, уперев локти в колени.

— Женя, вы не могли бы повернуть голову ко мне и смотреть на меня, лучше в глаза.

Я повернула голову и увидела, как дверь кабинета приоткрылась, и Константин проскользнул в помещение и прислонился спиной к косяку, стараясь не делать лишних движений.

Я резко села и попросила:

— Доктор, пусть он уйдет, пожалуйста.

Доктор озадаченно поправил очки, повернулся к вошедшему и произнес мягко:

— Константин, правда, если вы хотите помочь нам достичь максимального эффекта, вам лучше оставить нас одних. У нас с Женей будет приватный сеанс, мы хотели бы достичь максимальной расслабленности…

— Я останусь.

Это прозвучало твердо и безапелляционно. Доктор пожал плечами, но я уперлась:

— Тогда никакого сеанса не будет! — и решительно встала с кушетки.

— Костя! Ну я же просил! — мягко укорил его доктор, тоже вставая.

Костя подался вперед, но кабинета не покинул.

— Ну что вам стоило немножечко подождать? — продолжал увещевать его доктор. И неожиданно, резко повернувшись ко мне, он выбросил вперед руку и очень точно, мягко и аккуратно положил мне ее на лоб.

Мои ноги подкосились, и я начала падать обратно на кушетку. Костя, как будто ждал именно этого, мгновенно оказался рядом и, подхватив, осторожно уложил меня на мягкую поверхность.

Я не могла пошевелиться, звуки стали доходить как сквозь воду, в глазах то и дело плыло, как будто их заволокло слезами, но я не могла даже моргнуть.

Тем не менее я отчетливо разобрала голоса, как будто слегка отдалившиеся от меня:

— Ну, зашли бы попозже, раз вам так надо присутствовать. Она же уже почти согласилась. Вы же знаете, какая у нее сопротивляемость гипнозу и внушениям.

Надо мной возникло лицо Кости, который заглядывал мне в глаза. Потом провел рукой перед моим лицом.

— Она нас слышит?

— Конечно, слышит.

— А видит? — он снова провел рукой перед моими глазами.

— Думаю, да. Удивительно сильная воля. Ну, была когда-то, во всяком случае. Посмотрим, что удалось сделать с ней этому варвару.

— Но вы сможете погрузить ее в транс?

— Думаю, да. Но гарантии дать не могу. Я же не знаю, насколько далеко зашли вы с этим…

— Да-да, я понял. Приступайте.

Он отошел куда-то вглубь комнаты, и я увидела над собой руки доктора, обнаженные по локоть. Он положил обе ладони мне на виски и провел большими пальцами по моим едва отросшим после пожара бровям. Мои глаза закрылись сами собой, я погрузилась в темноту собственных мыслей, изо всех сил стараясь удержать в голове хоть какие-то обрывки образов, впечатлений, ощущений или воспоминаний.

Под моими закрытыми веками плавали цветные пятна, которые не складывались ни в рисунки, ни в мысли. Я даже не смогла бы точно назвать цвета, которые просто переливались один в другой. Постепенно пятна тоже угасли и наступила полная темнота, которая длилась целую вечность.

Потом из мрака возникло яркое пятно и стало двигаться ко мне. Когда оно приблизилось настолько, что стало казаться похожим на огненный шар, я почувствовала тепло, а когда огонь заполнил все пространство в моей голове, я уже чувствовала всем телом нестерпимый жар и пыталась от него уйти, уползти, хотела крикнуть, но не смогла набрать воздух в обожженные легкие. Потом я почувствовала, как чьи-то сильные руки прижимают меня за плечи к кушетке, из темноты и ярких пятен возникло напряженное лицо Константина, и я почему-то успокоилась и постепенно расслабилась. Железная хватка на моих плечах тоже ослабла, и я с трудом подняла руку и коснулась костяшками пальцев его щеки, создавая себе ощущение дежа-вю.

В этот момент я снова начала слышать шепот доктора:

— Вы видите? Поразительная сопротивляемость. А я ведь запретил ей двигаться. Она не должна…

Я открыла глаза и увидела реального Константина, который продолжал удерживать меня на кушетке, и свою руку возле его лица. Он осторожно взял мое запястье и вернул руку обратно на кушетку.

Доктор опять положил мне свою руку на лоб, и я снова закрыла глаза, теперь уже сама.

— Женя, сейчас мы постараемся мягко выйти из транса, вы успокоитесь и просто полежите на кушетке. Вам не о чем беспокоиться, вы большая молодец. Сейчас вы откроете глаза

Я почувствовала, как ощущение огня на моей коже становится все менее реальным, как будто боль стихала. До меня начало доходить, что никакой боли не было, и этот огненный шар — это не реальность, а скорее дурной сон, полустершееся воспоминание. Реальным было ощущение живой теплой кожи, которое еще хранили мои пальцы. И я, еще не совсем придя в себя, хлестнула наотмашь по лицу, к которому только что прикасалась, то ли во сне, то ли наяву.

Костя дернулся, и я поняла, что это уже точно не сон. Доктор продолжал нести успокоительную чушь:

— Это всего лишь реакция на транс, я же вас предупреждал, что она может быть непредсказуемой.

Я молча смотрела, как гримаса еле сдерживаемой ярости на лице мужчины сменяется растерянно-угрюмым выражением.

Доктор вместо того, чтобы скрутить и утихомирить буйную пациентку дурдома, мягко взял за плечи Константина, у которого немедленно начала гореть щека, и слегка отстранил от меня. Костя ожег его своим взглядом василиска, и доктор, смутившись, отдернул руки.

Загородив меня своей спиной, доктор продолжал оттеснять его к выходу:

— Давайте мы поговорим с вами чуть позже. Мне еще надо провести кое-какие тесты, проверить рефлексы, прощупать ее эмоционально-волевую сферу…

— Нет, — вдруг неожиданно для самой себя резко сказала я. Мужчины удивленно обернулись ко мне. — Пусть он останется. Но только при условии: все, что вы собираетесь ему сказать, вы скажете при мне!

Они переглянулись, и Костя, к моему изумлению, кивнул. Доктор пожал плечами и поправил очки.

Когда мы закончили меня «прощупывать» и тестировать, доктор обращался исключительно к Константину, хотя меня из комнаты все же не прогнал, и теперь я сидела на кушетке с поджатыми ногами, обхватив руками колени и положив на них подбородок.

Они говорили обо мне, но я слушала отстраненно, воспринимая все услышанное как относящееся к кому-то другому. Как будто при мне обсуждали кого-то постороннего.

— Вы же знаете, Костя, я изначально был против ее использования. Она же совершенно не подходит под эту вашу «программу». Ну и в итоге что? В итоге сломали девочку, как я и предсказывал. Причем заметьте, ему пришлось почти полностью «стереть» ее личность, удалить все воспоминания. Но при этом он так и не смог сломать до конца ее волю. Как она выжила? Я уверен, что в этом больше ее заслуги, чем вашей, — доктор усмехнулся, а Константин, который до этого слушал, не перебивая и уставившись мрачно в одну точку, так на него зыркнул и повел своей злодейской бровью, что доктор осекся и покосился на меня.

— Док, не тяните резину. Что вы скажете? Это поправимо? Она восстановится? Я имею в виду не только ее воспоминания.

— Да, воспоминания до «ключа» вряд ли уже восстановятся. Я копнул глубоко, но там пустота, вы сами слышали. В целом она не пострадала, я имею в виду психику и интеллект. Но вот ее эмоционально-волевая сфера серьезно затронута. Я вот наблюдаю заметный регресс чувств, алекситимию непонятной этиологии, пока неясно, обратимую или нет…

— Но вы же говорили…

— Да, да, волю Саидов так и не сломал до конца. А вот эмоции… — он немного потерзал свой подбородок, подбирая слова. Потом поправил очки, вскинул глаза на Константина и заключил: она не испытывает практически никаких чувств и эмоций: ни положительных, ни отрицательных. Никаких.

— В смысле? — опешил Костя. — Она теперь как зомби, что ли?

Он покосился на меня, ожидая от меня, наверное, каких-то монструозных действий.

— Нет, что вы. Она обычный человек, как вы или я. У нее сохранены все речедвигательные навыки, она испытывает обычные человеческие потребности. Просто она не радуется и не огорчается. Ей все равно. Но интеллект не пострадал, и это главное. С этим можно жить. Она привыкнет.

Он задумчиво посмотрел на меня, поправил очки и пожал плечами.

Вот так. Что ж, я привыкну.

Константин ушел, не попрощавшись. Доктора выпроваживал Бринцевич, суетясь, лебезя и приглашая почаще навещать его заведение. В робком перешушукивании персонала больницы, которое было слышно еще несколько дней после его визита, мой слух уловил фамилию, произносимую почти что с трепетом и частенько в сочетании с моим именем: Левин.

Я вернулась к своей размеренной дурдомовской жизни, не особо интересуясь, кому и за какие заслуги я обязана своим весьма недешевым здесь содержанием. Меня перестали вызывать к главврачу на «собеседования», не давали мне никаких лекарств и вообще, похоже, забыли о моем существовании.

Я продолжала жить, как в санатории, начала посещать больничный спортзал, перечитала всю больничную библиотеку, довольно скудную. Некоторые книги казались мне знакомыми, но и только. Никаких вспышек и озарений, никаких нахлынувших на меня воспоминаний не случилось. Да я и не ждала особенно…

Моя закадычная подружка баба Галя рассказывала мне историю своей бурной молодости и похождений. Не знаю, насколько это были ее реальные воспоминания, а что из всего этого было выдумкой. Она иногда спохватывалась, что я нагоняю, по ее словам, таинственности и ничего про себя не рассказываю. Я мирно напоминала ей, что мне нечего рассказывать, и она сочувственно кивала головой. И через некоторое время снова приставала ко мне с расспросами.

Однажды я отчетливо осознала, что не знаю, как выгляжу. Зеркала в больнице не водились, даже в душевой. Нам не выдавали расчесок, и я после мытья долго перебирала отросшие спутанные пряди, заплетала мелкие косички где попало, чтобы волосы не лезли в глаза.

Персонал больницы после визита Доктора держался со мной вежливо и даже как будто уважительно, словно я была на привилегированном положении. Как оно обстояло на самом деле, мне не у кого было спросить. Но я трезво рассудила, что могу использовать свое положение себе во благо, и однажды выпросила у дежурной медсестры Наташи зеркальце. Она, воровато оглядевшись по сторонам, не видит ли нас кто, вытащила из кармана своей приталенной форменной курточки маленькое ручное зеркальце на ручке и сочувственно смотрела, как я себя в нем пытаюсь разглядеть.

— Да ты не переживай, Жень, хорошо ты выглядишь. У тебя на лице даже не осталось никаких следов от ожогов. Хочешь, я тебе нормальные косички заплету?

Я благодарно ей кивнула, и она за какие-то десять минут, все так же воровато оглядываясь, как будто мы занимались чем-то неприличным, привела в порядок мою голову. Вновь взглянув на себя в зеркало, я со странным чувствам увидела там совершенно незнакомую мне молодую женщину с двумя косичками «колоском», умело заплетенными ловкими Наташиными пальцами. У этой незнакомой мне женщины были чуть раскосые темные серо-зеленые глаза, черные брови с красивым изгибом, правда, одна выше другой. Взгляд был серьезный и настороженный, как у кошки. Узкое заостренное лицо, маленький рот придавали мне еще большее сходство с этим зверьком. Я одобрительно покивала своему отражению, вежливо улыбнулась Наташе и вернула зеркало.

Константин появился, как у нас повелось, внезапно, когда я и думать о нем забыла. Я увидела его мельком издалека в коридоре больницы. Не заметив меня, он своей энергичной походкой направился сразу в кабинет главного, распахивая туда дверь, как к себе домой. Я притаилась неподалеку и стала ждать, что будет дальше, потому что ежу понятно, что снова он здесь объявился не просто так, и весь вид его говорил о том, что что-то случилось. Будучи, наверное, от природы пессимистом, я как-то сразу предположила, что это что-то не особенно хорошее.

Он пробыл в кабинете главного недолго, вышел и так же стремительно, как и появился, покинул поле зрения.

Потом у меня в палате появилась старшая медсестра, принесла мне одежду (новенькую, аж прямо с этикетками), бумаги в папке шлепнула мне на кровать и велела собираться. Я оторвала зубами бирки с ценниками и переоделась в легкие эластичные джинсы, тонкую кожаную куртку, удобные кожаные полуботинки (навсегда распрощалась со своими оплавленными кроссовками).

Прижимая к животу стопочку бумаг, в которые я успела заглянуть одним глазком (карта, выписка, мои рисунки, какие-то заключения и заметки доктора Бринцевича), я прошла за старшей по коридору. В фойе, сунув руки в карманы, молча и безучастно стоял Константин, в чьем присутствии и участии в этом балагане я с самого начала ни секунды не сомневалась. Ему пришлось подождать, пока я по очереди попрощаюсь с теми, кто пришел меня проводить, включая самого доктора Бринцевича, пока баба Галя с навернувшимися на глаза слезами висела у меня на шее. Я помахала на прощание Наташе, которая как раз в этот день заступила на очередное дежурство. Потом он подошел ко мне, забрал мои бумаги, взял меня за руку и увел из больницы.

Мы снова сидели в кафешке на набережной и пили пиво. От гамбургера я отказалась, мороженого он мне в этот раз даже не предложил. Было зябко, пасмурно, в конце лета быстро смеркалось, и сидеть возле реки было довольно прохладно. Я вспоминала, как мы пришли сюда первый раз, в конце весны, как солнечные блики слепили глаза, кричали маленькие чайки, которых подкармливали с парапета прогуливающиеся парочки, как разъезжали по набережной подростки на велосипедах, роликах и скейтах.

В клинике доктор Бринцевич как-то просил меня описать или нарисовать место, где я была счастлива, или которое мне нравилось. Я смогла вспомнить всего несколько мест: приемный покой, в котором я очнулась, обгоревшее здание (уже после пожара) и вот это кафе. И я описала ему одетую в гранит речку с ее неспешными прогулочными катерами, чайками и кафешкой под зонтиками.

Костя молча пил свое пиво, читал записи из больничной папки и время от времени бросал на меня мрачные взгляды из-под нахмуренных бровей. Я зябко ежилась, куталась в куртку и прихлебывала холодное пиво маленькими глоточками, грея во рту, держа банку заледеневшими пальцами.

— Зачем ты забрал меня из клиники? — наконец спросила я. — Куда мне идти?

Он, похоже, ждал этого вопроса, но отвечать пока не торопился. Может быть, и сам не был ни в чем уверен. Я не сводила с него вопросительного взгляда, и ему пришлось нехотя процедить:

— Сам не знаю. Думаю.

Приехали.

— А обязательно было забирать меня из клиники?

— Да.

Он поставил банку на столик, откинулся на спинку пластикового стула и вытянул свои длинные ноги, облокотившись и подперев кулаком щеку в мрачной задумчивости. Я продолжала сверлить его взглядом, и он наконец отнял кулак от лица и пояснил:

— Меня пытались убить. И тебя попытаются.

— А тебя-то за что убивать?

Он снова подпер щеку кулаком и задумчиво смотрел теперь на меня из-под заломленной брови. Потом вздохнул, потянулся за своей банкой пива, отхлебнул и, глядя на реку, признался:

— Я совершил несколько ошибок.

— Оставил меня в живых?

Он снова колюче глянул на меня, но кивнул.

— Да, это одна из них. Не самая первая…

— А еще?

Он усмехнулся и залпом допил свое пиво.

— Сапер ошибается дважды, — сообщил он мне.

И что это значит? Я пожала плечами. Он махнул на меня рукой и поднялся со своего стула.

— Пойдем, а то холодно уже.

Я оставила на столике недопитое пиво, встала, сунула озябшие руки в карманы куртки и зашагала за ним.

— Ты меня теперь убьешь? — спросила я ему в спину.

Он резко остановился и медленно развернулся ко мне.

— Это бы решило твои проблемы, — спокойно проговорила я.

Он хмыкнул и продолжал напряженно всматриваться в мое лицо, пытаясь распознать издевку в моих словах.

— Нет, не решило бы.

— Почему? — Продолжала допытываться я, тоже остановившись возле него и глядя ему в лицо снизу вверх. — Я же для тебя не представляю ни ценности, ни угрозы. Зачем тебе обуза? Почему тебе было не оставить меня в клинике и не дать кому-то сделать грязную работу за тебя? А ты бы и знать ничего не знал.

Он стиснул зубы и сжал кулаки. Я подумала, что он меня ударит.

— Ты стала моей проблемой давно, сразу же, как только я тебя встретил. Два года назад. И моей самой большой ошибкой. Но теперь-то уж я точно никому не дам тебя убить.

Он развернулся и зашагал дальше по набережной, думая, что я по-прежнему буду следовать за ним.

Я стояла в раздумьях, все больше ощущая вечернюю прохладу надвигающейся осени. Почему я должна идти за этим мало знакомым мне человеком, о котором мне известно только, что его зовут Константин, и что он пытался меня убить? Впрочем, куда идти без него, я тоже не имела понятия.

И я продолжала стоять на набережной, смотря в удаляющуюся спину человека, которого почти не знала, и одного из немногих, кто знал меня.

Он прошагал метров сто своей энергичной походкой, остановился, не слыша шагов за спиной, постоял, опустив голову, затем решительно вернулся за мной, взял меня за руку, взглянув мне в глаза, и крепко сжав мою ладонь своей горячей жесткой рукой, повел прочь.

вломившись в дом саксофониста

вор открывает антресоль

а там нарезана до ля ми

фа соль

© H_N

В опустевшем вагоне электрички было ненамного теплее, чем на улице, и я, скукожившись, прижималась лбом к холодному стеклу и разглядывала в потемневшем окне свое отражение, пытаясь найти в нем знакомые черты и вспомнить хоть что-то об этой чужой для меня женщине с тревожными глазами. Мы ехали третий час, я не спрашивала, куда. Механический голос объявлял остановки, которые ни о чем мне не говорили. За стеклом мелькали однообразные пейзажи, которые с каждой минутой становились все темнее, размытее и неразличимее.

Мой спутник дремал напротив меня, прислонившись, как и я, к стеклу. Время от времени он открывал глаза, может быть для того, чтобы понять, где мы в данный момент едем, а может, чтобы убедиться, что я никуда не делась.

Когда к нам подошла контролер и молча уставилась на меня, я отлепилась от окна и непонимающе воззрилась на нее, и она раздраженно потребовала билеты. Я толкнула носком ботинка ногу Константина, и он, вздрогнув, проснулся, полез в карман, достал два смятых билета и протянул женщине, не проронив ни слова. Потом он снова привалился к окну и закрыл глаза, но время от времени я замечала, как они поблескивают из-под опущенных ресниц.

Когда поезд подъехал к конечной станции, он уже натурально дрых, откинув голову назад и похрапывая на весь вагон, в котором мы остались одни. Я потрясла его за плечо, и он вскинулся, глядя на меня диковатыми глазами. Я фыркнула, и это окончательно привело его в чувство. Он встал, потянулся, смачно рыкнув на весь вагон, мотнул мне головой и вышел. К моему удивлению, он даже подал мне руку, чтобы помочь сойти по крутым узким ступеням электрички.

Перрон был абсолютно безлюден и освещался единственным горевшим на платформе фонарем, тусклым светом из окошка здания станции и светом из окон вагона, который тут же погас. Как только мы вышли, двери электрички с шипением закрылись за нами.

Все так же молча Костя взял мою руку, пристроил себе на локоть и повел меня в темноту.

Темнота оказалась лесом и немного расступилась, только когда мы отошли от станции с ее тусклым освещением, и глаза попривыкли к ночи. Мы шли по нахоженной тропе, и я старалась повыше поднимать ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь выступающий корень. Мой проводник шел уверенно, как будто знал эту тропу или видел в темноте. А я пару раз таки повисла на его руке, оступившись и чуть не подвернув ногу в своих узких ботильонах на низеньком каблучке. От быстрой ходьбы я немного согрелась и перестала жаться к боку Константина, вбирая в себя крохи его тепла и тут же их теряя.

Когда лес расступился, перед нами предстал дачный поселок за высоким забором. Мы долго шли вдоль него, пока не остановились перед неприметной калиткой. Константин выпустил мою руку, сунул пальцы в щель в заборе и выудил из нее, по всей видимости, ключ. Мне было не разглядеть, да я и не старалась.

Он отпер совершенно неприметный, особенно в темноте, замок на калитке и, согнувшись чуть не вдвое, прошел внутрь.

— Заходи, — позвал он меня оттуда, и я нерешительно прошмыгнула за ним.

Мы оказались во дворике чьей-то дачи на ухоженной садовой дорожке в окружении ароматных поздних цветов. Костя запер за мной калитку, прошел к крыльцу дома, довольно большого и уж слишком видного для такого захудалого поселочка, и достал из-под ступеньки еще один ключ. Поднялся, отпер добротную железную дверь, вошел внутрь и включил свет, обещающий внутри уют и тепло. Я, уже не дожидаясь приглашения, проскочила вслед за мужчиной. Он закрыл дверь, вздохнул, как мне показалось, с облегчением, взглянул мне в глаза, ухмыльнулся совершенно негостеприимно, как людоед, заманивший к себе в гости на ужин мальчика-с-пальчик:

— Заходи, не стесняйся. Будь как дома.

Он прошел в комнату, скинул на ходу свою куртку и бросил ее на кресло, стоявшее перед камином на огромной звериной шкуре, что-то довольно увесистое в ней тяжело стукнуло о подлокотник.

Камин не горел, в доме было холодно, и я не спешила расставаться со своей тонюсенькой кожанкой. Константин обрушился на диван, покрытый пестрым вязаным пледом, похлопал ладонью рядом с собой.

— Не бойся, Женька, — почти весело сказал он мне, — раз уж мы с тобой сразу друг друга не поубивали, думаю, еще покуражимся.

Это оптимистичное заявление никак не способствовало поднятию моего духа, но я прошла, не снимая обуви, присела рядом с ним на диван. Он фамильярно обнял меня за плечи и прижал к себе, задумчиво теребя другой рукой свою бородку.

Я ощутила сквозь тонкую ткань рубашки тепло его бока и застыла в неудобной позе, стараясь хоть немного согреться.

Он очнулся от своих раздумий так же внезапно, как и погрузился в них, вскочил с диванчика, содрал с него плед и, не вытаскивая его из-под меня, накинул мне же на плечи, сам выскочил за дверь и вернулся с охапкой дров. Пока он колдовал возле камина, орудуя невесть откуда взявшимся топориком и откалывая от полешек тонкие щепки, я разглядывала комнату. Ее освещали несколько бра, впрочем, освещали — это сильно сказано. Скорее создавали интимный уютный полумрак. С потолка свисала антикварная люстра, видимо, дававшая больше света. Впрочем, Костя, как только загудело пламя в камине, прошелся по комнате и решительно задернул плотные шторы на каждом окне, видимо, решив не афишировать наше присутствие.

Дом был бревенчатый. Весь первый этаж занимала гостиная-студия с камином и отгороженной узким высоким столом, похожим на барную стойку, кухней. Посреди комнаты стоял старинный деревянный круглый стол, накрытый бахромчатой ажурной скатертью, возле него — два стула с высокими спинками. В проеме между двумя окнами — тоже старинный, темного дерева резной буфет с таинственно поблескивающими мутными стеклами в дверцах. В дальнем углу, куда почти не доставал свет бра, угадывалась деревянная лестница на второй этаж.

Мужчина уверенно прошел к буфету, достал оттуда бутылку темной жидкости и два небольших стакана. Поставил перед диваном на журнальный столик. Я молча уставилась на квадратную бутылку, покрытую каким-то узором, похожим на чешую. Повернуть ее этикеткой к себе и прочитать название мне было лень, и я, нахохлившись под пледом и начав, наконец, согреваться, следила за дальнейшими передвижениями людоеда, заманившего меня в это мрачное логово.

Константин, впрочем, постепенно принимал вполне человеческое обличье. Распахнув холодильник, задумчиво постоял перед ним, почесывая свой бритый затылок, крякнул «Н-да!», все-таки выудил что-то из его светящихся недр и швырнул на «барную» стойку. Потом, мурлыча себе под нос, еще немного повозился, принес и поставил передо мной нарезанный бекон. Сделав щедрый приглашающий жест руками, уселся рядом со мной на диван, плеснул из стаканов темной ароматной жидкости, всучил мне один стакан и один кусок мяса.

— Будем! — решительно сказал он, тихонько стукнул краем своего стакана об мой и не спеша отпил глоток, смакуя и перекатывая его во рту.

Я сунула нос в стакан. Пахло вкусно.

— Это ром, — сказал Костя, махнув на бутылку своей пластинкой мяса и не спеша совать его в рот.

Я выпила. Оказалось вкусно, согревающе, мягко обволокло горло. Но я с жадностью сжевала мясо, так как почувствовала, что проголодалась не хуже того людоеда.

Поев и, наконец, окончательно согревшись, я откинулась на удобную спинку дивана, стащила с себя плед и сняла куртку, швырнув ее туда же, где лежала Костина. Сам он, умяв остатки нарезки, сидел теперь с довольным видом, потягивая ром, и не сводил с меня своих прищуренных глаз, сейчас больше всего напоминая то ли большого поджарого пса, то ли волка.

— Чей это дом? — спросила я, тоже отпивая ром маленькими глоточками из своего стакана и глядя в огонь, тепло от которого дошло и до нас.

— Одного знакомого, — нехотя ответил мужчина, допил остатки рома и поставил стакан на столик. После чего вдруг приблизил ко мне свое лицо. Потемневшие глаза с расширенными зрачками пристально заглянули, казалось, в самую темную часть меня, потом он медленно провел тыльной стороной ладони по моей щеке, взял меня кончиками пальцев за подбородок и легонько поцеловал в губы.

— Возвращаю долги, — шепнул он в ответ на мой невысказанный вопрос и снова поцеловал.

— Там еще была пощечина, — сказала я и обвила руками его шею.

— Как-нибудь потом, — выдохнул он, запуская руки под мой джемпер и щекотно покусывая меня в шею.

Я расстегнула на нем рубашку, и он сдавленно зарычал, прижимаясь ко мне своей горячей кожей. Сопротивляться его напору и охватившей меня ответной страсти я бы не смогла, даже если бы у меня нашлись какие-то веские причины держаться подальше от этого большого, сильного, чужого и странного человека.

Потом мы так и заснули на этом же диване, я — натянув обратно на себя все, кроме куртки и ботинок, он — в штанах и расстегнутой мятой рубашке. Огонь в камине погас, потому что никто так и не подбросил туда новой порции дров, и мы жались друг к другу, накрывшись пестрым вязаным пледом.

Утром на дачу заявился хозяин. Он постоял над нами возле дивана, оценивая наш потрепанный и пожеванный вид, не в состоянии вымолвить и слова. Я выглянула из-под пледа, ощутив щекой, как на Костиной груди вздулись от напряжения все мышцы. И с удивлением увидела того самого доктора Левина, который приходил ко мне в больницу. Сейчас он стоял и не сводил глаз с дула пистолета в костиной руке, высунувшейся из-под пестрой бахромы.

Костя играл желваками и молчал. Доктор тоже молчал, то и дело поправляя сползающие с носа очки.

— Здравствуйте, — пролепетала я. Кому-то же надо было начать разговаривать.

— Привет, док. — Мрачно сказал Костя и сел, откинув плед. Я тоже села и спустила ноги с дивана.

— Что вы здесь делаете? Вас же, наверное, ищут, — пробормотал доктор, нервно побрякивая ключами, зажатыми в руке.

— Благодаря вам, — желчно усмехнулся Константин.

— Не совсем, — запротестовал доктор, — Костя, все не так! Они уже знали, что Женя в клинике, и знали, что вы обязательно обратитесь ко мне. Я только подтвердил, что мне оставалось? — Он развел руками.

Костя поднялся ему навстречу, взмахом дула пистолета заставил доктора поднять руки и бегло его ощупал, убеждаясь, что оружия при нем нет. Впрочем, опасался он не оружия, как я поняла, а как раз его рук. В глаза ему он не смотрел, я заметила. Смотрел на подбородок. Доктор не дергался и казался обескураженным, но я помнила, как он внезапно повалил меня на кушетку одним прикосновением, поэтому вполне понимала и разделяла опасения Константина.

Впрочем, тот почему-то решил, что доктору можно верить. Он мрачно кивнул, отступил на пару шагов и спрятал пистолет себе за спину, за пояс.

Доктор расслабился, взглянул на меня и буднично, как ни в чем не бывало произнес:

— Я вижу, вы еще не завтракали? У меня там в машине продукты… Я, правда, на гостей не рассчитывал, но хватит на всех.

И поскольку никто из них не тронулся с места, я поднялась и направилась к выходу, взглянув на Костю. Он поднял бровь, но ничего не сказал ни за, ни против.

Я вышла из дома и огляделась. Машина была припаркована возле парадного въезда, с другой стороны от калитки, в которую мы вечером вломились. Это был большой темно-зеленый внедорожник. Я открыла незапертый багажник, вытащила оттуда пару пакетов с купленной в супермаркете едой. В салоне на переднем сиденье лежал еще один пакет, в котором находились несколько бутылок со спиртным. То ли доктор все-таки ждал гостей, то ли намеревался сам все это вылакать в одно лицо. То ли просто пополнил запасы в баре. Не особо раздумывая над этим, я взяла пакеты и потащила в дом, гадая, не переубивали ли там мужчины друг друга.

На крылечке я остановилась, вдохнула сырую прохладу серенького августовского утра, послушала сонное щебетание птиц, полюбовалась розовыми курчавыми шапками цветущих гортензий и только потом открыла дверь и вошла в дом.

Мужчины мирно сидели на диване и беседовали, никто не размахивал пистолетом и не делал резких движений руками. В камине снова горел огонь, пожирая новую порцию дров, а доктор пил ром из моего стакана, вряд ли удосужившись его сполоснуть. Идиллия.

Я выгрузила продукты на барную стойку. Доктор вскочил, засуетился и принялся таскать еду на журнальный столик. Зашумел электрочайник, захлопали дверцы шкафчиков, зашуршали пакетики, и вскоре на столике перед диваном дымились три чашки крепкого черного чая и громоздилась в блюде горка нехитрых бутербродов.

Костя, ни в чем себе не отказывая, уплетал салатик из пластикового контейнера, я щипала бутерброд, запивая обжигающим сладким чаем.

Доктор сидел между нами на диване, поглядывая то на меня, то на жующего Константина. Он рассказал, что поссорился с женой и, как это у них было заведено, отправился сюда «зализывать душевные раны». Потом он чуть нагнулся ко мне и, почти не понижая голоса, спросил меня чуть не в самое ухо:

— Скажите, у вас был секс?

Костя поперхнулся салатиком и закашлялся. На полу, как раз возле Костиной ноги, валялась надорванная упаковка от презерватива. Хотя, думаю, что и без нее наш неожиданный посетитель сделал неоднозначные выводы. Доктор машинально похлопывал кашляющего Костю по спине, не сводя с меня внимательного взгляда и время от времени поправляя очки.

Я невозмутимо ответила:

— Был.

— И как вам? Вы что-нибудь почувствовали? — он спохватился и пояснил: — я не про физическую близость, я про эмоциональный контакт. Вы что-нибудь испытываете к своему партнеру?

— Эээ… Секс был классный. Партнер… тоже ничего. — Я чуть качнулась вперед и посмотрела на побагровевшего Константина, который перестал кашлять и теперь зажимал рот салфеткой, уставившись в пространство перед собой. Потом он тоже заметил кусочек фольги, подобрал его, скомкал вместе с салфеткой и зажал в руке, косясь на хозяина.

— Ну ничего… — доктор уже в который раз задумчиво поправил очки и пробормотал, глядя себе в нетронутую чашку: — оценочные суждения есть. Это уже хорошо. Как настроение? — он опять внимательно взглянул мне в лицо.

Я пожала плечами.

Доктор повернулся к Константину, ожидая ответа от него. Но тот встал, нервно прошелся по комнате, зашвырнул скомканную салфетку в камин и встал перед нами, сунув руки в карманы.

— Нормальное у нее настроение, — буркнул он.

Доктор будто не замечал его взвинченного состояния.

— Она плакала, смеялась? Расстраивалась? Подавлена или наоборот — в эйфории? Улыбается?

— Нет.

Доктор покивал, что-то бурча себе под нос про регрессирующую алекситимию и ретроградную амнезию. Потом он неожиданно вскинулся и поправил немедленно съехавшие очки:

— Скажите, Костя, а вы в курсе, что вас ищут?

— Я догадался.

— Значит, вы здесь прячетесь? Думаете, у меня вас не найдут? — голос доктора звучал озабоченно. — Хотя, конечно, умно, здесь вас будут искать в последнюю очередь, учитывая, что я…

— Что вы нас фактически сдали, как стеклотару? — ядовито поинтересовался Константин. — Но вы правы, Михаил Ильич. Нам пора уходить.

Доктор смущенно покивал, задумчиво поправил вновь съехавшие очки, сложил руки замком.

— Я вам очень симпатизирую, Женя. — Он снял, наконец, свои вечно сползающие от каждого движения очки и взглянул мне в глаза. Я не отвела взгляда, несмотря на то, как подобрался Константин. — Я надеюсь, что вы когда-нибудь сможете простить меня за то, как мы все с вами поступили. Я бы хотел, чтобы вам удалось из этого выбраться.

Я не знала, что ответить на это, и снова взглянула на своего спутника.

Костя кивнул мне и доктору.

— Мне лучше не знать, куда вы направитесь. Но мой вам совет: избегайте автомобильных дорог. Их тут не очень много, и вас будут искать в первую очередь по этим направлениям. А если меня вдруг спросят, я скажу, что вы забрали мою машину.

Я уже надевала ботинки. Костя все же решился и пожал доктору на прощание руку.

Мы вышли, как и вошли, через калитку во внешнем заборе.

Обратную дорогу при дневном свете я не узнавала, но через какое-то время мы вновь оказались на станции. Протопали мимо низенького одноэтажного здания, будок обходчиков путей, переезда со шлагбаумом и отправились вдоль железной дороги лесной тропой.

Я ни о чем не спрашивала вышагивающего передо мной Костю, подозревая, что он и сам не вполне в курсе, куда именно мы теперь держим путь.

Мы какое-то время шагали вдоль железнодорожной насыпи, потом углубились в лес, удаляясь от дачного поселка, приютившего нас в мою первую ночь вне стен больницы, которую я уже даже как будто привыкла считать своим домом.