Новогоднее чудо для бывших. Поменяться местами

Оля.

— Да потому что ты ни черта не понимаешь! — Натурально срываю голос в крике.

— Это ты ни черта не понимаешь! — Мой собеседник не уступает в силе голоса.

— Я три недели вытаскиваю издательства из репутационного болота, в которое ТЫ его затащил! И теперь ты снова пытаешься нас всех угробить!

— Ещё бы я твоих советов не слушал! Тогда бы мы давно уже закрылись!

— Да лучше закрыться, чем стать фабрикой, штампующей дешёвую попсу!

— Какая пафосная, воодушевляющая речь! Распечатаем и повесим в холле! Я реалист, Оля!

— Ты холодный, циничный, напыщенный сноб!

— А ты истеричная идеалистка!

— Не понимаю, как ты генеральным директором стал!

— Потому что тебе мозгов не хватает этого понять!

Видите вот этих двоих, что устроили петушиный бой прямо во время рабочего совещания на глазах у десятка коллег?

О, да. Это мы.

Меня зовут Оля. Ольга Островская. А вот этот раскрасневшийся от натуги бугай напротив — Арсений Вяземский. Гад, козёл, тот ещё зануда, а по совместительству мой грозный босс и бывший муж.

Наверное, вам интересно, почему бывшие супруги работают вместе и как они до сих пор друг друга не прикончили? Клянусь вам, мы находимся буквально на волоске.

Вообще-то, обычно он не кричит на сотрудников. Даже голоса не повышает, потому что Арсению достаточно лишь взгляда, чтобы низвести оппонента до уровня грязи под ногтями. Но, каюсь, я возвела в абсолют свой навык доведения этого сноба до икоты.

Бывшие супруги работать вместе не должны. Это против природы. Против здравого смысла и здоровья нервной системы. Но Арсений не может уволить меня, потому что я, к его несчастью, лучший пиар-менеджер этого издательства. Не «одна из», не «неплохая» и даже не «перспективная». Я та, кому звонят, когда у автора истерика, журналисты готовят разгромную статью, а на складе по нелепой случайности сгорел весь свежеотпечатанный тираж бестселлера, который ждали полтора года. Я та, кто умеет превращать хаос в заголовок, а катастрофу в инфоповод.

Арсений об этом знает. И именно поэтому терпит.

А я терплю его.

Пока…

— Давай-ка выйдем, Оля, — Вяземский подскакивает со своего кресла.

Взглядом, не терпящим возражений, указывает мне на дверь.

Складываю руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что идти с ним никуда не собираюсь. Потому что знаю я этот его тон, за которым незамедлительно последует разговор, призванный заставить меня чувствовать вину даже за то, что просто позволила себе дышать.

Арсений, подавив вздох раздражения, обходит стол, хватает меня за локоть и дёргает вверх. Тащит за собой к выходу, а затем дальше, вдоль длинного коридора с панелями из тёмного дерева.

— Руки от меня убери, — шиплю сквозь зубы, стараясь на каблуках подстроиться под широкий шаг Вяземского.

— Рот закрой, — скалится он в ответ почти нежно.

— Сразу после того, как отпустишь.

Не реагирует. Волочёт меня, как проблему, которую нужно срочно спрятать в коробку и убрать на самую верхнюю полку, чтобы никто никогда в жизни не вспомнил.

— Чтобы ты сбежала? Нет уж. Мы поговорим. Без свидетелей. Сейчас.

Он толкает дверь архива и впихивает меня внутрь.

О, архив для меня — почти священное место. Я часто прихожу сюда подумать, ведь здесь всегда тихо.

Я верю в магию слова.

Нет, не в ту магию, что происходит из волшебной палочки и рождается в куче блёсток. В настоящую бытовую магию, которая случается, когда ты читаешь одно предложение и вдруг понимаешь, что жил неправильно. Когда одна фраза делает боль понятной, а страх переносимым. Когда чужая мысль становится твоей опорой, и пусть автор умер сто лет назад и даже не подозревал, что спасёт именно тебя, именно сегодня.

Книги меняют людей так тихо, что те потом клянутся: «Я это сам». Конечно. Мы все «сами». Мы берём из книг чужие мысли, укладываем их в свою голову и встраиваем в свою жизнь, не подозревая, что литература аккуратно подставила своё плечо.

Касаюсь пальцами корешков книг на ближайшем стеллаже.

— Говори, — расправляю воинственно плечи.

— Что за кафедра морали? Попса, позор, предательство… Оля, если ты забыла, книги — это актив. Это права. Это продукт.

— Всё, — выдыхаю. — Всё понятно. Продукт. Давай ещё скажи, что это контент.

— Контент, — с садистским удовольствием повторяет Вяземский. — И да, экранизация, против который ты так яростно бастуешь, это тоже контент, который принесёт нам деньги. Деньги, на которые мы издадим твоих прекрасных «высокодуховных» авторов, которых покупают полтора землекопа, и ты!

— Не смей! — Повышаю голос.

— Издательство должно делать прибыль! Иначе оно закроется! Ты понимаешь это, или нет?! Деньги — это не ругательное слово, Оля! Вбей это уже в свою упрямую голову! Думаешь, я каждое утро просыпаюсь с мыслью «каким бы изощрённым способом сегодня мне убить очередную гениальную идею, чтобы превратить её в пачку бабла»? Я тоже болею за издательство всей душой!

— Да нет у тебя никакой души, Вяземский! Ты продал её за выгодный контракт! Так всегда и было. Циферки в отчётах для тебя важнее чувств других людей, — выпаливаю с гневом.

Не успеваю спрятать двойное дно. Старые обиды всё же прорываются иногда сквозь плотную корку льда, в который я сама себя заковала.

Отворачиваюсь.

Арс, зарывшись в ладони, растирает устало лицо.

— Эту книгу любят. Она популярна. И именно поэтому её нужно экранизировать сейчас. Пока интерес живой, и пока мы можем занять рынок. И я всё-таки в своём праве принимать решения. Это моя работа.

— Твоя работа? Сидеть весь день с недовольной мордой? Ты об этом?

Он сжимает челюсти, скрипит зубами.

— Я отвечаю за аренду, типографию, налоги, зарплаты. За твою, между прочим, зарплату тоже!

— Отлично, — припечатываю ладонь к ближайшей полке, и книги на ней с тихим шорохом съезжают. — Тогда давай честно? Ты не хочешь экранизацию ради литературы. Ты хочешь её ради денег.

— Да! — Срывается Вяземский. — Ради денег! Потому что деньги — это кислород, Оля! Без них все твои чудесные смыслы сдохнут!

Он делает шаг вперёд, потом снова назад, будто его тянет в драку, но он удерживает сам себя за воротник.

— Инвестор нам нужен, — оттягивает узел галстука в сторону. — И он у нас будет. Французы готовы помочь. Деверо согласен вложиться. Это шанс. Деньги на проект. Сильный продакшн. Выход на международный рынок.

Деверо.

Дело именно в нём. Я знаю, что экранизация книги как явление — не плохо. Наоборот, это прекрасно, ведь даёт истории новую жизнь и позволяет найти новых фанатов. Но Деверо славится наплевательским отношением к сюжету и переиначиванием книг в угоду своему собственному представлению о том, как должно быть.

— И что они хотят взамен? Контроль? Пожизненный контракт на наши души?

— Они хотят долю, возможность влияния на процесс и гарантию результата.

Утыкаюсь лбом в стеллаж. Закрываю глаза.

— Это петля. На шее литературы. И ты затягиваешь её с необъяснимой для меня безжалостностью, — медленно поворачиваю голову, отыскивая в интимном полумраке архива взгляд бывшего мужа. — Арс, когда ты таким стал? Я помню тебя совершенно другим человеком.

Арсений позволяет себе прямую перестрелку глазами, но вскоре отворачивается.

— Ты всё ещё думаешь, что мир должен быть справедливым. Что интерес к хорошим книгам должен просыпаться в людях сам по себе.

— Я думаю, что если мы сами перестанем верить в книги, то никакие инвесторы нас не спасут. — Убираю ладонь с полки. На пальцах остаётся сухой след пыли.

Вяземский открывает рот. Теряется. Но даёт себе слабину лишь на короткое мгновение, потому что почти сразу вздёргивает подбородок повыше. Черты его лица заостряются опасно.

— Ты подпишешь стратегию и перестанешь саботировать проект.

— Я никогда не соглашусь отдать эту книгу на растерзание Деверо. Ты сам знаешь, что он делает! Он покупает историю, вырывает ей сердце и заменяет на папье-маше!  

— Это сказки для впечатлительных! А реальность такова: либо мы играем по правилам бизнеса, либо нас смывают в унитаз! — Он рычит и раздражённо взмахивает руками, но потом сдувается. — Я устал от споров с тобой, Оля. Если бы ты хотя бы на неделю оказалась в моём кресле, ты бы поняла, что иногда иного выхода нет и нужно хвататься за любой шанс.

— А если бы ты посидел в моём кресле, ты бы… Нет, чёрт возьми, ты бы всё равно ничего не понял. Ты никогда не сможешь так, как я!

— Что там сложного? Это ты никогда не сможешь так, как я!

Свет в архиве моргает пару раз, а затем вовсе гаснет.

Остаёмся в кромешной темноте. Я слышу только собственное шумное дыхание и какой-то шорох, словно страницы книг переворачиваются без посторонней помощи.

Б-р-р… Жутковато.

— Это ещё что за ерунда? Безобразие, — закипает Арсений. — Пойду настучу кому-нибудь по голове. Так, где эти электрики?!

Свет телефонного фонарика разгоняет тьму.

— Шевелись, Островская, — Арс подгоняет меня в спину. — Думаешь, я буду тут фонарным столбом стоять, пока ты телишься?

Вываливаемся из дверей архива, а внутри тут же вспыхивает свет.

Вяземский, вскинув в недоумении брови, цокает языком. В очередной раз награждает меня взглядом весом в пару десятков атмосфер, и уходит.

Остаюсь одна.

И почему-то не могу избавиться от странного ощущения, поселившегося внутри…

Оля.

Мой отдел пиара на сто процентов состоит из женщин. Наверное поэтому здесь никогда не бывает тишины. Максимум — временное затишье, когда все одновременно делают глоток кофе, чтобы потом продолжить обсуждать самое важное на свете.

Мужчин.

— Уверена, у него есть любовница, — задумчиво сообщает Кира, глядя в монитор, словно в таблице эксель собрана вся информация о любовных похождениях генерального директора. — И не одна.

— А мне кажется, он всё ещё по Оленьке нашей прётся, — фыркает Ника.

— Чего он тогда к ней так цепляется?

— Да потому и цепляется, что неравнодушен!

— Ну, не знаю. Оль?

— М? — Покусывая кончик карандаша, поднимаю на девчонок взгляд.

— Как думаешь, Вяземский всё ещё тебя любит?

— Глупостей не говорите. Мы взаимно неприятны друг другу, разве не видно?

Ника снова несогласно фыркает.

— Такой мужик пропадает…

— Ничего он не пропадает, — скашиваю взгляд через стеклянную перегородку, отделяющую наш кабинет от кабинета Арсения.

Вяземский что-то объясняет финансовому директору. Руки в карманах брюк, брови нахмурены, челюсть сжата. Классический Арсений в своей среде обитания.

Женская половина офиса сходит по нему с ума, и я прекрасно их понимаю, ведь сама когда-то поддалась этим чарам. Но то было много лет назад, когда Арс ещё не превратился в бесчувственное бревно, интересующееся лишь цифрами в отчётах. Меня покорила его любовь к книгам, преданность литературе. Его внутреннее тепло, что привлекло меня как глупую бабочку, чтобы потом подпалить мои яркие крылышки.

Арсений оборачивается, словно почувствовав мой пристальный взгляд. Складывает руки на груди и моргает мне что-то азбукой Морзе. А, кажется, знаю. «Работай, Островская».

Да работаю я, работаю…

Снова прилипаю к своему экрану.

— Девочки, а вы видели нового редактора нон-фикшена? — Кира мечтательно закатывает глаза к потолку. — Ну разве не прелесть? Я даже задумалась, а не стать ли мне автором, чтобы принести ему свою рукопись в трёх экземплярах?

— В трёх позах?

— А даже если и так?

Хихикаем. Это наш ритуал: пока почта не разродилась срочными письмами, пока Вяземский не вспомнил, что комментарии по статье в жёлтой газете ему нужны «ещё вчера», мы занимаемся стратегически важным делом — анализом мужского состава издательства.

— Нет, ну правда, что скажете? Может, мне к нему подкатить? Оль?

— Он симпатичный, — признаю. — Но явно с комплексом спасателя, судя по тому, что набрал себе авторов «потеряшек», которых будет тащить к светлому будущему, превозмогая страдания и боль. С женщинами, думаю, у него та же история.

— Печаль, — грустнеет Кира. — Ну, а юрист?

—Там полный пакет, — парирую. — Женат. Двое детей. Собака. Ипотека.

— Айтишник с пятого? — Не сдаётся Кира, решившая во что бы то ни стало найти себе мужика до конца года.

— Питается энергетиками и не умеет отказывать. Ему срочно нужна терапия и витамин D, а не ты.

Девчонки синхронно вздыхают.

— Извелись на Руси настоящие мужики…

В дверь стучат, и тут же в кабинет влетает Алина, секретарь Вяземского. Маленькая, шустрая и настолько стрессоустойчивая, что это Афобазол принимает Алину, когда нервничает.

Кира и Ника синхронно вытягиваются, как школьницы при появлении завуча.

— Ольга Сергеевна, — выпаливает она, не успев перевести дыхание, — вас шеф вызывает!

О, веселье кончилось.

— Попала девочка, — трагичным шёпотом тянет Ника.

Поднимаюсь со своего кресла и выхожу вслед за Алиной.

Коридоры издательства стремительно меняются с приближением Нового года. Ещё час назад в этом углу было пусто, а сейчас тут стоит рождественский эльф, работающий от батареек. Его кривенькие ручки распахиваются в сторону, глаза вспыхивают красным, а из приоткрывающегося рта раздаётся зловещее «о-хо-хо». Жуть!

Фикусы на стеллажах наряжены мишурой. Вывеска украшена гирляндой из еловых лап, с которых свисают конфеты в разноцветных фантиках и имбирные печенюшки.

Многие коллеги решили поддержать безумие и ходят по офису в несуразных красных шапочках деда Мороза.

Алина театрально распахивает передо мной дверь кабинета Вяземского, словно театральный занавес.

— Ольга Сергеевна Островская прибыла, — официально объявляет, и мне кажется, что за этим обязательно должен последовать глубокий поклон или, на худой конец, неуклюжий реверанс.

— Пусть заходит, — даёт своё разрешение барин.

Вхожу.

Оля.

Кабинет Вяземского всегда производит на людей впечатление. Высокие окна, вид на центр города, большой стол из массива, минимум лишних вещей. Ни тебе фотографий в милых рамках, ни безделушек, ни любимого кактуса. Всё строго, функционально, идеально.

Сам хозяин кабинета сидит в кресле, слегка откинувшись на спинку с таким видом, словно в его руках сосредоточена не только власть над издательством, но и контрол климата на всей планете.

Говорю же — напыщенный сноб!

— Вызывал?

— Вызывал, — кивает он на кресло напротив. — Присаживайся. Попробуем поговорить без крика?

— Думаешь, у нас получится?

— Вот и проверим, — хмыкает Вяземский.

Сажусь в предложенное кресло. Между нами стол, папки, ноутбук и тысяча невысказанных претензий.

— Ладно, — Арс по-деловому складывает руки на столешнице. — Давай как взрослые. Без сарказма и войны. Сегодняшнее совещание не было похоже на рабочую дискуссию.

— Потому что оно ей и не было. Это была попытка продавить своё решение.

— Своё решение, как генерального директора этого издательства, — вздёргивает Вяземский бровь. — Но сейчас не об этом. Нам нужно определиться с линией поведения до приезда французов. Деверо не любит внутренние конфликты.

— Я тоже. Но ты, кажется, от них подпитываешься.

Арс смотрит на меня устало.

— Оля…

— Ладно, всё, — сдаюсь, поднимая руки. — Хорошо. Без шуточек. Ты хочешь заручиться моей поддержкой?

— Я хочу, чтобы ты перестала устраивать демонстрации против экранизации в присутствии посторонних. Люди не должны быть между молотом и наковальней. Между мной и тобой.

— Я не… окей. Я постараюсь быть… конструктивней.

— Это всё, о чём я прошу. Понимаю, тебя тревожит будущее литературы. Но почему ты думаешь, что экранизация обязательно выйдет плохой?

— Да потому что за неё берётся Деверо! Этим всё сказано.

У меня в кармане звонит телефон.

«Мама».

Вяземский насупливается сердито.

— Прости, это мама, — елейно улыбаюсь. — Не могу не ответить.

Он, закатив глаза, небрежно машет мне рукой.

Знает, что у меня с мамой особенно тёплые отношения. А вот он с ней почему-то так и не смог подружиться. Все те годы, что мы были в браке, отношения между ними были натянутыми.

— Привет, мамуль, — принимаю звонок.

— Оленька, здравствуй, доченька! Не отвлекаю?

— Нет, что ты, нисколько, — скашиваю взгляд на недовольного Арсения. — Что-то случилось?

— Просто хотела спросить, не забыла ли ты, что у отца юбилей в субботу?

— Конечно помню, мам.

— Хорошо. Потому что мне только что отзвонилась тётя Тамара, сказала что они приедут в полном составе. С мужем, детьми и внуками, представляешь?!

— Ого…

— Вот тебе и ого! Я вот думаю, а хватит ли нам одного торта? Или заказать второй? Или один, но очень большой? Или, может быть…

— Мамуль, — перебиваю мягко, — я приеду, и мы со всем разберёмся, хорошо?

Арсений делает вид, что смотрит в экран ноутбука. Но я знаю, что он слушает внимательно каждое слово. Мамин голос для него всегда был как экзамен, который он завалил.

— Ну, слава богу! — Выдыхает мама с облегчением. — А то я вся на нервах! Оленька, ты же знаешь, твой отец виду не подаёт, но ему это важно. Он даже рубашку новую купил! Белую, с голубыми полосками. Очень ему идёт.

Перед глазами встаёт папа в этой самой рубашке. Он смущённо поправляет воротник, а у меня в горле почему-то встаёт ком.

Папа у меня молчун. Говорит очень редко, а если говорит — коротко, и по существу. Наверное, потому они с мамой счастливы в браке столько лет. Компенсируют друг друга.

— Всё, мамуль, прости, я пойду работать.

— Конечно, Оленька, конечно. Ты заглядывай. Мы с отцом всегда тебя ждём. Любим тебя.

— И я вас, — сбрасываю звонок.

Арсений чуть откатывается в кресле, медленно поднимая взгляд.

— У папы юбилей?

— Мхм, — сцепляю пальцы на коленях. — В субботу.

— Ну, поздравляй от меня Сергея Палыча. Так, на чём мы там…

Договорить он не успевает, потому что и у него в кармане вибрирует телефон. Арс лезет за ним, смотрит на экран.

— Прости, это шлюхи. Не могу не ответить, — улыбается он, копируя мою недавнюю интонацию. — Вяземский, слушаю. Нет, сроки не сдвигаем. Да, я в курсе, что у них «уникальное предложение». Если кто-то ещё раз скажет мне о коллаборации, я его на пику надену, так и передайте. Да, Деверо прилетит сам лично, курировать PR будет Островская. Нет, мы не будем устраивать стриптиз для журналистов ради охватов! Это был сарказм! Сарказм, чёрт возьми! Мне что, табличку с собой носить?!

Он раздражённо сбрасывает звонок. Пожимает плечами, глядя на моё обалдевшее лицо.

— Комитет по маркетингу. Те самые, которых ты в прошлом месяце обозвала шутами с ярмарки тщеславия.

— Они явно достойны большего. Например, отдельного котла в аду.

Тень улыбки набегает на лицо Вяземского, но тут же гаснет.

— Ладно, Островская, иди работай, — он отмахивается о меня, как от назойливой мухи, кружащей перед лицом, и ускользает от меня в свой любимый мир — работу.

Арсений.

Слепо смотрю в экран на три письма с пометкой «срочно», ещё три с пометкой «горит», и одно — «если не ответим до обеда, нам конец». Потрясающий выбор, даже не знаю, с чего начать…

Но начать не успеваю ни с чего, потому что телефон мой оживает от очередного звонка. В углу всплывает уведомление о входящем видеовызове от Деверо. Чёрт возьми, чудесно! Именно то, чего мне не хватало к утреннему отчёту по убыткам.

Вздыхаю, поправляю галстук, делаю своё самое доброжелательное лицо и жму кнопку «Принять».

На экране смартфона появляется Франсуа Деверо. Седовласый, ухоженный, в дорогом пиджаке. И даже морщины на его лице выглядят как дорогой аксессуар.

— Bonjour, Арсений! — Французский акцент мягко ломает моё имя пополам. — Как дела?

— Добрый день, господин Деверо. Всё в порядке, работаем, готовим почву к вашему приезду.

Моё лицо в маленьком квадратике внизу экрана выглядит уверенно. Внутри я, правда, той уверенности не чувствую: кредитные обязательства, рост цен на печать, нервный совет директоров и сувенирная коллекция мелких проблем в придачу.

— Très bien, très bien, — он улыбается. — Я рад это слышать. Как ваш… эм… проект? Книга, кино, все эти страсти… Ничего не взорвалось?

— Пока нет. Обсуждаем стратегию, собираем команду, считаем бюджет.

— Значит, «Мир» стоит?

— Стоит. И мы рассчитываем, что с вашим участием не только устоит, но и расширится.

— Я рад, — Франсуа складывает пальцы домиком. — Скажи мне честно, Арсений, ты всё ещё уверен, что хочешь делать этот проект? Без… как это… сомнений?

Сомнения всегда одолевают здорового человека, и это отличает его от психопата. Но это явно не та мысль, которую стоит озвучивать инвестору.

— Без сомнений, — киваю. — Книга сильная, история живая, и у неё уже целая армия фанатов. Правильная экранизация выведет и автора, и издательство на новый уровень.

— Parfait. Делать кино по книгам это… как вы говорите… тонкий лёд?

— У нас холодный климат, привыкли, — позволяю себе сухую шутку.

Франсуа хмыкает.

— Именно поэтому я подумал, что не стоит… как у вас? Тянуть кота за хвост?

— Откладывать?

— Oui, не стоит откладывать, — довольно повторяет. — Я думал прилететь на следующей неделе, но потом сказал себе: Франсуа, зачем на следующей неделе, если можно прилететь завтра?

Усилием воли стараюсь подавить нервный тик правого глаза.

Ничего, что у меня отдел пиара ещё не видел финальный вариант презентации, маркетологи снова решили, что немного стриптиза повысит охваты, а ещё и Островская, которая при одном лишь упоминании Деверо превращается в тикающую бомбу.

— Завтра, — бормочу глухо.

— Oui, я так и сказал. Завтра. Что-то не так?

— Нет-нет, всё супер. Чем раньше начнём, тем лучше.

— Вот видишь. Я всегда говорил, что мы с тобой похожи. Ты тоже не любишь ждать. Но есть одна… petit problème.

— Слушаю.

— Сам я прилететь не смогу, — Франсуа делает лёгкий, изящный жест рукой. — Париж не отпускает меня. Дела. Обязательства. Но я пошлю вместо себя свою дочь.

— Вашу дочь? — Переспрашиваю, чтобы выиграть для себя пару секунд на подгрузку информации.

Это крайне плохая новость. Дочь Деверо участвовала в паре видеоконференций, и во время каждой из них я не мог избавиться от ощущения, что меня буквально пожирают холодные, змеиные глаза.

— Oui, Мадлен давно ведёт многие мои проекты. Настоящий профессионал своего дела. Умная, строгая, как ваш… как вы говорите… налоговый инспектор, — он улыбается широко. — Ты можешь на неё положиться.

— Для нас будет честью принять мадемуазель Деверо. Когда ожидать её прилёта?

— Завтра в обед. Ровно в полдень, если, конечно, ваш аэропорт не решит утроить революцию.

— Революция — это по вашей части. У нас пока до этого не дошло. Шумят, но работают.

— Как и все, — философски заключает Франсуа. — Я направил на твою почту данные по рейсу Мадлен. Скажи, Арсений, ты сможешь встретить её лично?

И это, конечно, не просьба. Это проверка уровня уважения к своим партнёрам.

— Конечно, — с готовностью киваю. — Встречу её сам.

— Très bien, — он одобрительно улыбается. — Ей будет спокойней, если рядом будет знакомое лицо. Всё-таки Россия для неё экзотика. Покажи ей свой «Мир». И не только офис. Идею. Концепцию. Я хочу, чтобы она увидела, зачем мы делаем это проект. И убедись, — взгляд его становится жёстче, — что вся твоя команда под контролем. Что вы… как вы говорите… одна семья!

Одна семья.

Вспоминаю, как на вчерашнем совещании мой финансовый аналитик грозился передушить проводом весь отдел логистики за расточительство. Да, нужно припрятать подальше все провода…

— Мы покажем ей сплочённый коллектив, не переживайте.

— Особенно вашу пиар-девушку… как её…

— Островская Ольга Сергеевна.

— Oui, oui, Ольга, — повторяет он со своим мягким «л». — Мне она понравилась. На прошлом созвоне она была очень… живая.

— Она действительно вовлечена в проект. Для неё важно, чтобы репутация издательства не пострадала.

— Это хорошо. Страсть похвальна, если направлена в нужное русло. Но я не хочу, чтобы моя дочь прилетела и оказалась в центре войны. А если страсть станет мешать… Ты не хуже моего знаешь, что делать, Арсений.

— Мы решим все внутренние вопросы и покажем Мадлен слаженную команду.

— Верю в тебя. Я собираюсь хорошо вложиться в эту экранизацию, так что не подведи, Арсений.

Он отключается.

Экран гаснет, и моё слегка обескураженное отражение остаётся на чёрном фоне.

Отхожу к окну. Москва внизу белая, снежная, хмурая. Люди там, внизу, спешат по своим делам, закупают продукты и подарки для близких на Новый год. А я уже который год подряд даже ёлку поставить не успеваю. Когда? Вечно проблемы, апокалипсисы, письма с пометкой «срочно».

Вот и ещё одна проблема летит прямиком из Парижа.

Великолепно.

Оля и Мадлен в одном помещении. Без праздничного фейерверка тут точно не обойдётся, потому что одна из них наверняка бабахнет.

Оборачиваюсь к стеклянной перегородке, отделяющий мой кабинет от кабинета Островской.

Странная была идея поместить бывшую жену на такой опасной дистанции?

Но, как говорят: «Держи друзей близко, а бывших жён ещё ближе».

У Оли в подчинении восемнадцать человек, шесть из которых работают с ней в одном кабинете. И это место, клянусь, способно генерировать энергию болтовнёй.

Вот и сейчас снова лясы точат. Хихикают, щебечут. И манали они, что я буквально за стеклом стою как пугало, которое, к слову, ничуть этих птичек не пугает.

Ни стыда, ни совести, на приглашения на оживлённую беседу. О чём можно разговаривать часами напролёт? О маникюре и трендовом цвете сезона? О мужиках?

Конечно, о мужиках.

Интересно, а меня тоже обсуждают?

Стучу костяшкой по стеклу, угрожающе взмахиваю пальцем в воздухе, одними губами внушая Островской, что лучше бы работой занималась, чем трындела. Она в своей манере закатывает глаза и утыкается в экран компьютера, однако рот её не закрывается ни на секунду.

Что делать мне с тобой, Оленька? Обмотать скотчем и спрятать в кладовой, пока Мадлен не отчалит обратно в Париж? Но ты ведь и в связанном состоянии найдёшь способ доставить мне проблемы.

Остаётся надеяться лишь на чудо…