Новогодний писец

Данная книга содержит контент, предназначенный для читателей старше 18 лет.

Все персонажи и события, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными лицами, а также с реальными событиями являются случайными и непреднамеренными.
Глава 1 

Кристина

Вот так у меня всегда! Самые важные слова в мире пролетают мимо, как сквозняк в раскрытую дверь, а я в это время пытаюсь зафиксировать таксу Глашу, которая вырывается, чтобы лизнуть мне нос. Телефон, прижатый к уху плечом, гудит, как разозлённый шмель. Всё смешалось в один нескончаемый, липкий клубок: тревожные глаза хозяев, холодная шерсть под пальцами, резкий запах хлорки из соседнего кабинета, сладковатый дух собачьего корма и приглушённое тявканье из боксов стационара. А ещё этот бесконечный, назойливый звонок.

Первый раз трубка взвыла, когда я одной рукой пыталась вписать в историю болезни Глаши «нормальный аппетит», а другой — удерживать саму пациентку от прыжка на стол.

— Алло? — буркнула я, зажав аппарат между щекой и халатом.

Голос в трубке был смазанным, далёким. Он что-то говорил про «нужно поговорить», про «важно».

— Что? ЭКГ почек? — переспросила я, отвлекаясь на то, как Глаша пыталась дотянуться до стетоскопа. — Нет, вы ошиблись номером. У нас ветклиника. Такого исследования мы не делаем.

Я положила трубку, даже не вслушавшись. Очередь в коридоре вздыхала и перешёптывалась.

Второй звонок настиг меня в рентген-кабинете. Я щурилась на светящийся экран, где, как галактическая спираль, запечатлелась в кишечнике мопса Миши новогодняя мишура. Телефон в кармане опять забил тревогу.

— Слушайте, — резко начала я, отвернувшись от монитора. — Если у вас проблемы с почками — это к человеческим врачам! Вы куда позвонили? Я ветеринар! Понимаете? В-е-т-е-р-и-н-а-р!

Я отключилась, чувствуя раздраженную дрожь в пальцах. Бестактность некоторых людей не знала границ.

Третий и четвёртый звонки слились в общий фон суматохи. Кот Барсик, огромный и рыжий, шипел на столе, как паровоз, вырываясь из рук ассистентки. Телефон жужжал, настойчиво и беспощадно. Я даже не посмотрела на экран, сунула руку в карман и нащупала кнопку.

— Да-да, — сказала я голосом, который старался быть спокойным, но звучал как натянутая струна. — Всё образуется. Не переживайте. Всё будет хорошо. До свидания.

И бросила телефон обратно в глубину кармана, будто раскалённый уголь. Минуту спустя я уже не помнила, что вообще кто-то звонил.

Тишина наступила внезапно, почти пугающе. Последний хозяин с пуделем ушли, щёлкнула входная дверь. В коридоре погас свет, осталась только тусклая лампочка над ресепшеном. Я, наконец, выдохнула, ощущая, как ноют спина и виски. И в этой звенящей, уставшей тишине обрывки фраз из тех звонков, как осколки стекла, вдруг сложились в чёткую, режущую картину.

Тот голос… не про почки. Не про ЭКГ. Он был мягким, знакомым до боли. Лехиным. И он пытался… сказать. Что-то важное.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Под ложечкой засосало пустотой. Я медленно, будто сквозь вату, прошла в подсобку. Здесь пахло сухим кормом, пылью и немытыми половыми тряпками — запах бесконечного рабочего дня. Руки дрожали так, что я с первого раза промахнулась мимо кнопок. Сердце колотилось где-то в горле.

Гудки. Один, два, три…

— Алло? — его голос был таким обыденным, будто мы виделись час назад.

— Лёш? Это… это ты звонил? — мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я тут… подумала. Мне не показалось? Мне показалось, правда?

Он вздохнул. И не вздох, а скорее, лёгкое, освобождающее выдыхание. Будто сбросил тяжёлый рюкзак, который таскал за спиной.

— О, Крис! Привет. Нет, не показалось. Я пытался, честно. Но ты… ну, ты знаешь. Ты всегда в делах, в работе. Не достучаться.

Он помолчал, давая мне прочувствовать укор, которого, впрочем, в его тоне не было. Была лишь радостная решимость.

— Короче, да. Мы закончили. Всё. У меня… появился кто-то. Всё серьёзно. Я думал, лучше честно. Извини, если… ну, как вышло.

Я молчала. Слово «серьёзно» повисло в воздухе, огромное и бессмысленное, как метеорит в гостиной.

— Серьёзно, — повторила я тупо, эхом.

— Ага. Ну… с наступающим! — бросил он, и в его голосе прорвалась та самая, неподдельная, лёгкая радость, которой не было уже давно.

Он был счастлив. Свободен. От меня. Щелчок. Тишина.

Я приникла лбом к холодной, покрытой инеем дверце холодильника, где хранились вакцины. Слёз не было. Внутри была только гулкая, просторная пустота, как в ангаре после отбоя.

Дорога домой была не дорогой, а чёрным, вязким туннелем. Фонари за окном мелькали, как размытые жёлтые пятна. Телефон, брошенный на пассажирское сиденье, непрерывно содрогался, вибрировал, разрывался звонками. Он жил своей отдельной, требовательной жизнью, пока моя замирала.

Мама: «Кристин, ты где? Щи стынут!»
Незнакомый номер, срывающийся голос: «Доктор, это срочно! Моя Альма, овчарка, она не может родить, я не знаю что делать!»
Ещё номер, плачущая женщина: «Мы украшали ёлку, а теперь кошка, её рвёт мишурой! Помогите!»

Казалось, весь мир решил развалиться именно сегодня, в канун нового года, и каждая его треснувшая часть звала на помощь меня. А моя собственная вселенная, которая только что рухнула беззвучно и окончательно, никого не интересовала. Я сглотнула противный, тугой комок в горле, вцепилась в руль, пытаясь сфокусироваться на полоске мокрого асфальта, блестящего под фарами.

— Всё, — прошептала я себе сипло. — Хватит. Сначала просто доеду. Просто до дома. Потом… потом дам волю чувствам. Потом подумаю.

Эта мысль была роковой. Именно в тот миг, когда я пыталась мысленно, сквозь туман в голове, ответить маме, что скоро буду, боковым зрением заметила какое-то движение у обочины. Отвлеклась. На долю секунды.

Машину слегка, почти нежно, подбросило. Раздался не громкий, а какой-то глухой, мягкий удар. Тупой. Не как удар об железо, а как удар о что-то живое и плотное.

Сердце просто провалилось куда-то вниз, в сапоги, и замерло. Холодный пот выступил на спине.

— Нет… — выдохнула я в полную темноту салона. — Нет, нет, только не это. Не сейчас.

Я рванула ручник, выскочила на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, пахнущий бензином и безысходностью. Я подбежала к заднему бамперу. Под колесом моей старенькой, верной машины, в грязной, растоптанной снежной каше, лежало небольшое тело. Не пёс. Не кот. Оно было другим.

Сделав шаг ближе, я замерла, и дыхание перехватило.

Песец! Настоящий, дикий песец. Невероятной, неземной красоты. Его шерсть была не просто белой — она переливалась всеми оттенками снега в лунном свете: где-то дымчато-серебристой, где-то кремовой. Пышный, пушистый хвост с изящным чёрным кончиком, как будто обмакнутым в тушь, беспомощно лежал на земле. Он лежал на боку, глаза были закрыты, но тонкие бока под густым мехом ритмично и часто вздымались.

— Господи… — сорвалось с моих губ шёпотом, полным благоговейного ужаса и вины.

Я опустилась на колени в ледяную жижу, не чувствуя холода. Ветер играл его шёрсткой, взъерошивая её. Руки, ещё минуту назад дрожащие от горя, сами собой превратились в руки врача: твёрдые, уверенные, знающие. Я осторожно, без нажима, провела ладонями по его телу, прощупывая контуры под тёплой, живой шкурой. Кости, кажется, целы, хотя передняя лапа, она кажется сломана. Но он жив. Он дышит.

И тогда он открыл глаза.

Янтарные. Раскосые. Невероятно глубокие. В них не было ни злобы, ни страха дикого зверя, загнанного в угол. В них была только вселенская, дикая усталость и немой вопрос. Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде было столько понимания, будто он видел насквозь — видел мой разбитый день, мои неуслышанные звонки, мою пустоту.

В кармане джинс снова зажужжало, затряслось, настойчиво требуя внимания. Наверняка опять про мишуру. Про щи. Про роды.

Я медленно вытащила телефон. Яркий экран ослепил, предлагая выбор: «Принять» или «Отклонить». Я посмотрела на него. Потом перевела взгляд на песца. На его доверчиво-отстранённый, усталый взгляд. На чёрную пуговку носа, влажную от дыхания.

Провела пальцем по экрану и нажала единственную физическую кнопку сбоку. Долго удерживала. Экран погас. Вибрация стихла. Тишина обрушилась не только вокруг, но и внутри. Мир, наконец, замолчал.

— Ладно, красавец, — тихо сказала я, и мой голос в тишине прозвучал странно громко и чётко. — Видишь ли, у нас с тобой похожий вечер. Никто не ждал. Всё пошло не по плану.

Я расстегнула и стянула с себя пуховик, оставшись в тонком свитере. Мороз тут же укусил за плечи, но это было неважно.
— Рабочий день, получается, ещё не окончен, — продолжала я бормотать, аккуратно, как одеяло, накрывая его своим тёплым пальто. — Ничего страшного. Мы справимся. Пошли, полечимся.

Я бережно, стараясь не причинить боли, завернула его в мягкую ткань, подсунула руки под тёплый комочек и подняла. Он был удивительно лёгким. Я чувствовала под пальцами частое, сухое биение его маленького сердца — стук дикой, хрупкой жизни, которая теперь полностью зависела от меня.

Моё собственное горе, которое ещё минуту назад казалось всепоглощающим и единственно важным, вдруг съёжилось, отодвинулось. Оно стало просто тихим фоном, далёким эхом. Здесь и сейчас, в ледяной темноте на пустой загородной дороге, существовали только он, его дыхание и мои руки, которые знали, что делать.

Кристина

Сердце выбивало в висках дробь, синхронную с жёлтым, тревожным миганием аварийных огней. Город проносился за окном расплывчатыми пятнами света, а я вела машину на чистом адреналине, повторяя про себя протокол: шок, переломы, возможное внутреннее кровотечение. Он лежал на пассажирском кресле, завёрнутый в мой пуховик, как в кокон. Только кончик чёрного носа и пушистые уши торчали из складок. Изредка он открывал глаза — янтарные, мутные от шока и боли — и тут же захлопывал их, тихо поскуливая на выдохе. Я говорила с ним всю дорогу, ровным, успокаивающим тоном, каким говорят с тяжёлыми пациентами.

 — Держись, красавец. Всё будет хорошо. Сейчас поможем.

Тишина в салоне была не пустой, а напряжённой, наполненной целью. Она была хирургически стерильной и ясной.

В клинике, под безжалостно ярким светом операционной лампы, мир сузился до размеров стола. Суета — звонки, мысли о Лехе, усталость — отступила, отсеклась, как ненужный фон. Остались только он, я, и металлический блеск инструментов, разложенных на стерильной салфетке. Рентген показал чистый, почти что аккуратный перелом лучевой кости на передней левой лапе. Ни осколков, ни смещений. Чудо. Его сердце под датчиком УЗИ стучало часто, но ритмично — дикий, испуганный, но сильный моторчик жизни. Шок, испуг, лёгкое обезвоживание. Но он был боец.

Я вымыла руки до локтей, и вода была ледяной, проясняющей. Надевая перчатки, я чувствовала, как профессиональный холодок в душе смешивается с чем-то другим — щемящей, почти материнской нежностью к этому дикому, пострадавшему созданию. Я бормотала ему объяснения, делая укол легкого седативного и местного обезболивающего.

— Сейчас будет маленький укольчик, полегчает.

Он вздрогнул, но не зашипел. Его доверие, вымученное шоком, обжигало. Я совместила хрупкие косточки, ощущая под пальцами их структуру через тонкую кожу, наложила лёгкую полимерную шину и стала бинтовать эластичным бинтом, стараясь не перетянуть. Он терпел. Лишь когда мои холодные пальцы случайно касались не задетого анестезией участка, он вздрагивал, и его глаза, полные немого вопроса, находили мои.

— Вот и молодец, — прошептала я, завязывая последний узелок и сглаживая край бинта. — Крепкий же ты. Настоящий северный герой. А тут ещё и Новый год на носу… Праздник, а ты в бою.

Моя рука сама потянулась погладить его по голове, между ушами. Мех был не просто мягким. Он был невероятно густым, шелковистым, каждый волосок будто светился изнутри под лампой. Я глубоко вздохнула, и в горле снова встал тот самый горький ком.

— Знаешь что, — тихо сказала я, больше себе, чем ему. — Если верить в новогодние чудеса, то ты — мой личный новогодний песец. Появился из темноты, такой… нереальный. И если ты действительно самое лучшее и магическое, что случилось со мной в этом году, — голос дрогнул, — То ты просто обязан, по всем сказочным законам, исполнить мне одно желание. Всего одно. Ведь так хочется встретить того кто предназначен мне судьбой. Понимаешь?

Я ожидала, что он проигнорирует, уснёт. Он лежал с закрытыми глазами, бока ровно вздымались. Но как только последнее слово покинуло мои губы, его веки резко взлетели.

Это был не просто взгляд. Это был взгляд с сознанием. В этих янтарных глубинах мелькнуло что-то острое, живое и абсолютно незвериное: возмущение, каприз, даже сарказм. Он дёрнулся всем телом, попытался вывернуться из моих рук, слабо, но отчаянно зашипел, отталкивая здоровой лапой мою руку. Он явно не соглашался с моим договором.

— Ой-ой, — невольно вырвалось у меня, и я ослабила хватку, боясь повредить свежую повязку. — Вот как? Я тебя, можно сказать, спасла, лапу собрала, а ты от меня отворачиваешься? Вот тебе и благодарность.

Он отполз от меня к самому краю металлического стола, сел, подобрав под себя три здоровые лапы. Перевязанная конечность осторожно висела в воздухе. Его огромные, раскосые глаза, подёрнутые поволокой седативного, были теперь предельно ясны и сконцентрированы на мне. Они казались бездонными колодцами, в которых плескался не звериный, а какой-то очень древний, ироничный ум. И в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь гулом холодильного оборудования, прозвучал голос.

Не в ушах. Где-то глубже, прямо в сознании. Чистый, бархатный, мужской голос, с приятной, лёгкой хрипотцой, будто его давно не использовали. И насквозь пропитанный ядрёным сарказмом.

— Ничего себе «спасла». Ты меня, для протокола, сначала чуть не переехала. Ты права в ларьке с сувенирами покупала? По акции «сбил — полечил — отпустил»?

Я замерла на месте, будто меня окатили ледяной водой. Мой мозг, и без того перегруженный эмоциональными качелями этого дня, с треском отказался обрабатывать входные данные. Я сделала медленный, преувеличенно осторожный поворот на 360 градусов. Пустая операционная. Блестящие поверхности. Часы тикают на стене. Никого. Я одна. Нет. Мы двое. Я и песец. Песец, который… только что мысленно меня отчитал.

— Лешка… это ты? — выдохнула я шёпотом, и мой взгляд непроизвольно метнулся в пустой угол. Мысль о том, что дух бывшего парня вселился в раненого зверя, чтобы доделать начатое днём, показалась в этот момент дикой, но не невозможной. Логика трещала по швам.

Голос ответил мгновенно, и его источник был неоспорим — он исходил от той самой точки, где сидел, свернувшись, песец.

— Ты что, меня… СЛЫШИШЬ? — в нём прозвучало неподдельное, ошеломлённое любопытство.

Я снова, уже с нарастающей, липкой паникой, осмотрела комнату. Заглянула под стол. Проверила, не включён ли случайно компьютер с какой-нибудь дурацкой шуткой. Тишина. Только моё учащённое дыхание.

— Кто это сказал?! — мой голос прозвучал громко, резко и неестественно высоко, эхом отозвавшись в кафеле.

Со стола донёсся звук. Самый настоящий, человеческий, глубокий вздох. Вздох полного недоумения.

— Обалдеть… — произнёс тот же бархатный, теперь слегка озадаченный голос. — Ну, что ж… Привет, убийца. В костюме спасателя.

И тогда песец… двинулся. Он не сполз, а именно спрыгнул со стола, грациозно, как кошка, приземлившись на три лапы, и пошёл в мою сторону. Его движения были не хаотичными, не испуганными. Они были целеустремлёнными, любопытными, оценивающими. Пушистый хвост с чёрным кончиком медленно раскачивался из стороны в сторону, как маятник.

— А-а-а! — сорвался у меня крик, и я отпрыгнула назад, спиной ударившись о стеллаж с бутылями и коробками. Склянки звякнули. Логика в панике билась в клетке: животные не говорят! У тебя нервный срыв! Галлюцинации от переутомления и эмоционального шока!

— А-а-а! — передразнил меня тот же голос, и я поклялась бы, что уголки пасти песца дрогнули в подобии усмешки. — Ты чего орёшь, как раненый тюлень? У тебя же пациент. Соберись, доктор. Оглохнуть можно.

Я вжалась в стеллаж, чувствуя, как холод от кафеля через тонкие подошвы ботинок проникает в ноги, в позвоночник. Я не могла оторвать от него взгляда.

— Ты… ты говоришь? — выдавила я, и это прозвучало невероятно глупо.

— Да, — последовал простой, даже будничный ответ. Он уселся передо мной на пол, склонив голову набок, и его огромные глаза изучали меня с научным интересом. — Кажется, на данный момент это установленный факт. Поздравляю, ты не сошла с ума. Ну, почти.

Не знаю, какие предохранители в моей голове выдержали этот удар, но я не рухнула. Я стояла, наблюдая, как он, хромая на перевязанную лапу, делает ещё один осторожный шаг вперёд. Несмотря на травму и странность ситуации, в его движениях была потрясающая, дикая грация. Каждый мускул работал экономно и точно.

— Ладно, раз уж я более-менее в порядке, мне пора, — заявил он вдруг, и его хвост энергично взметнулся вверх. — Полежал, поболтал. А то знаю я вас, людей: начнёте совесть мучить, потом придётся тебя, искалеченную морально, обратно лечить, да ещё и желание твоё новогоднее исполнять. Хлопот не оберёшься, а у меня и своих дел…

Он развернулся с изяществом балерины, оттолкнулся тремя лапами от скользкого пола и направился к двери. Уверенно. Твёрдо. Как существо, которое точно знает, куда и зачем идёт.

Я не бросилась его останавливать. У меня просто подкосились ноги. Я медленно, как в замедленной съёмке, сползла по холодной стенке стеллажа на кафель. И тут всё, что было во мне зажато, скручено в тугой узел, — прорвало. Не рыдания, а какие-то беззвучные, судорожные спазмы, вырывающиеся из самой глубины. Слёзы текли горячими потоками по лицу, капали на халат. Я плакала о Лехином предательстве, о собственном одиночестве, о неподъёмной усталости, которая копилась месяцами. И теперь — о полном, окончательном крахе реальности. Галлюцинация? Но голос был таким реальным. Он звучал не в ушах, а где-то в самой сердцевине мысли. Розыгрыш? Но кто и как мог это провернуть? Я ревела так громко и безнадёжно, что заглушала собственное дыхание.

Сначала я не почувствовала. Потом — лёгкое, нежное прикосновение к моим спутанным волосам. Как будто ветка ёлки коснулась. Потом ещё одно. Осторожное, поглаживающее.

Я вздрогнула, всхлипнула и подняла голову, залитую слезами.

Песец стоял рядом. Он вернулся. И он дотронулся до моей головы лапой. Я, замирая, повела взглядом вверх по его… лапе.

Надо мной склонилось Существо. Оно стояло на задних лапах, которые теперь больше напоминали ноги, одетые в пушистые штаны. Его силуэт был стройным, но облачённым в роскошную, переливающуюся шубу песца. Голова была головой зверя, но выражение огромных, умных глаз, изгиб бровей над ними, сама поза — всё кричало о личности. О сознании. Он смотрел на меня с лёгким беспокойством, смешанным с тем же неизменным сарказмом.

— Ну, чего разрыдалась? — спросил тот же нежный, теперь слегка смягчённый голос. Он звучал прямо у меня в голове, но я видела, как его грудь вздымается в такт словам. — Ну сбила и сбила. Не специально же. Я же живой. Ну, почти. Лапа, конечно… но ходить могу.

— А-А-А-А-А! — Это был уже не крик, а первобытный вопль ужаса и отрицания. Я отпихнулась ногами от пола, пятясь по кафелю, пока спина снова не уперлась в стену. Это был не зверь. Это было НЕЧТО. Нарушение всех законов биологии, физики, здравого смысла.

Он вздрогнул от моего крика, прижал уши к голове, и его морда! — исказилась гримасой явной досады и боли (от звука или от моей реакции?).

— Да перестань ты реветь! Видишь же — я не призрак, не галлюцинация. Я вот, реальный. Хотя… — Он оглядел себя, свою меховую грудь, свои руки-лапы, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. — …Выгляжу, конечно, немного… специфически.

Я уставилась на него, открыв рот, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Комната поплыла, края зрения потемнели и закружились, как вода, уходящая в воронку. Я видела это. Видела миф, сказку, кошмар, чудо — стоящее в двух метрах от меня. Видела разум в звериных глазах.

— Леш… — прохрипела я, пытаясь вложить в этот слог всё — обвинение, вопрос, мольбу.

— Ой, всё, — мысленно вздохнуло Существо, и его уши виновато повисли. — Щас она грохнется. И где я, спрашивается, скорую для неё возьму?

Это были последние слова, которые я уловила. Тёмные, бархатные пятна сомкнулись над светом лампы, поглотили силуэт говорящего песца, заглушили звук. Я провалилась в глубокий, тёплый, безмятежный обморок, где не было ни боли, ни разбитого сердца, ни нарушенных законов мироздания. Оставив своё невероятное открытие — и нового пациента — в полном недоумении посреди холодной, ярко освещённой операционной в канун Нового года.

Дорогие мои, давайте знакомиться с героями!

Наш песец.... Бирт

Кристина

Хозяин песца, Владыка Холодных земель - Оливер - ир - Аннар

Кристина

Сознание возвращалось медленно, будто сквозь толщу ваты. Первым пришло ощущение — я лежала на чем-то невероятно мягком. Не просто на матрасе, а на чем-то, что обволакивало и нежило каждую уставшую мышцу, будто гнездо из самого пушистого меха и облачного пуха. Потом — звуки. Приглушённые, как из соседней комнаты, мужские голоса.

— Я всё понимаю, но зачем её нужно было сюда приносить?

Я замерла, даже не открывая глаз, пытаясь анализировать. Голос был низким, басовитым, полным раздражения и власти. Совершенно незнакомым. Кто это? Врач? Коллега, которого вызвали? Где я? Память навалилась обрывками: яркий свет операционной… перевязанная лапа… янтарные глаза… И голос. Другой голос. Тот, что звучал в голове.

Мысль ударила, как ток. Песец. Говорящий песец. Значит, я не в обычной больнице. Скорее, точно в психиатрической. Наверняка я настолько переутомилась, что у меня случился настоящий срыв, и теперь я лежу в палате, а вокруг — врачи.

И тут заговорил второй голос. Тот самый. Бархатный, с лёгкой хрипотцой, узнаваемый. В нём слышалась та же ирония, что и в клинике, но теперь — с оттенком защиты.

— А куда я её дену? Чтобы её там, в дурку, забрали? Как только она начнёт рассказывать про говорящего песца, её моментально сочтут сумасшедшей. Да я ей, вроде как, и желание должен.

Мои веки дрогнули от напряжения. Так это был не сон? Или это мой воспалённый мозг так реалистично воспроизводил галлюцинацию? Врачи бы уже давно меня будили…

Бас ответил мгновенно, и в его тоне я услышала такую ярость, что инстинктивно съёжилась под невидимым одеялом.

— Желание? Ты? — Он произнёс это слово с таким нескрываемым презрением, что стало жалко даже невидимого собеседника. — Да я тебя точно прибью, пушистый… чертов меховой мешок с гонором! Ты что, забыл, чем заканчиваются твои «желания»? В прошлый раз ты пол-леса заморозил!

Послышалось шарканье лап, будто песец отступил. Его голос прозвучал тише, печальнее, без прежней бравады.

— Она мне… как бы жизнь спасла. Лапу перебинтовала. В правилах же написано: спасли жизнь — обязан исполнить одно желание. Это базовое!

— Ох, и намучался я с тобой… — Бас тяжело вздохнул. — Фамильяр ты этакий сентиментальный. Ну ладно. Раз должен — сам и исполняй. Управляйся. Всё у меня дела…

Послышались тяжёлые, решительные шаги, удаляющиеся по скрипучему деревянному полу.

— Оливер! — позвал песец, и в этом крике было что-то неуверенное, почти умоляющее.

Шаги не остановились. «Оливер» — пронеслось у меня в голове. Так его зовут. У песца есть имя. И этот «Оливер», похоже, влетел из-за меня.

Наступила тишина, звенящая и полная неразберихи. Я больше не могла притворяться. Медленно, будто боясь спугнуть хрупкую реальность, я открыла глаза.

Над моим лицом, вместо белого больничного потолка, клубился нежный балдахин из ткани цвета утреннего тумана, тонкой и полупрозрачной. Я лежала не на каталке. Кровать подо мной была широкой, массивной, с высоким изголовьем из тёмного резного дерева. Я осторожно приподнялась на локтях и обомлела.

Я находилась в комнате, которую никогда не видела. Она была просторной, высокой, и каждый предмет в ней кричал о другой эпохе. Стены, обшитые тёмным дубом, украшали старинные картины в тяжёлых рамах — на одной была изображена заснеженная тайга под холодной луной. Горел камин — настоящий, из грубого камня, и его живое тепло было единственным движением в этой застывшей, почти музейной, атмосфере. На массивном письменном столе лежали пожелтевшие свитки, рядом стояла чернильница с настоящим пером, а на полках грудами лежали книги в кожаных переплётах.

Но больше всего поразили окна. Они были высокими, узкими, как в старинном замке, и закрыты изнутри плотными деревянными ставнями с железными засовами. Однако сквозь щели в них и сквозь небольшие витражные стёкла вверху пробивался яркий, холодный, белый свет. Свет зимнего дня. Но как?.. Была глубокая ночь 29 декабря, когда я потеряла сознание.

Это была не больница. Это было даже не чья-то современная квартира в старинном стиле. Воздух здесь пах старым деревом, воском, застывшим временем и… лёгким, холодным ароматом хвои и снега, который, казалось, просачивался сквозь стены.

Я сидела на кровати, охватив руками колени, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Так вот что значит «сюда». Не в психушку. А «сюда». В это странное, прекрасное, невозможное место. А за дверью, судя по всему, бродил Оливер — песец, который должен был мне желание. И где-то здесь же был его хозяин, тот самый бас, который, похоже, был совсем не рад моему присутствию.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Страх спорил с острым, всепоглощающим любопытством. Одно было ясно наверняка — я не сошла с ума. Это было что-то другое. Что-то настоящее.