Новая история колобка, или как я добегалась

Мне было, наверное, лет десять, когда в нашей семье впервые всплыла сказочка про “маньяка с топором”. Однажды мама пришла с работы и трагическим голосом объявила, что ей сказала Светка, а Светке сказала Олька, а Олька слышала от тетки, которая приходится двоюродной сестрой… ну вы поняли. В общем, все вышеупомянутые сверхнадежные источники утверждали в один голос: в нашем районе завелся маньяк с топором, а значит, отныне и впредь все прогулки будут совершаться исключительно в дневное время, а с музыки меня на остановке будет встречать папа, ибо семь часов вечера — это самое то время для маньяков.

Потом, конечно, суровые комендантские меры себя изжили (очевидно, сам маньяк испугался того, что он еще и маньячить не начал, а о нем уже все знают), а шутка осталась. Упоминание “маньяка с топором” сводило всю мамину строгость на нет и туда же отправляло мой собственный страх перед темными улицами.

Да и вообще, не такая уж она была и темная. И даже и не улица, а аллея в парке, освещенная оранжевым фонарным светом, падающим из вычурных плафонов с матовым стеклом. И время не такое уж позднее. Подумаешь — десять. Детское время-то!

Кто бы привел это все в качестве аргументов четырем амбалам, окружившим меня, когда выход из парка уже маячил перед глазами, а мыслями я была уже в горячей ванне, заслуженной после тяжелого дня.

Я застыла сусликом, испуганным зверьком, растеряв все зачатки разума, которые у меня имелись.

Бежать? Кричать? Отбиваться?..

Я вцепилась в свою сумку и с трудом разжала пальцы, когда один из типов потянул ее на себя. Это просто вещи, просто деньги. Они заберут, что надо и уйдут, не тыкая в тебя вот этими вот ножичками размером с ладонь.

Руки сами потянулись вытащить из ушей сережки.

— Умненькая девочка, — хмыкнул сзади хриплый голос. — И раз умненькая, то понимаешь, да, что этого мало? Придется натурой доплачивать.

И он хохотнул, будто рассказал веселую шутку.

Козел какой.

Но вообще-то, чувство юмора стремительно меня покидало, вместе с самообладанием, а на их место напрашивалась паника.

Даже так — паника-паника-паника!

Я терпеть не могу боль. Я терпеть не могу принуждение в отношении себя. Я терпеть не могу ситуации, в которых я не контролирую ситуации.

Да, и отдельно я не люблю наглой лапы, опустившейся на мой зад. Вот ее прям больше всего.

К горлу подкатила тошнота. Руки, так и замершие возле сережек, похолодели. Ноги ослабли.

Давай, скажи им что-нибудь, Елена. Самое время. Не будь жертвой. Заговори с ними. Заставь их увидеть в тебе человека!

— Ребят, а вам не страшно? Тут, говорят, маньяк с топором гуляет…

Дружный жеребячий гогот был мне ответом.

Меня сейчас вырвет. Интересно, они передумают, если меня вырвет?

Успокойся, успокойся, это всего лишь тело, жизнь дороже, ты же умная девочка, ты же не хочешь, чтобы тебя покалечили, да? Просто не сопротивляйся, притворись, что ты на все согласна, усыпи бдительность, оставь им сумку и беги!

— Сама разденешься, или помочь?

— Я… не надо, пожалуйста. Я сама…

Ночь, аллея, скудный свет фонаря, четыре урода, которым морально-нравственный закон не писан, я и мой ужас.

— Ребят, а что это вы тут делаете? — веселый нахальный мужской голос разбавил нашу теплую (душную, я бы сказала) компанию. — А можно с вами?

Они сдвинулись передо мной широкими спинами как-то очень… слаженно, что ли? Отработано. Будто долго репетировали, тренировались. Только в результате этих тренировок, трое вдруг оказались впереди, перед шутником, а четвертый рывком выдернул меня из скудного круга фонарного света, с натоптанной дорожки, умело зажав рот и вывернув руку так, что боль копьем прострелила от сустава до сустава, от локтя до плеча. И когда я попыталась закричать — как угодно, сквозь его ладонь, лишь бы дать понять, что я не добровольно здесь, что я в беде! — легкого движения хватило, чтобы вместо крика о помощи у меня вырвался вопль боли. И всё равно захлебнулся мычанием в пятерне насильника.

Мою сумку он пинком отшвырнул еще дальше в сторону кустов. Чтобы не мешалась под ногами, видимо.

— Слышь, ты, иди куда шел, понял?

— Так я ж к вам! — радостно отозвался все тот же голос, и моя робкая надежда на спасение пошатнулась.

Господи, помоги мне. Господи, спаси меня…

— Ты кто такой? — настороженно уточнил один из четверых.

— Маньяк, — понизив голос, сообщил вновь прибывший, будто выдавал какой-то серьезный секрет. — Вот только топор дома забыл, не обессудьте.

Я не поверила своим ушам. Грабители-насильники, кажется, тоже. Кто-то из них даже начал протяжное “чего-о-о?!”, но окончить на правильной ноте не успел.

Глухой звук удара и неприятный хруст, от которого у меня свело зубы и желудок подпрыгнул к горлу.

Удерживающий меня тип попятился, увлекая меня за собой в густую темноту между парковых деревьев. Я, осознав, что меня, кажется, все же спасают, воспряла духом и попыталась укусить его за руку, лягнуть или вывернуться из захвата, но добилась только того, что из глаз брызнули слезы, а рука по ощущениям оторвалась.

— Давай, шевелись, курица!

Он тащил меня все дальше, но все равно голос маньяка нас нагнал.

— Стоять.

Насильник замер, будто и впрямь подчинился приказу.

— Вали отсюда, — резко развернувшись огрызнулись у меня над ухом. — А то порежу девчонку.

— Порежешь девчонку — сверну тебе шею, — буднично уведомил голос.

И не знаю, как мой навязанный спутник, а вот я как-то сразу поверила — свернет. Как пить-дать свернет! И вот честно, я была бы совсем не против, но давайте, пожалуйста, не через мой труп!

Он тоже поверил.

Резкий болезненный толчок в спину, и я лечу прямо на спасителя, врезаюсь в него, и только чудом мы удерживаемся на ногах. А позади уже слышится треск и грузный топот — кто-то ломанулся сквозь парк со всех ног.

“Маньяк” дернулся, и я машинально плотнее вцепилась в его одежду.

Шумно выдохнув — горячий воздух щекотнул лоб — мужчина оставил мечты о погоне, и, взяв меня за плечи, слегка встряхнул.

— Ты как? Нормально? Посмотри на меня? Что-то где-то болит?

Параллельно с вопросами, не особенно рассчитывая на адекватные ответы, он мазнул руками по моему телу, ощупывая на предмет повреждений, и я вздрогнула, опомнилась, отступила на шаг назад и впервые посмотрела на того, кого судьба уготовила мне в спасители.

М… судьба, ты издеваешься, да?

Под ложечкой противно засосало.

Первое, что бросалось в глаза в парковой темноте — это толстовка с живописно белеющим черепом, бритая голова и поблескивающая в ухе серьга.

Высокий. Одежда вроде нарочито мешковатая, но в то же время странным образом дающая понять, что под ней далеко не дистрофик. Драные джинсы. Кривоватая зловещая ухмылка.

Впрочем, последнее вполне могло дорисовать буйное воображение, уже согласившееся с тем, что я попала из огня да в полымя.

А вдруг правда маньяк?..

Какова статистическая возможность одной девушке напороться в парке на двух насильников? Может, они из враждующих группировок? Место не поделили, вот и…

— Телефон твой где? — осведомился “маньяк”, так и не получив ответов на предыдущие вопросы.

Я все также молча ткнула в ту сторону, откуда меня приволокли.

Ладно, телефон так телефон. Он новенький и его, конечно, тоже жалко, но не так жалко, как себя — практичный мозг отсек угрозу телу и вновь вернулся к размышлениям о материальном. Может, ему денег дать? Пусть хоть документы оставит, а то их восстанавливать — это с ума сойти, в прошлый раз, когда вытянули кошелек в автобусе я месяц по инстанциям бегала, все восстанавливала. Самое смешное, что сложнее всего мне дался университетский читательский билет. Ангелина Федоровна у нас была круче МФЦ…

Тел со свернутыми шеями на месте происшествия не обнаружилось. А вот сумка, как ни странно нашлась, хоть и пришлось ради этого поползать по земле. Документы были спасены, а телефону — хана. На него, очевидно, кто-то наступил, то ли так удар пришелся — экран вдребезги.

“Маньяк” при виде этого раздосадованно цокнул языком, и у меня по спине вновь пробежал холодок.

— На мой тогда, — он полез в карман, выудил блестящий черный гаджет с узнаваемым яблоком и протянул мне.

Я сморгнула. Что-то новое в системе гоп-стопа.

— Звони домой, пусть встретят.

— Я… — язык ворочался с трудом и вообще от нервов получился какой-то высокий полузадушенный писк. — Я одна… мне некому…

И прикусила язык. Ну вот, теперь он еще и квартиру обнесет?..

— В смысле, мне не далеко. Здесь, близко.

Маньяк вместо того, чтобы ухмыльнуться и довольно потереть руки, закатил глаза и вздохнул.

— Ладно, идем, провожу.

— Спасибо, я сама, — наконец-то придя в себя, отозвалась я твердо и решительно.

— Докуда ты сама, до ближайшей подворотни? — мужчина (парень? я никак не могла прикинуть сколько ему лет) вздернул бровь.

Аргумент, конечно, хороший, учитывая обстоятельства, не спорю, но нет уж!

— Я не имею привычки водить к себе домой посторонних мужчин, извините. Спасибо вам за помощь, я невероятно признательна, но дальше я сама.

— Во-первых, не домой, а до дома, — возразил маньяк-спаситель, — а во-вторых, Мирослав.

И он протянул мне руку.

Мысли в голове прыснули испуганными зайками в разные стороны. Думать стало нечем, а потому я вполне себе бездумно ляпнула:

— Лера, — и опасливо пожала протянутую ладонь.

Рефлекс называть фальшивое имя вынырнул еще с университетских имен. Я тогда этим пользовалась для отваживания внезапных и нежеланных ухажеров, когда в лоб сказать, что мне это неинтересно, не хватало духу. Ненастоящее имя и вымышленный номер телефона — и знать не знаю, кто вы такой! Мне казалось, что с тех пор я посмелела, а гляди ж ты! Старые привычки легко не забываются…

— Ну, веди, Валерия, — весело объявил маньяк, которого Мирославом у меня звать не получалось.

Я передернула плечами и… повела, что уж.

Держалась бодрячком, не раскисала, и даже мысли какие-то в голове в варились. Одна даже сформировалась в вопрос:

— Слушай… А откуда ты про маньяка с топором знаешь?

Он ухмыльнулся — ночные фонари живописно и угрожающе подсветили рожу типичного гопника:

— Да от тебя и услышал, — серьга в ухе блеснула, и я неодобрительно нахмурилась. — Я за тобой почти от начала аллеи иду. У нас там чуть дальше общий сбор. Машину на парковке оставил. Решил срезать. Ну и вот… срезал.

А я с удивлением взглянула на своего спасителя, снова пытаясь сообразить, сколько ему лет? Вид он имел “лихой и придурковатый”, и такая бесшабашная молодецкая удаль свойственна, скорее, очень молодым парням, почти мальчишкам. Но такие, как правило, не оставляют машины на парковках, когда идут пить. Они приезжают на пьянки на родных колесах, а потом горько-горько плачут и тянут деньги с мам и пап, когда их лишают прав “менты-козлы”.

Холодный нервный ком в животе, возникший еще в тот момент, когда мне перегородили дорогу темные фигуры, никак не желал рассасываться. Присутствие рядом незнакомого (он имя себе тоже, может, придумал, как я! Хотя Мирослава фиг придумаешь…) мужчины рядом нервировало, но что-то мешало все же твердо послать его в дальнее пешее. Наверное, мысль о том, что он не дай бог, пойдет за мной позади. А “слежка” моим бедным нервам понравится еще меньше.

Ладно. Спокойно. Парень тебя спас и просто хочет убедиться, что не напрасно. А что выглядит, как гопник, так сейчас мода такая — полгорода выглядит как гопники. Не будь злобной старушенцией в свои какие-то двадцать четыре.

Ты ведь, Елена Премудрая, его даже не к себе ведь домой ведешь, так что расстанетесь у двери и все, концы в воду! И ничего не придется объяснять даже папе с мамой.

Надеюсь Наташке, которая слезно умолила меня пожить у нее две недели, пока она в отпуске — покормить котов, полить цветочки — это не аукнется.

Мы шли молча.

Маньяк попытался вытянуть меня на беззаботный ниочемный треп, но получив на пару вопросов многозначительное “угу”, понятливо заткнулся.

Подъездная дверь хлопнула за спиной, заставив вздрогнуть, свет на первом этаже не горел, каблук соскользнул со ступеньки, я пошатнулась и маньяк любезно поддержал меня под локоть, заставив покраснеть, к счастью, невидимо. Соберись, Колобкова! Что ты как я не знаю! Не то что до дома дойти, по лестнице без приключений добраться не можешь!

На третьем этаже я замерла посреди лестничной площадки и обернулась к навязавшемуся спутнику.

— Пришли. Спасибо большое. Я вам крайне признательна за все.

— Вы бесстрашная девушка, Валерия, — улыбнулся маньяк.

На третьем этаже свет горел и при свете он, наконец, показался мне не таким уж и страшным. Ну череп, ну серьга, ну подумаешь… улыбка зато приятная. И глаза красивые. Удивительные, оказывается, не голубые даже, а почти синие, глубокого чистого цвета. Никогда таких не видела.

— Всего доброго, — он шутливо козырнул и почти вприпрыжку, как десятилетний мальчишка, поскакал вниз.

Я выдохнула с полным облегчением и полезла в сумку за ключами.

Ключи нашлись быстро, а вот дальше случилось непредвиденное…

У меня дрожали руки.

Тряслись. Ходили ходуном. Да так, что попасть в замочную скважину категорически не получалось.

Я закусила губу, сжала и разжала кулаки, снова поднесла ключ, но противный замок мало того, что не поддавался, так еще и принялся расплываться перед глазами.

Теперь меня трясло уже всю.

Откат от удивительной выдержки оказался ошеломляющим.

Ключи, лязгнув, упали. Я нагнулась, чтобы их поднять, и, всхлипнув, осела на пол рядом. Холодный ком вместо того, чтобы рассосаться, поднялся до груди, до сердца, разросся там, выдавливая из меня рыдания…

Сильные руки стиснули меня за плечи и без усилий вздернули вверх.

Синие глаза, бритый череп и дурацкая сережка.

— Н-никакая я-я не бес… бесс… бесстрашная, — выдавила я, клацая зубами и дрожа подбородком. — П-прос-сто т… т… тормознутая.

Маньяк поперхнулся воздухом, с трудом удержав неуместный смешок, и уткнул мой нос в свой череп. Не тот, который бритый, а который на толстовке.

— Ну-ну, все хорошо, все позади…

И чужие незнакомые руки гладили мои волосы, сжимали плечи, похлопывали по спине и проделывали все прочие манипуляции, теоретически призванные, успокоить рыдающую девицу. На практике девица успокоилась только тогда, когда сил рыдать уже не осталось.

Я шмыгнула напоследок носом и, забив на приличия, утерла его рукавом кофты, другим хотела размазать по лицу остатки слез, но замерла с недоумением уставившись на буровато-красные пятна. Посмотрела вниз.

— У вас… к… кровь!

— Где? — изумился маньяк и тоже уставился вниз, на зияющую прорехой на боку толстовку.

На черной ткани ничего не было видно. А вот на моей бежевой, голубой и синей — кофта, блузка, юбка — очень даже!

— Неловко вышло, — посетовал Мирослав. — Ну ничего, сейчас под холодную водичку сразу, должно отстираться…

— Вы с ума сошли? — нервно икнула я. Руки обрели утерянную было твердость, ключ вошел в дверной замок как нож в масло, и я уже совершенно не думала о том, что распахиваю дверь в чужую квартиру перед совершенно посторонним человеком. — Заходите, я немедленно вызову скорую.

— Да ерунда, царапина. Не кипешись, Валерия.

Язык едва не дернулся поправить: “Я Лена”, но я закусила губу и вместо этого отрезала:

— Все вы так говорите, потом помираете за углом, а я неси тяжкий крест по жизни.

— Вы так уверенно говорите, уже бывали прецеденты? — заинтересовался маньяк.

Умирающим он определенно не выглядел, как и страдающим от шока и неспособным здраво оценивать свое состояние. Но пятна на моей одежде все равно были, и даже если там и правда всего лишь царапина…

— Заходите уже, — поторопила я. — Дайте я хотя бы обработаю. Или для этого мне надо прецеденты про гангрену привести?

Мирослав хмыкнул, но подчинился, прошел в распахнутую дверь, вежливо скинул на коврике ботинки. Дуська, толстая рыжая кошка, сидя в проеме, ведущем в комнату, глазела на меня и незнакомого мужика так, что мне отчаянно засвербело перед ней оправдаться — да я его на минуточку впустила, сейчас вот обработаю и сразу же выставлю, чесслово!

— Ванная здесь, — я распахнула дверь, зажгла свет и нырнула в недра шкафчика в поисках аптечки. — Вы пока раздевайтесь, а я сейчас…

Да! Подруга, ты запасливое золото, я тебя люблю! Было бы отчаянно неловко, не окажись сейчас у Наташки ни бинтов, ни антисептика.

Я выпрямилась с добычей, обернулась — и обомлела.

Даже рот сам собой приоткрылся.

Маньяк послушно стащил толстовку и футболку и теперь щеголял великолепно вылепленным полуобнаженным торсом, но великолепие этого торса я оценила только во вторую очередь, а в первую…

По загорелой коже причудливо змеились тонкие линии.

Татуировка покрывала все тело, по крайней мере, видимую его часть. Причудливая, завораживающая. Я не была большим любителем росписей, но от этой не могла оторвать взгляд, и только спустя несколько мгновений до меня дошло, что я обласкиваю вниманием не столько удивительный узор, сколько выпуклые мышцы рук и плеч, рельефную грудь и треклятые “девичья погибель” кубики.

В и без того маленькой ванной стало очень тесно.

Я прерывисто вздохнула, резко вспомнив, как это делается, и облизнула пересохшие губы, а потом наконец заметила то, из-за чего нежной женской психике моей пришлось пережить такое потрясение.

Царапина, влажно поблескивающая бисеринками крови, расчерчивала бок. Совсем не пугающая, хоть и длинная — действительно, просто царапина.

Я окончательно встрепенулась и полезла в аптечку. Маньяк то ли не заметил моего краткосрочного оцепенения, то ли сделал вид, что не заметил. Может, ему к такому и не привыкать! Он оперся задом на белый бок стиральной машины и разглядывал меня, от чего щекам почему-то стало очень жарко. Непривычные-с мы к пристальному вниманию полуголых мускулистых татуированных и бритых маньяков!

Страх-то какой, а не описание...

В голове дурацкой мыслью бился бородатый анекдот.

“ — На меня вчера маньяк напал.

— Сексуальный?

— Очень!”

Я смочила антисептиком ватный диск и занялась делом.

Приятный аромат мужского одеколона щекотал ноздри и вкупе с близостью красивого и такого привлекательного в своей необычности тела кружил голову. Я медленно и вдумчиво обрабатывала царапину, а сама исподтишка разглядывала татуировку. Линии вблизи оказались не чисто черными, а с легкой синевой и как будто даже немножко переливались на свету — но это уже, наверняка, обман зрения.

Я метнула взгляд выше, напоролась на внимательные синие глаза и тут же потупилась, нервно заправив за ухо выскользнувшую прядь. Что вы, что вы! Я приличная девушка!

— И часто вам приходится рыцарей в беде спасать? — вдруг подал голос маньяк, заставив меня вздрогнуть и сильнее чем нужно прижать вату к ране, от чего он тут же дернулся и даже издал короткое шипение.

Я наградила мужчину укоризненным взглядом, скопировав оный у Дуськи и покачала головой, а потом доверительно понизив голос сообщила:

— Вы у меня первый.

Пошлячка Лена! Флиртует и не краснеет!

Красиво очерченные губы дрогнули и расплылись в самодовольной ухмылке. Серьга сверкнула в белом свете дневной лампы. Эх, все же простые эти мужики, как табуретка!

— Какая невиданная честь, — и низкий мужской голос стал еще на полтона ниже. — Я польщен!

Подача принята, одобрена, Мирослав легко включился в древнюю игру, в которой все в конечном итоге сводится к: “вы привлекательны, я — чертовски привлекателен, чего зря время терять?”.

Мысль эта внутреннего протеста не вызывала. Голова продолжала кружиться и что-то хмельное, куражное, незнакомое просыпалось внутри. Разгоралось из искорки в огонек, и огонек этот жег изнутри, посылая по телу волны жара.

Я вдохнула и выдохнула, призывая ошалевший от выбросов всяких-разных гормонов организм к порядку, и принялась наносить на царапину антибактериальную мазь.

— Мне знаете ли тоже, — Мирослав вдруг немного подался вперед, наклоняясь ко мне, и от этого движения моя ладонь, испачканная в мази, прижалась неожиданно плотно к гладкой горячей коже. — До сих пор девиц спасать не приходилось.

Дыхание обожгло ухо и пустило россыпь мурашек от него и вдоль позвоночника.

Ах, что ж ты, ирод, делаешь!

Кончики пальцев, осторожно касающиеся раны, заныли. Острое желание коснуться совсем иначе, провести по рельефу кожи, очертить парочку линий практически обжигало. Никогда я еще не испытывала такой изматывающей жажды прикоснуться к мужчине.

В ванной стало душно и влажно, будто кто-то из нас только-что принял душ с паром. Горячий, горячий душ…

Я представила, как капли воды могут скатываться по этой коже — гладкой и загорелой, как в рекламе какого-нибудь мыла, и поняла, что душ срочно нужен мне — холодный!

Пока я накладывала повязку, вынужденно обнимая обнаженный торс, чтобы сделать оборот бинта, руки едва заметно, но ощутимо подрагивали. Вот только закрепив кончик марли, я не сделала шаг назад, не увеличила дистанцию, на разорвала странное наваждение.

Возможно, потому, что мне не дали.

Тяжелые ладони легли на талию — неожиданно весомо и приятно и погладили большими пальцами живот сквозь тонкую ткань.

Глаза в глаза. Нереальная синева и что-то магнетически животное в этом взгляде. Пробуждающее древние инстинкты. Мне хотелось потереться об него кошкой, вцепиться ногтями в твердые мышцы, прижаться так, чтобы на гладкой коже остался запах моих духов.

Наваждение.

Мирослав качнулся вперед, я закрыла глаза в ожидании поцелуя, но вместо этого он легонько боднул меня в лоб и потерся носом о кончик носа. Губы тронуло только чужое прерывистое дыхание. А потом щеки коснулись кончики пальцев, прочертили невесомую линию вниз, по шее, вдоль выреза блузки, царапнули верхнюю пуговицу, заставив меня судорожно выдохнуть и тут же снова задержать дыхание.

— У тебя стресс, — медленно произнес мужчина, снова утвердив ладонь на моей талии, но не отодвигая головы — она все также прижималась к моей.

Было в этом промедлении, в этой нерешительности что-то томительно сладкое. Приятное. Заботится, не хочет воспользоваться. Джентльмен во всех отношениях, даром, что маньяк.

— Стресс, — легко согласилась я. — А стресс надо снимать.

И расстегнула ту самую верхнюю пуговицу блузки, делая вырез уже и длиннее.

Это движение стало роковым, тем самым, которое разрушило тягучее предвкушение. Чужие, твердые, горячие, настойчивые губы впечатались в мой рот, тяжелые ладони вдавили меня во все это прекрасное — мужское, мускулистое, расписное. Грудью, животом, как мне только что мечталось, и я впилась ногтями в жесткие плечи, с ликованием ощущая, как от моего прикосновения под кожей пробежала дрожь.

Я целовала этого незнакомого, совершенно чужого мне мужчину так, как не целовала еще никого и никогда. Так, будто моя жизнь или рассудок зависели от этих поцелуев. Хотя рассудок тут, пожалуй, совершенно не при чем. Как раз-таки наоборот. Безрассудное, сумасшедшее — в омут с головой и не выныривать.

В этом было что-то пьянящее — вот так вот нарушать правила. Негласные правила, диктующие, как следует вести себя приличной девушке из хорошей семьи, а как — категорически не стоит.

Мы поменялись местами, и я оказалась на стиральной машине, и блузка снялась с меня вместе со стрессом, а восхитительные губы теперь терзали нежное полушарие, выглядывающее из кружева бюстгальтера. Не пересекая полупрозрачную границу, но заставляя меня отчаянно этого желать.

Юбка задралась, и грубая ткань мужских джинсов касалась теперь тонкой обнаженной кожи, и от каждого характерного движения бедер, вжимающихся в меня, внутри будто плескало кипятком. Я никогда в жизни никого так не хотела.

— Ты такая сладкая.

Хриплый шепот на ухо был просто набором звуков, от которого у меня по спине пробегали мурашки, и куда больше меня сейчас волновали пальцы, рисующие причудливые петли на внутренней стороне моего бедра и неотвратимо пробирающиеся туда, где их уже давно ждут.

Но звук голоса немного вернул в реальность. Я открыла глаза, увидела плитку, шторку с котятами, стопку Наташкиного белья с кокетливыми розовыми стрингами сверху и неожиданно поняла, что так — не хочу.

Не хочу торопливо, даже толком не раздевшись, отдаться на стиральной машине левому мужику…

...если уж отдаваться левому мужику, так с чувством, с толком, с расстановкой!

И, угрем вывернувшись из ласкающих меня пальцев, текучей водой соскользнув на пол, я ухватила Мирослава за руку и потащила в спальню.

Ноготок скользил по тонкой линии. На очередном пересечении я несколько мгновений раздумывала, куда свернуть, пытаясь угадать направление, которое выведет меня к соблазнительному завитку вокруг плоского соска. Но лабиринт черных линий был необъятен, как мужская грудь, на которой лежала моя голова, к тому же мне было лень ее поднимать, чтобы внимательнее изучить возможные “ходы”.

Мирославу, кажется, было щекотно, потому что кожа под пальцем иногда подрагивала, но он мужественно терпел, позволяя мне играться с татуировкой. Лежал без движения, прикрыв глаза, только пальцы руки, зарывшиеся в мои волосы, ненавязчиво перебирали растрепанные пряди и массировали голову.

От этих движений слипались глаза. Сытая томная нега завладела телом, превратила его в пластилин, неспособный гнуться по собственному желанию — исключительно по воздействию извне. А надо было где-то найти силы, чтобы встать, одеться, изобразить какую-то деятельность, пожалуй…

— Как сокращается имя “Мирослав”? — на деятельность меня упорно не хватало, хватало только на дурацкие вопросы.

Палец соскользнул с линии, царапнул по ребру, и мужчина дернулся от щекотки, а я хихикнула, спрятав нос у него на груди.

— Мир.

— Миру — Мир! — жизнерадостно объявила я, приподнимаясь на локте и пытаясь нашарить рукой одеяло, чтобы прикрыться.

— Давай мир пока что без Мира обойдется? — маньяк неожиданно перехватил мою руку. Кувырок — и я оказалась подмята тяжелым телом.

Запястья вдавлены в матрас и синеглазая тень нависает надо мной почти угрожающе, но мне ни капельки не страшно.

А поцелуй неожиданно бодрит.

Ладно! Ты хотела изображать деятельность? Вот! Изображай! Ради этой даже не надо вставать с кровати, а маньяка можно и чуть попозже выставить…

— С добрым утром, — мурлыкающий шепот на ухо, и губы нежно прихватили мочку уха.

Слегка шершавая ладонь обрисовала изгибы тела, слегка сжав нижнюю округлость, и я выгнулась, потягиваясь — какой приятный сон!..

И тут же подскочила пружиной, вертикально — вверх, как испуганная кошка. Даже волосы так же дыбом встали. Разве что кошки не прижимают к груди одеяло, чтобы прикрыться. Свое-то я, конечно, прикрыла, а вот чужое…

Долго любоваться на дело рук своих не стала. Потому что стыд и позор, Ленка, и не на что там глазеть, даже если и есть на что!

То, что казалось прекрасным и правильным ночью, при свете дня становилось дурацким, необдуманным и откровенно неправильным. Докатилась! Маньяков по подворотням цеплять и таскать в чужую квартиру. Это почти как котиков таскать, только хуже!

...я представила, как Наташка возвращается домой, а у нее тут вместо двух котов (вместе с двумя котами) маньяк без топора — зевает, трется и жрать просит…

Хотя, если так посмотреть (и вот так, и вот сяк, и вообще с любой стороны хорош), Наташка, возможно, была бы и не против...

— Лер…

Мое-не-мое имя вырвало меня из уползших непонятно в какую сторону размышлений и окончательно расставило все на свои места.

— Тебе надо уйти, — твердо произнесла я, глядя сверху вниз в синие глаза. И, подумав, добавила: — Извини.

Ответный взгляд был мучительно долгим, но я и не думала отворачиваться, несмотря на полный и абсолютный душевный раздрай.

— Хорошо, — наконец кивнул Мирослав, поднялся и принялся одеваться. А я метнулась в ванную за его верхней одеждой, чтобы только ускорить его уход и не задерживаться лишнее мгновение в одном помещении.

Он больше ничего не сказал, натянул послушно протянутую футболку и толстовку, вышел за дверь. И едва все не испортил, обернувшись на лестничной площадке. Он открыл рот, а я, не медля больше ни мгновения, захлопнула дверь и провернула замок. А потом, выдохнув, прильнула к глазку.

Мужчина немного потоптался на лестничной площадке, даже поднял руку, собираясь надавить на кнопку звонка, но потом передумал, повернулся и принялся спускаться по лестнице.

Когда бритая макушка скрылась из поля зрения, я выдохнула, и сползла по двери вниз и там и осталась сидеть прямо как и была — голая, растрепанная, завернутая в одеяло.

М-да…

Жжешь, Колобкова!

Отжигаешь прямо-таки.

Кряхтя, как столетняя бабка, я поднялась с пола и переползла в ванную. В зеркало на себя смотреть было страшновато и, как оказалось, не зря.

Удивительно, право слово, что маньяк сам от меня не сбежал!

Длинное шатенистое каре, как и предполагалось — дыбом, под глазами синяки от туши, которая хоть и стойкая, но не настолько, сами глаза — опухшие, болотно-зеленые и заспанные. На щеке — след от подушки. На шее засос, на груди засос, даже на бедре, прости господи, засос. Батюшки, да я вампира подобрала!

Неодобрительно покачав головой на собственное отражение, я принялась набирать ванную. Сейчас как утону, так сразу полегчает!

Дуська сидела на пороге напару с Люськой, и теперь на меня с укором смотрели две пары кошачьих глаз. “А еще “чесслово” давала! Сразу, мол, выставлю! Ну и мряулодежь пошла!”.

— Так, — вздохнула я. — Я вам банку с кроликом, а вы — ни слова Наташке!

И выпнула обе кошачьи попы за дверь.

Покачиваясь в мягких облаках ароматной пены, я медитировала на шторку с котятами и выдумывала себе оправдания и утешения.

А потом решительно махнула на все рукой.

В конце концов, что такого?

Это просто одна ночь.

Без привязанностей. Без ответственности. Без последствий.

Так и о чем тут переживать?..

Домой! Домой-домой-домой, в любимую берлогу, скорее бы домой!

Лифт еле полз и дребезжал на весь дом металлическим нутром — болтами, шайбами, роликами и тросами.

Лестничная клетка — и уже почти дома, вот они, желанные двери, и соседка напротив копошится с ключами...

— Добрый вечер, Вера Максимовна.

Ответного приветствия я то ли не дождалась, то ли не услышала. Ну так не очень-то и хотелось.

— Да что ж это за мать-то такая, детей на чужую девку бросила, шляется невесть где до ночи…— почтенная пенсионерка бухтела как бы себе под нос, но так, чтобы я точно услышала.

В обычное время я бы и внимания не обратила — Максимовна на весь дом известна мерзостью характера, но сегодня пришлось стиснуть зубы, чтобы не ответить какой-нибудь гадостью. А то огрызнусь, она с радостью ввяжется в свару — и готово, настроение безнадежно испорчено, а его потом домой нести, в родное логово.

Но задело, да. Зацепило. Усталость сказывалась — броня ослабла, щиты приспустились. Укол прошел, не смертельный укол, а так, мелочь и пустяк, даже не до крови. Но перекошенную физиономию лучше выправить здесь, перед дверью, а то Адка заметит ведь с её нечеловеческой проницательностью и в два счета вычислит причины.

Нужна мне соседская война на лестничной площадке? Не нужна. Вся это кровища, ошметки мяса по стенам и затяжной грохот артиллерийских орудий с обеих сторон. Адка у меня, конечно, не промах, бесстрашна и свирепа, но на стороне Веры Максимовны возраст, опыт и группа поддержки из всех подъездных “божьих одуванчиков”, которые здесь всегда жили, а мы вперлись, квартирантки, кто вас сюда звал, езжайте себе и там командуйте, а то ишь, моду взяли! (Продолжать можно бесконечно).

Пока ровняла лицо, пока подтягивала ослабившиеся ремни на доспехах, и вообще вспоминала как оно изображается — счастливое-беззаботное лицо, наша дверь щелкнула замком, приоткрылась, и на лестничную площадку высунула нос Ада, явно услышавшая, что о ней подумали.

Высунула, зыркнула козьим раскосым глазом на меня, на соседку…

— Добрый вечер, Вера Максимовна! — пропела она специальным сладким голосом, от которого у некрупного медведя мог бы приключиться диабет, — А чего это ваших внуков давно не видно? Не дает Маринка? Ой, а почему?.. Вы же такая хорошая бабушка!

Соседка пошла пятнами, будто нечисть, которую сбрызнули святой водой, а добрая девушка как ни в чем не бывало ухватила меня за запястье и втянула в квартирное нутро. Занятая раздумьями, подслушивала ли она под дверью, или в очередной раз просто метко попала, я послушно втянулась домой. Вся — мысли, характер, проблемы, усталость. Щупальца, ложноподии и тентакли. Скопление молекул, Елена Владимировна Колобкова.

Втянулась — и осела на банкету у дверей, и вытянула ноги, натруженные за день, и откинулась на стену, запрокинув голову… Устала. Вся, вместе с характером, мыслями и проблемами.

В доме пахло домом. Можжевельником и лавандой — Адка любит траву во всех ее проявлениях, сама удивляется, откуда в ней это, но вот есть и всё, и она с наслаждением тащит в дом ароматные сочетания, подбирает и совершенствует. В интернет за советами принципиально не лезет, интернет ей в этом деле только мешает. Сама, только сама, следуя за своей интуицией, за своим ощущением правильности и уместности.

Пахнет детьми и их детским шампунем — из ванной тянет, и, кажется, неугомонные мои чудовища опять устроили пенную вечеринку, что ж это такое, когда это закончится! И, надеюсь, не тем, что мы затопим соседей снизу… А я опять все пропустила, я-люблю-мою-работу!

Духами моими. И тут одно из двух: либо мелкие утащили флакон, а старшая их покрывает, и тогда духов у меня скорее всего теперь нет, а вот это вот последнее скоро выветрится, либо в Адке наконец-то стала просыпаться женственность, и она понемногу примеряет на себя ее аксессуары. Хорошо бы второе, конечно, но тогда надо бы присмотреться, сама ли женственность пробудилась, или есть внешний стимул, и если есть — то нужно на этот стимул внимательно взглянуть, мало ли. Мы девушки разборчивые, нам не всякий стимул подойдет, и проследить, чтобы не вздумал обижать, а то я ведь и машиной сбить нечаянно могу...

Едой пахнет, теплым ужином, и от этого запаха наворачиваются слезы: я, оказывается, так голодна! Я так хочу есть!

Сделав волевое усилие, я отклеилась от стены, потянула вниз молнию на сапоге. А Ада, заперла дверь (верхний замок, нижний замок, цепочка, два раза подергать ручку — ритуал, видишь ли!) и провозгласила:

— А нас из садика выгнали!

Да что ж ты! Рука дернулась, бегунок застрял в молнии, и я спросила, мысленно холодея от ужасных предчувствий:

— На какую сумму? — так, заведующая мне не звонила, Адка слишком жизнерадостная для крупных проблем, так что вряд ли что серьезное, но попа все равно тоскливо сжалась в предчувствии финансовых потерь.

— Совершенно бесплатно! — хохотнула “старшенькая”. — Дядя Паша сильно ржал, но обещал всё собрать еще до вечера… Но эта корова всё равно нас выперла из садика до завтра.

Дай боженька здоровья детсадовскому сторожу-дворнику-кочегару дяде Паше! Этот добрый человек воспылал привязанностью к моей зондер-команде еще при знакомстве и с тех пор исправно чинил, клеил, скручивал и таскал тайком в мусорный бак не подлежащее ремонту. Покрывал, словом, моих беспредельщиков. Если бы не он — подозреваю, выперли бы нас давно из сего славного дошкольного учреждения…

Корова — это заведующая детским садом, Лора Федоровна, дама тучная, дородная и… э-э-э… сложная! Да. Это хорошее слово. Сложная. Если быть честной, я ее понимала, мои детки тоже не мед с халвой. Но если быть еще честнее, как же я заколебалась ее понимать!

Я подергала бегунок на молнии туда-сюда, поняла, что закусился он намертво, сдалась и взялась за второй сапог.

— Ты рассказывай, рассказывай, душа моя, не стой, потупив взор! — подбодрила я свою няню, подругу, подопечную, старшую приемную дочь и младшую названную сестру в едином лице.

Она меня услышала, но увы, лишь отчасти: перевела взгляд на потолок, ручки за спину, ножки крестиком… Батюшки святы, театр одного актера, ТЮЗ на дому!

На всякий случай, я тоже посмотрела вверх. Потолок как потолок, не протек, не обвалился, и спасибочки ему за это.

— Ада, — вкрадчиво напомнила я о себе.

Она вздохнула, и поведала мне последние вести с детсадовских фронтов. Вести оказались фееричны: мои чада в разобрали три детские кроватки. Три. Кроватки. Разобрали мои дети. Мои дети. Не так давно справившие трехлетие. Иногда мне просто интересно, каким чудом все еще стоит на фундаменте наш дом? Ведь в нем же столько всего интересного! Электричество, газ, канализация! Как они еще живы-то, отпрыски мои? Педагогическими талантами Адки, не иначе.

Мучительно хотелось разреветься, бросить о стену сапог, и закатить картинную истерику, и чтоб меня непременно утешали.

Подумала, и не стала. Ну его, завтра физиономия опухшая будет, а на работе гости столичные заявятся, а тут я вся такая красивая. А сапог вообще с ноги не слезает, потому что я его расстегнуть не могу, как в таких условиях его в стену швырнуть?

Какая-то я не внезапная стала. Не порывистая.

Старость, наверное.

Потом вспомнила, что никогда-то я внезапная и не была, и хотела было совсем загрустить, но вместо этого, наоборот, успокоилась и аккуратно расстегнула второй сапог.

Ура, без приключений!

Полюбовалась ногами: одна длинная, красивая, на умеренном, но изящном каблуке, а вторая счастливая и свободная.

— Помоги, а?

Адка хмыкнула и нагнулась. Секунда, вторая — и непокорный замок сдался.

Задумчиво пошевелив пальцами, я вздохнула:

— Завтра я рано уеду, так что когда мелких повезешь в детсад, возьми из НЗ денег и купи игрушку. Подаришь садику.

И на причитания “Да когда ты уже вашего юриста соблазнишь, пусть он эту жабу ненасытную засудит насмерть, там весь парк игрушек за наш счет уже второй год пополняется!” только хмыкнула.

Песенка была привычная, мотив родной. Но что поделать — Лора Федоровна нам жизнь осложнить может запросто, а юриста нашего, Артема Цвирко, я терпеть не могла и имела по этому поводу полную взаимность.

Я считала его скользким, наглым и не слишком-то чистоплотным в моральном плане. Он меня — стервой, готовой за деньги Родину продать.

Другими словами, мы изо всех сил делили влияние и толкались локтями за место рядом с начальником.

Ну, и оценивали друг друга адекватно, да.

С соблазнением в таких условиях не развернешься.

— И, Ада, как так вышло, что Лорочка позвонила тебе, а не мне?

— Пойдем, я тебя ужином накормлю!

Вот и поговорили!

А еще у меня даже ноздри затрепетали от нетерпения.

Точно, я же голодна! Я просто опять забыла об этом, а теперь вдруг разом вспомнила!

А на кухне меня ждал сюрприз.

Паста с морепродуктами.

Ада это дело любила, но считала по нашим доходам дороговатым, и потому блюдо у нас было не то чтобы праздничным — но требующим какого-то события.

Что у нас ещё стряслось?

Простите, но три разобранных койко-места я даже за события не считаю!

— Ада?

— Что?

— Ада!

— Ой, да ладно! — она вдруг смутилась. — Ну на тебя просто смотреть больно с этим визитом! Вот я и… Утешить!

Последние дни выдались напряженными. Драгоценные столичные гости, набивающиеся к нам в партнеры, начали мотать нервы еще до собственно визита, на стадии подготовки. То есть, гости ничего такого ввиду может и не имели, но нервы мотались. И Адка, выходит, золотая моя девочка, всё это видит.

Н-да, я думала, я получше держу себя в руках, да и навыком оставлять работу на работе овладела давно. Ан нет. Увидела, и сделала, что могла. Оградила меня от проблем с детским садом и приготовила пасту с морепродуктами.

Неспешный, тихий разговор о дне минувшем.

Блаженные сорок минут в ванной — релакс-который-я-заслужила.

И бесценные мгновения счастья в комнате у спящих детей, когда нежность болезненно подкатывает к горлу и закипает на глазах горячим, соленым. Когда ты страстно, неистово клянешься себе и им в очередной раз, что преодолеешь всё, всё, потому что главное у тебя уже есть, и любви к ним так много, что она просто распирает тебя, и кажется, что сейчас разойдутся швы и любовь хлынет из тебя всезаливающим потоком…

Из детской я выходила крадучись, ступая мягко и сторожко.

Чтобы не разбудить паршивцев.

А ночью я проснулась, как от удара. Подорвалась с кровати, успев мельком заметить время на часах — три ночи, и еще непроснувшееся тело запнулось о ковер, споткнулось, а я, до краев наполненная ужасом, даже не заметила болезненного удара коленями о пол, вскочила и снова рванулась. Из спальни — в общую комнату, скорее, скорей, спотыкаясь и задевая неуклюжим телом мебель и дверные косяки, без причин, без оснований, просто зная — беда!

Адка спала. Тихо. Мирно.

Не было беды.

Вот, видишь, уймись, приблажная, всё в порядке! А что руки трясутся и внутренности обливает ледяной жутью — ерунда, скоро пройдёт.

Спит. Просто спит. Всё хорошо.

Я осторожно качнула ее за плечо… Ноль реакций.

Устала. Не надо ее будить. Весь день с мелкими — это вам не фунт изюма. Грех мешать человеку после такого спать.

Я потрясла узкое девичье плечико чуть сильней. Нет реакции.

Рот заполнила вязкая кислая слюна, в животе мерзко затянуло.

— Ада, Ада! — расслышала я со стороны свой шепот, сначала осторожный, а потом напористый, — Ад, проснись!

Её рука безвольно соскользнула с дивана, костяшки пальцев стукнули об пол.

А дальше я растворилась. Набат, который удалось было задавить, снова грянул по моим нервам. Но мне уже не было до него дела. Мир стал прост и понятен, и развернулся во времени и пространстве, а я была в нем стрелой, летящей к цели. По идеальной прямой, кратчайшим путем. В этом мире мне очевидно было, что следует делать. Даже странно, что я потратила столько драгоценных мгновений на какие-то бессмысленные глупости, вроде сомнений и паники.

Женщина, которая рыдала в телефон: “Я просто проходила мимо и случайно заметила, что с ней что-то не так! Скорее, скорее, она умирает!” — вовсе не хотела рыдать. Она просто старалась привлечь к себе как можно больше профессионального внимания. Ей было необходимо, чтобы на том конце связи ей поверили. За них испугались. И щедро делилась в трубку своей паникой.

Она перемещалась по квартире рывками: документы, одежда, белье, телефон. Адкина сумка.

В мою — телефон, зарядное, кошелек. Заначку с неприкосновенным запасом. Всю — не жмись, Ленка, ты их на черный день и откладывала. Верхняя одежда, обувь — грудой у двери.

И паники больше не было. Была хищная злоба, готовность рвать на куски, зубами выгрызть у судьбы Адкину жизнь. Звериное, первобытное, страшное поднялось к поверхности со дна моей души, и оказалось, что там, моей в душе, его было на удивление много. Я не сопротивлялась этому древнему. Зачем? Если кто-то встанет сегодня между мной и целью… что ж, это его выбор.

Я делала все быстро, собранно и, только стучась к соседке снизу, поняла, что стою перед ее дверью в одном тапке. Отметила это с полным равнодушием и продолжила стучать. Звонок у нее второй год не работал, а телефон эта чудесная старушка, сидевшая с моими мелкими с тех пор, как Адка поступила на первый курс, на ночь благоразумно отключила. Но ничего. Я не гордая.

В приоткрытой двери наконец появилось заспанное лицо пожилой женщины, и я зачастила скороговоркой:

— С Адкой беда, я с ней в больницу, переночуйте у нас, умоляю, они уже спят, просто переночуйте у нас на всякий случай!

И она отозвалась заторможенно:

— Хорошо, сейчас я приду…

— Да, да… я сейчас сбегаю вниз, скорую встречу, а вы да, собирайтесь, конечно…

— Да, конечно, милая… — и взгляд, настороженно опустившийся по мне от макушки до ног, — Леночка! Вы бы обулись...

— Да, я… я сейчас, да.

Вверх по лестнице, домой — проверить, есть ли у Адки пульс, отметить, что лицо ее стало вроде бы бледнее — пропали веснушки.

Вниз, большими скачками, не приехала ли скорая?

Да, вот она — белая карета с характерной маркировкой, и ребята в синих форменных куртках поднялись за мной.

Они задавали прямо на ходу вопросы, на которые я отвечала, попутно понимая, что грош цена моим ответам — были ли травмы? Имеются ли хронические или наследственные заболевания? Она на что-то жаловалась в последнее время? Употребляет ли больная какие-либо препараты, иные вещества?

И я могла ответить разве что на половину, да и то без уверенности, потому что понятия не имела о ее наследственности, да и с жалобами — Адка не жалуется! И только на последний вопрос сорвалась, агрессивно окрысившись — но тут же взяла себя в руки и извинилась.

Буднично и деловито у Адки проверили пульс, и сунули под нос ватку. По комнате поплыл резкий запах нашатыря. Нет эффекта.

У меня в висках стучало. Я сосредоточенно, безотрывно следила за крепкими широкими руками врача, проводившего осмотр. Зрачки, давление, ЭКГ…

Щелкнул замками, раскрываясь, чемодан с медикаментами. Серебристая игла проткнула кожу и вошла в вену на сгибе локтя.

Замершие, зависшие в воздухе мгновения, когда человек в синей куртке с нашивкой “Скорая помощь” ничего не делает. Он ждет, сжав хрупкое, бледное запястье.

И дрогнувшие ресницы — символом возвращения.

Снова расспросы — и дивная новость, она, оказывается, вчера упала и ударилась головой. Да, головные боли были, но несущественные, и она не обратила внимания. Нет, голова не кружилась — ну… может один раз, утром, но это же у всех бывает! Нет, не тошнило. Да, точно не тошнило. Да правда не тошнило!

Мне хочется взять лопату, и добить дуру, чтобы не смела больше молчать. Не смела так пугать. Либо сползти на пол и рыдать, уткнувшись в колени и накрыв голову руками.

Я ее сожру. Начну с ног.

— Сейчас как себя чувствуете?

Адка мнется, и я вижу, что она мучительно хочет соврать, но под моим взглядом не решается.

— Ну… Мутит… чуть-чуть. И слабость…

— Голова болит, кружится?

Моя балда кривится, мнется, но сознается, что да. И болит, и кружится… Слегка. Немножко. Уже проходит!

Желание дать ей по ушибленной башке лопатой становится непереносимым.

— Так, понятно. Мы ее забираем. Соберите вещи и документы. Есть кому поехать с ней?

— Да, конечно!

Адка пытается вякнуть что-то против, но затыкается на полуслове, поймав мою многообещающую улыбку, и покорно натягивает на себя одежду. Её слегка пошатывает, и врач сердобольно придерживает мое долговязое чадушко за плечо, а я…

А мне так ее жалко в этот момент, что я даю слабину и отменяю данное самой себе обещание, сожрать идиотку с костями, как только ей станет лучше.

Черт с тобой, живи! Не буду я от тебя отгрызать по кусочку за это твое молчание, за пренебрежение к самому ценному что у тебя есть — к себе... Что с вами, недолюбленными, поделаешь.

— Гематома, — объявил мне усталый врач ближе к шести утра. — Не слишком большая, не беспокойтесь. Пройдет курс лечения, будет как новенькая…

Эти два с половиной часа я провела под дверями ординаторской. Может быть, доктор надеялся, что я куда-нибудь саморассосусь, и даже наверняка — очень уж тоскливым сделался его взгляд при виде меня, но что поделать. У всякой профессии свои недостатки, а у его — еще и мои.

Я поехала не зря, хоть неразумная моя няня и намекала, что это ни к чему. Еще как к чему оказалось — эти чудесные люди, дай им бог здоровья и зарплат внушительных, собрались отложить МРТ на утро. Простите великодушно, но зачем мы тогда сюда среди ночи приехали? Могли бы с тем же успехом явиться утром!

Вранье, конечно — в больницу мы отправились потому что я до ужаса перепугалась этого ночного обморока. А потом еще и в карете скорой помощи догналась, выясняя у мировой паутины, чем нам может грозить удар головой при падении (“с высоты собственного роста” — любезно подсказал мне поисковик).

В больницу я приехала уже накачанная страхами до нужной кондиции, и когда сонный дежурный врач попытался убедить меня, что там ничего страшного, и всё прекрасно ждет до утра, я просто улыбнулась.

Улыбка эта у меня проходила под названием “Кое-что из личной жизни богомолов”, она таилась в углах губ, путалась в углах глаз, пряталась в ямочке на щеке…

Восхищайся мной. И бойся меня.

Доктор сглотнул.

Смотри, мужик, смотри. Такого тебе по “Дискавери” не покажут.

Это улыбка человека, который тебя сожрет. Но сначала вы… мозг вынесет.

Мое мягкое женское обаяние сделало своё дело.

Доктор отчитывался мне о результатах тоном “я же говорил”. Ничего по-настоящему серьезного, пройти лечение необходимо, но прогноз благоприятный.

— Езжайте домой. Вам не о чем волноваться!

Он говорил так, будто волноваться изначально было не о чем, и я устроила панику из ничего.

Но… Но я знала, что в тот момент, когда игла шприца вошла в Адкину вену, ее организм решал, по какую сторону жизни ему свернуть.

Тигрик сыто урчал мотором и вез меня на трудиться. Адкин врач всё же сумел вытурить меня со своей территории почти сразу после отчета о проделанной работе, и благодаря этому мне хватило времени принять душ, собраться, расшаркаться с Марией Егоровной, сунуть двойную плату за ночные часы, не слушая слабых попыток отказа, оставить инструкции по поводу детского сада…

...а еще наобниматься, натискаться, надышаться — сонных, сладких, жмущихся ко мне. Полуоткрытые с ночи глазенки, и трущие их кулачки, и волосы пепельно-русые дыбом. И секретики прошлого дня на ушко. И снова это пронзительно-острое чувство нежности и желание остановить мгновение, остановить гонку, застрять вот в этом — сладком, сонном.

Ну ничего, скоро отпуск.

Так что к месту трудового подвига я ехала свежая. Но злая после бессонной ночи. Того и гляди, что-нибудь упущу, допущу, задушу… Хотя последнее — из другого ряда. А жаль. Сегодня я бы да.

Ночью выпал снег, и прилично, пожалуй, рекордно на эту зиму. Коммунальщики сработали оперативно: прочистили, отсыпали. Молодцы. Могут же, когда хотят! Едь и радуйся!

Радости хватило на две трети пути: стоило свернуть с трассы на повороте на Лабазное, радость закончилась, я оказалась в местах, где не ступало колесо снегоочистительной техники.

— Ну не козлы ли, а? — от души вопросила я снежную целину. — Ведь договаривались же, по-человечески!

Здесь из населенных пунктов — только Лабазное и Денисовка, а за ними уже наша база отдыха “Тишина”. Села небольшие, чистить их особо не спешат, так что Максим своевременно озаботился вопросом. Сделал благотворительный взнос муниципалитету “на обеспечение транспортной доступности заповедника”. Заповедник-то вот он, рядом с нами, и поворот проселочной дороги в его сторону прямо перед воротами базы, так что и к нам дорога в любом случае прочищается, а заповедник что, наша база с заповедника живет, так что в их доступности мы тоже кровно заинтересованы…

Нам клятвенно обещали, что наш участок дороги будет чиститься в первых рядах. А на деле, выходит, муниципальные власти деньги у хозяина “Тишины” взяли, а на клятвы с обещаниями положили болт.

Сволочи-подлецы-негодяи! Злоба, только ждавшая повода, чтобы воспрянуть духом, пришлась как нельзя кстати. Я мельком взглянула на часы. До начала рабочего дня запас есть. Тигрик взвизгнул шинами, разворачиваясь.

— Алло! — хрипло отозвалась на мой призыв гарнитура, когда через полчаса я снова вернулась на курс, и названивала начальству.

— Я комбайн снегоуборочный везу, — вместо “здравствуй” объявила я. — Сейчас внутреннюю территорию как игрушку уберем.

— Молодец, — согласился Максим. — Сколько денег мы теперь должны?

— Натурой сочтемся, — пообещала я, внимательно следя за дорогой. — Это Сереги Балоева, у него дочь работу ищет, я обещала к нам устроить. Кстати, ты сегодня что, на базе ночевал? Ты в курсе, что нас с утра еще не чистили?

Молчание, тяжелое, как матерное слово, стало мне ответом. Нехорошее молчание, и я поторопилась его разбавить:

— Я договорилась, Серега грейдер выслал, счет через хозяйство выставит. Но…

Добавлять что-то еще я не стала. Разумная осторожность — секрет профессионального успеха, а судя по молчанию в трубке, Максим Михалыч Елистратов, любимый мой начальник, курага моего сердца, инжир души моей, и так опасно близок к геноциду.

— И именно сегодня! — произнес Елистратов наконец, явно задушив все другие слова, что рвались наружу.

И я вспомнила.

Сегодня день Хэ.

Сегодня к нам приезжают столичные гости, которые рвутся в партнеры, и считают, что они тут уже практически хозяева.

Твою-раскую.

Спасибо вам, силы небесные, что я не пообещала Балоеву трудоустроить его дочь вот-прям-щас. Только необученного администратора при важных гостях базе и не хватало!

Я пришпорила железного коня, и он радостно наддал ходу.

Взгляд на часы. Уже восемь, уже можно и позвонить.

— Ада? Солнышко, как ты? Да, из машины звоню. Нет, через гарнитуру. Ад, ну что за детский сад, конечно, через гарнитуру, я же обещала! Давай, рассказывай, как ты? Да что мелкие, их Мария Егоровна отведет, о мелких вообще не думай, это не твоя головная боль — и да, за головную боль мы еще отдельно разъясним. Мне пока что доктор волновать тебя запретил, а так мне есть, что сказать, ты не думай, дорогая! Да, я отдохнула перед работой. Нет, не вру. Ну что за глупости, не стану я детьми из-за такой ерунды клясться! Ада! Ты мне расскажешь, в конце концов, как у тебя дела?!

Забор из заостренных бревен, врытых вплотную. Высокий, бронзово-красный на стесах, а ниже потемневший от времени... (Вранье, от противопожарной антисептической влагостойкой пропитки он потемнел. Но сурово и стильно.).

Деревянные ворота бесшумно разошлись перед носом моей машины и так же тихо и внушительно закрылись за спиной. М — магия. (Опять вранье, охранник в будке, спрятанной за елями, в камеру разглядел номер авто и лицо водителя и открыл ворота с пульта).

Дежурная смена на въезде обменялась со мной приветственными кивками.

Я привычно и абсолютно автоматически, помимо участия мозга, обшарила взглядом подъездную территорию. Ну, здесь порядок, молодцы.

И снова сосредоточилась на допросе Адки по телефону:

— Тебе всего хватает? В палате не холодно? Как соседи?.. Нет, ноутбук без разрешения доктора не привезу. Господи, да не думай ты про свой университет! Никуда он от тебя не денется! Я сегодня же позвоню… Ну, хорошо, хорошо, ты сама, как скажешь! Ты, главное, лечись, и ни о чем не беспокойся, ладно? Сейчас всё, кроме твоего здоровья, второстепенно… Господи, Адка, как ты меня напугала!

Я заглушила мотор и, хлопнув дверцей внедорожника, вышла из машины на стоянку, которую уже начали чистить, а от парковки между кустов уходила расчищенная дорожка к административному корпусу.

Ну, здравствуй, прекрасный новый день!

Прекрасный новый рабочий день.

Здесь, внутри территории, отгороженной от внешнего мира и дикого (бугага!) леса высоким забором, было хорошо. Правда, хорошо. Какой-то особой хорошестью.

Стилизованные под старину высокие терема, числом два — направо административный корпус, налево гостевой. За административным теремом — службы, бани, конюшня. За гостевым — домики под сдачу, уходящие вглубь территории: невысокие бревенчатые избушки. Крыши, почти упирающиеся в землю, покрыты теми же бревнами, расщепленными пополам (для этого же есть какое-то мудреное слово, которое я не помню, и слава богу, и так голова, как свалка). Конек каждой оседлал резной деревянный зверь. Официально, избушки пронумерованы. А на самом деле, гостю выдается брелок в форме фигурки, выпиленной на коньке, и на нем болтается ключ. В итоге, на стойке администратора они обычно говорят — “Мы в “сове” живем”. Или — “Девушка, мы из “медведя”, пришлите, пожалуйста, уборку”.

Я усмехнулась. Вдохнула свежий морозный воздух.

Тишина.

Хорошее имя Максим дал своему детищу. Я бы назвала такую базу “Княжий терем” или “Княжье подворье”, как-нибудь так. И это было бы хуже.

Запрокинула голову в небо, чувствуя, как холод щиплет лицо, и в голове проясняется наконец.

Первый глоток воздуха этого места всегда бальзамом ложился на душу и тело. Потом, в суете трудового будня, это ощущение, конечно, смазывалось, растворялось. Таяло в людях и работе. Но первый глоток всегда был только мой.

— Доброе утро, Еленвладимирна! — Сеня Нестеров деликатно дождался, пока я отомру, и только тогда подал голос.

Наш механик только с виду казался нелюдимым и диким. А в деликатность умел получше многих. Вот и сейчас не счел возможным прервать момент.

— Привет, Сень, — я протянула тигриные ключи.

Он за ними и подошел — перегнать в машину в гараж, возможно сплясать какой-нибудь шаманский танец вокруг.

— Кто-нибудь из дворников уже пришел?

— Угу, — он кивнул вечно нахохленный Нестеров. — Марат уже на территории, на обход пошел, а Леха только подъехал, еще в здании.

Неплохо. По случаю снегопада два дворника из трех приехали пораньше — это ценно.

— Сень, в Тигрике в багажнике комбайн снегоочистительный, как парни появятся — выдай, пожалуйста.

— Он на дизеле или на бензине?

— Не знаю.

— Заводится как?

— Понятия не имею.

— А инструкция где?

— Мне не дали.

— Я понял, Елена Владимировна, — буднично кинул Семен.

Ни тебе иронии. Ни тебе недовольства. Задача уточнена и принята к исполнению.

Вздохнув, я признала провал очередной попытки нащупать у Нестерова чувство юмора и нырнула в машину.

Сережа Балоев свою игрушку любил с тем же пылким трепетом, с каким я любила Тигрик, и к заводской инструкции приложил рукописные ценные указания. Акт приемки-передачи я из папки выдернула, а остальное отдала Семену:

— С возвратом!

— Угу, — и взъерошенная макушка ткнулась в документы, а я забрала сумку и пошла на рабочее место.

У самой живой изгороди оглянулась:

— Сень! А парковку кто чистил?

— Максим Михайлович сегодня на базе ночевал. Когда я приехал, он уже заканчивал.

Какая прелесть! Все же, я определенно в своей жизни сделала что-то очень хорошее, если бог ниспослал мне сначала Елистратова, потом Адку.

Такого начальника надо беречь и ценить.

Я вошла в небольшой уютный холл с ресепшеном, кивнула двум девушкам: одна за стойкой, вторая — перед.

— Доброе утро, Елена Владимировна!

— Доброе, девочки. — я притормозила у стойки. — Ну, что у нас за ночь?

— Пятнадцатый номер вчера досрочно освободился, а так все в порядке! — бодро отрапортовала Маша, сдающая.

И Рита, заступающий администратор, согласно кивнула:

— Смена на месте, начинаем пересменку?

— Начинайте. Я у себя.

И нырнув в неприметную дверь сбоку от стойки, я поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь у нас — бухгалтерия, юрист и я, старший администратор. На третьем — кабинет директора, секретарь и комната отдыха.

Кабинет Цвирко был заперт — юрист еще не появился. Так, не забыть — когда появится, попросить провентилировать наш договор с городом касательно дороги к заповеднику.

Мой кабинет встретил застоявшимся теплом и и зимним утренним сумраком. Привычный утренний ритуал: включить свет — запустить компьютер — открыть окно. Всё, можно садиться за стол и начинать работать: пока я возилась с заедающей рамой, умная машина как раз загрузилась и развернула на рабочие программы.

— Елена Владимировна, кофе будете? — в кабинет заглянула ночная горничная, Лада Мазукина.

Лада Мазукина — это протеже Елистратова и наша большая удача. Она живет в Лабазном, это полчаса пешим ходом до Тишины, выходит на смену, когда у нас полная загрузка, или когда нужна подмена, или еще при десятке разных обстоятельств. И берет себе все ночные смены, какие удается забрать.

А когда год назад Максим привел Ладку за плечо, и сказал, что теперь это наша горничная на подмену, никто не верил, что он всерьез. На вид ей было лет шестнадцать, по паспорту — девятнадцать, оба ее родителя пили по-черному, а Ладка хотела учиться и отчаянно нуждалась в деньгах.

Мы все ждали, когда Елистратовская благотворительность окончится провалом. Она закончилась тем, что щуплая горничная забрала себе треть от всех ночных дежурств.

Со стороны может показаться, что наши ночные дежурства — это когда одна из трех горничных остается ночевать на базе, и ей платят за здоровый сон, и странно, что вообще кто-то из девочек вообще уступает такую халяву. Но тут важно помнить, что наш крепкий ночной сон чередуется с такой феерической хтонью, которую, порой, и на голову не натянешь, и на которую еще нужно уметь отреагировать. Даже приличным людям алкоголь, временная свобода от привычной обстановки и ночная пора иногда заносит в голову неистовую дурь.

Когда за ночную горничную остается Лада, я еду домой со спокойной душой.

Я бегло улыбнулась ей из-за монитора и согласилась на кофе.

Проверила, какие у нас изменения за ночь с бронированиями на сайте.

Подавила желание позвонить Марии Егоровне.

Выпила кофе.

Подавила желание позвонить Марии Егоровне.

Разобрала почту на спам и рабочие письма. На рабочие — ответила.

Положила на место телефон, на котором уже почти набрала номер соседки.

Прочитала мантру “Лена, держи себя в руках!”.

Приняла у сдающего администратора отчет и кассу за сутки.

Дальше стало легче: после пересменки и сведения финансовой отчетности отвлекаться на посторонние мысли было уже некогда, старшие служб подходили по очереди, каждый к своему времени, и эта ежедневная процедура поглощала полностью. Кухня, садовник, техник, лесовед...

Десять утра! Всё, можно звонить!

— Мария Егоровна, доброе утро! Как вы?

Семь минут разговора — и меня ненадолго отпускает. Мелкие хорошо позавтракали, хотя и покапризничали немного. В садик добрались без приключений, воспитателю сдались с рук на руки, и вообще, “Леночка, ну не волнуйтесь вы так, всё будет хорошо!”

Хорошо бы, конечно!

Поговорить с Цвирко по поводу договора с дорожниками — галочка.

Спуститься на кухню, пробежаться с инспекцией и снять пробу с утвержденного меню — сделано.

Проконтролировать уборку номеров в “тереме” — есть.

Передний двор и службы от снега уже расчистили, и теперь комбайн гудел откуда-то из глубины территории, от избушек. Сходить, спросить, что ли, о впечатлениях? Я бросила взгляд на часы: без десяти одиннадцать.

Нет, после планерки схожу. Опаздывать к директору у нас не принято.

— Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие, — зашел с классики образованный шеф и, переждав наши вежливые улыбки, продолжил: — Но сперва — текущие вопросы. Маргарита Анатольевна, начинайте.

Бухгалтер качнула внушительным бюстом и озвучила. Из ее звуков выходило, что какие-то деньги у нас есть, и, вполне возможно, зарплату в этом месяце мы все получим, но если Елена Владимировна не прекратит плодить расходы — то возможно, что и нет.

Вообще-то, “Тишина” давно и стабильно работает в плюсе. Но у Маргариты Анатольевны есть тайная бухгалтерская суперспособность: сообщать об этом с таким пессимистичным надрывом, что невольно начинаешь ждать немедленного разорения, а там и долговая яма недалеко.

Поэтому Елена Владимировна, с одной стороны, привычно сделала внимающее и готовое к диалогу лицо, а с другой — вывод, что счёт за грейдер Белоев уже выставил, и хотела уже рассказать миру, какая она умница и как спасла сегодня утром ситуацию, но Цвирко, поганец, успел выслужиться раньше:

— Я дорожникам позвонил, выяснилось, что наш договор они в глаза не видели, и деньги тоже осели, не доходя до них, а чистили они нас всю зиму по устному распоряжению сверху и скрипя зубами, — бодро вступила лысеющая сволочь. — Но вчера-сегодня у них завал, жилые районы чистить не успевают, поэтому на устные распоряжения…

Цвирко быстро взглянул на нас с главбухом и подобрал приличное выражение:

— Не осталось ресурсов. Договор на почту я им отправил, о санкциях за нецелевой расход благотворительных средств предупредил.

Ай, молодец какой! Благодетель! Что б мы без тебя делали!

Ну и ладно. Ну и успел первым отчитаться… Ну… Ну, не очень-то и хотелось!

— Елена Владимировна, что по вашей части?

— По нашей части, Максим Михайлович, всё как всегда, полный порядок, — с некоторым профессиональным снобизмом отчиталась я.

Мол, не то что у дорогого Артема Денисовича, у которого договора не исполняются! У меня-то всё как часы!

У Цвирко еле заметно дернулась щека. Шпилька прошла, и я почувствовала себя отмщенной.

— Из восьмидесяти номеров заняты семь, в том числе четыре избушки. Сегодня освободятся три номера, после двух часов дня ждем заселения еще в два…

Текущие дела закрыли быстро, и Максим дал отмашку:

— Что у нас с подготовкой к гостям?

Гости, любые, хоть прибыль несущие, хоть убыток — это епархия старшего администратора, и я с готовностью отозвалась:

— Номерной фонд подготовили на выбор, кухня готова — кстати, у них там кто-то из четверых вегетарианец, имейте в виду. Администраторы предупреждены, что малый конференц-зал до конца визита держим свободным. Культурную программу с Новицким обсудили, он молодец, всё грамотно продумал и очень в нашем духе. С заповедником договорились. В смету предварительно уложились.

Маргарита Анатольевна благосклонно кивнула, принимая мой реверанс к сведению.

— К двум часам готовы принимать! — закруглила я всё вышесказанное.

На этом мое официальное участие в совещании по большому счету было логически исчерпано.

Строго говоря, мне на нем больше в принципе делать особо нечего было: старший администратор фигура, конечно, в нашем бизнесе важная, в многих отношениях вообще — ключевая, но… Старший администратор рулит здесь и сейчас, и немножко назавтра, и в этом я сильна и хороша. В долгосрочные планы и стратегии развития я не умею.

— Все свободны, — закончил Елистратов совещание, когда все ключевые моменты были оговорены.

Задвигались стулья, Цвирко что-то спросил у Завгородней, а я прикинула, что надо бы сейчас пробежать по гостевым домикам, и расспросить все же парней по поводу комбайна.

— Елена Владимировна, задержитесь.

Главбух с юристом вышли, обсуждая свой вопрос, а я присела обратно на стул, вопросительно взглянув на любимого начальника.

— Лен, что случилось?

— Адка в больницу загремела, — мрачно призналась я.

Задаваться вопросами “откуда узнал?” да “как заметил?” я перестала уже давно. Хотя гарантию могла бы дать, что веду себя как обычно, и по внешнему виду о моих неприятностях не прочитаешь.

Максим подтолкнул меня нетерпеливым взглядом — “не телись, рассказывай!”. Я поморщилась, и рассказала. Во-первых, моя семья — моя персональная ответственность, конечно, но Максим сильнее, умнее и дальновиднее. Если я что-то упустила — он заметит. Во-вторых, наши с ним отношения далеко выходили за рамки рабочих.

Не дружеские, а, скорее, очень близко к партнерским.

Максим внешне открыт, а на деле нелюдим и замкнут.

Из всего своего окружения безусловно доверял он только мне.

А я за него пошла бы и в огонь, и в воду, и ползком по канализационным трубам. Ни секунды не сомневаясь, что потом Макс придет и зверски накажет всех, кто загнал бедную маленькую меня в такие экстремальные условия.

По необъяснимым причинам, у нас с Елистратовым была мгновенная и обоюдная эмпатия. Сексом тут и не пахло, максимум — я могла словить эстетическое любование этой небритой рожей, когда владелец удосуживался ее побрить (вот как сегодня). Светловолосый, светлоглазый, здоровенный — красавец же! Богатырь! Просто… ну, иногда я считала Макса за еще одного своего ребенка. Иногда такое случается — ребенок под два метра ростом одного возраста с мамочкой. Чудеса природы!

И Артем Цвирко, формально стоящий вровень со мной иерархически, может хоть из шкуры выпрыгнуть, пытаясь оттереть меня от начальника, но единственное, что сумеет — утереться.

А того, кто расскажет Максиму про моду на бороды, я лично зарублю топором.

Макс, выслушав мой рассказ, зыркнул на меня исподлобья:

— Помощь нужна?

Я почесала бровь:

— Пока нет. Но если припрет, не сомневайся, обращусь.

Елистратов кивнул задумчиво, а я прикусила язык, чтобы не задать в очередной раз сакраментальный вопрос: ну, ка-а-ак?! Как ты определяешь, что с кем-то что-то не так?

Среди моих знакомых так могли умели двое, Макс и Адка. И если моя коза и сама не знала, как у нее это выходит, то с Елистратова, я самым дорогим чуяла, можно поиметь внятную методику. Но увы, дорогой начальник вёл себя жлобски, на вопросы морщился, утверждал, что я несу глупости и ценное умение распространять среди последователей отказывался. А жаль. Очень бы мне пригодился такой навык! Особенно с некоторыми упрямыми козами.

— У тебя еще что-нибудь есть? — мне после обсуждения веселой ночки полегчало, и я вспомнила, что у меня здесь еще и работа есть, и ее нужно работать. Удивительное дело! — Тогда я пойду.

— Подожди, — попросил Макс и отчетливо помрачнел.

— Чего? — оживилась я, потому как по мрачной физии уже догадывалась “чего”.

— Галстук мне сейчас завяжешь, — угрюмо, совсем не разделяя моего веселья, попросил шеф и ушел переодеваться, а я развеселилась уже окончательно.

Мой начальник, наделенный всеми и всяческими достоинствами исключительно щедро, в одежде предпочитал джинсы-свитера и невыносимо страдал, когда обстоятельства вынуждали его втискиваться в костюмы. Такие, как сегодня, например…

Мрачная физия — это вам не гидрометцентр, исключительно точна в прогнозах!