Новогодний забег

Макс

Утро первого декабря встретило меня противным мокрым снегом, липнущим к кроссовкам, как назойливый продавец в переходе, и идиотской песней «Jingle Bells», доносившейся из кофейни на углу. Видимо, кто-то там решил, что с утра пораньше всем жизненно необходимо услышать это «динь-динь» в сотый раз. Я резко дёрнул наушник, будто пытался оторвать ему голову, и прибавил скорость. Бег в семь утра — мой личный протест против всеобщего новогоднего помешательства. Пока город, как одержимый, наряжался в мишуру и блёстки, я твёрдо решил провести декабрь как обычный, ничем не примечательный месяц: работа, спортзал, редкие встречи с друзьями, которые ещё не превратились в слюнявых эльфов, умиляющихся каждой снежинке.

Но Вселенная, видимо, решила, что мои планы — это слишком скучно, и устроила саботаж.

Всё пошло наперекосяк, едва я свернул в парк.

Во-первых, тротуар внезапно превратился в каток. Не просто скользко — нет, это был полноценный полированный лёд, будто кто-то специально готовил трассу для олимпийских соревнований по падениям. Во-вторых, какой-то дед в костюме Санты, который явно переборщил с новогодним духом (или чем покрепче), раздавал прохожим конфеты и улыбался так, словно ему платили за каждый показанный зуб. Я попытался его обойти, но он ловко запихнул мне в руку леденец в форме ёлки со словами: «Счастья в Новом году, сынок!»

— Я не ваш сынок, — буркнул я, сунул конфету в карман (на всякий случай — вдруг пригодится как оружие) и рванул дальше.

И вот тогда я её увидел.

Девушка в ярко-синей куртке, похожей на сигнальный флаг, неслась по тротуару, уткнувшись в телефон, с огромной папкой под мышкой. Она что-то бормотала, видимо, повторяя про себя список дел, и не смотрела по сторонам — классический зомби-пешеход, только вместо мозгов у неё был, судя по всему, бесконечный to-do list. Я попытался увернуться, но под ногами предательски хрустнул лёд, и мои кроссовки внезапно решили исполнить балетное па-де-де без моего согласия.

— Эй, осторожно! — успел крикнуть я, но было поздно.

Мы столкнулись с глухим «бух», как два неловких пингвина на льдине. Она вскрикнула, я выругался (очень творчески, если честно), папка выскользнула у неё из рук, и десятки листов разлетелись по снегу, будто праздничный конфетти, только без повода для радости.

— Что за… Ты вообще смотришь, куда бежишь?! — её голос звенел, как разбитая ёлочная игрушка под каблуком.

Я поднял голову и замер.

Передо мной стояла хрупкая брюнетка с карими глазами, полными ярости. Её щёки раскраснелись от холода, а губы дрожали — то ли от злости, то ли от того, что она вот-вот расплачется. В целом, она напоминала разъярённого снегиря, который только что узнал, что Новый год отменили.

— Я смотрел, — сквозь зубы ответил я. — Ты вот — нет.

— У меня была папка с документами! — она ткнула пальцем в разметанные по снегу листы, будто обвиняя меня в государственной измене. — Это всё надо собрать! Сейчас же!

Я вздохнул, оглядев хаос. Ветер уже подхватил несколько страниц и понёс их к луже, словно злой почтальон, разносящий штрафы за парковку.

— Ладно, ладно, помогу.

— О, как великодушно! — она склонилась, хватая промокшие листы. — Ты не только сбил меня, но ещё и согласился поднять то, что разбросал! Нобелевскую премию тебе давать за это или «Оскар»?!

Я сжал челюсти. Утро только началось, а я уже был готов убить. Или хотя бы закопать кого-то в снег.

— Может, хватит истерить? Я же помогаю.

— Да, просто чудо-помощник! — она выхватила у меня из рук мокрый лист. — Ты вообще знаешь, что это было? Год подготовки! Все договорённости, списки, контакты спонсоров!

Я поднял очередную бумагу и замер. На ней красовался логотип «Новогодний благотворительный забег» и фотографии улыбающихся детей. Дети, конечно, были милыми, но их улыбки словно говорили: «Теперь ты влип, дружок».

— Так ты… организуешь забеги? — спросил я, внезапно почувствовав себя немного виноватым. Ну, настолько, насколько может чувствовать вину человек, которого только что обозвали «чудо-помощником» в саркастичном тоне.

— Да, — она выдохнула, вырывая лист. — И это должно было стать самым крупным событием года. А теперь…

Она махнула рукой на раскиданные бумаги, будто представляла мне картину апокалипсиса, который я устроил.

Я вздохнул и продолжил собирать. Через пять минут большая часть документов была в папке, хоть и в беспорядке. Девушка нервно проверяла, всё ли на месте, и вдруг её взгляд упал на мой бейдж, болтавшийся на шнурке.

— Макс Соколов? — прочитала она вслух, словно разгадывала загадку.

— Да, — нахмурился я.

— Ты… тот самый Макс Соколов? Спортивный журналист?

Я кивнул, не понимая, к чему она клонит.

И тут её лицо изменилось. Гнев испарился, а в глазах загорелся хищный блеск, как у кошки, которая только что увидела незакрытую банку сметаны.

— Слушай, — она резко встала, прижимая папку к груди. — Ты сейчас мне должен.

— Что?

— Ты сломал мне полгода работы. Но у меня есть предложение, как ты можешь это исправить.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от ветра.

— Какое ещё предложение?

Она улыбнулась. И это была не добрая улыбка.

— Ты станешь лицом нашего забега.

— Чего?!

— Ты известен, у тебя есть аудитория. Если ты прорекламируешь забег, спонсоры не откажутся.

— Ты с ума сошла, — я засмеялся. — Я не занимаюсь благотворительной рекламой.

— Но ты занимаешься спортом, — парировала она. — И, судя по твоим статьям, ненавидишь Новый год так же сильно, как я его люблю.

Я нахмурился.

— И что?

— Это идеально! — она чуть не подпрыгнула от возбуждения. — «Циничный журналист против праздника» — это же готовый сюжет! Мы сделаем из этого историю, медиа подхватят, люди заинтересуются…

Я перебил её:

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу.

Она скрестила руки на груди.

— Тогда я напишу в твою редакцию, что ты напал на меня в парке.

Я остолбенел.

— Я не нападал!

— А как ещё назвать столкновение, после которого у меня теперь болит плечо? — она притворно потерла руку, изображая жертву.

Я зарычал:

— Ты шантажируешь меня?

— Да, — без тени смущения ответила она. — Но зато честно.

Мы уставились друг на друга. Ветер трепал её тёмные волосы, а я сжимал кулаки, пытаясь придумать, как выкрутиться.

— Ладно, — наконец сказал я. — Но с условиями.

— Какими?

— Никаких дурацких интервью про «веру в чудеса». Никаких фотографий в колпаке Санты. И самое главное — после этого ты оставляешь меня в покое. Навсегда.

Она задумалась на секунду, потом протянула руку.

— Договорились.

Я пожал её ладонь, чувствуя, что только что заключил сделку с дьяволом. И дьявол, кажется, остался в выигрыше.

— Кстати, — сказала она, подбирая последний листок. — Меня зовут Алина.

— Поздравляю, — пробурчал я.

Она рассмеялась.

— До встречи, циник. Завтра в десять утра в нашем офисе. Не опаздывай.

И, развернувшись, она зашагала прочь, оставив меня стоять на снегу с ощущением, что декабрь только что стал в тысячу раз хуже. А ведь он только начался.

Алина

Я едва сдерживала смех, глядя, как Макс Соколов — известный циник, ненавидящий всё новогоднее — неуклюже переступает порог нашего офиса, словно кот, которого насильно затащили в ванную. Его лицо выражало такую степень страдания, будто он зашёл не в помещение с гирляндами и снежинками, а в филиал ада, оформленный эльфами.

— Ты… это… серьёзно? — он замер, уставившись на огромную искусственную ёлку в углу, украшенную таким количеством мишуры, что она напоминала взрыв на фабрике новогодних украшений.

— А что не так? — я невинно улыбнулась, поправляя венок из омелы над дверью. Венок, кстати, висел так низко, что Максу пришлось пригнуться, словно он проходил под лазерной ловушкой в плохом шпионском фильме.

— Это же нарушение техники безопасности! — он ткнул пальцем в гирлянды, которые опутывали помещение, как паутина. — Здесь столько проводов, что можно устроить короткое замыкание на весь район!

— Расслабься, Гринч, — я протянула ему кружку с какао, из которой торчали три зефирных снеговика, ухмылявшихся ему в лицо. — Выпей, согрейся.

Он посмотрел на напиток с подозрением, словно я предлагала ему зелье из котла Бабы-Яги.

— Это что, с алкоголем?

— Нет, просто какао с зефирками.

— Зачем тогда зефирки в форме снеговиков?

— Потому что это мило!

Макс закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот застрянут у него в черепе, но сделал глоток. Я заметила, как его плечи слегка расслабились — ну хоть какое-то достижение. Один глоток какао, и он уже на 0,5% меньше ненавидит Новый год.

— Ладно, — он поставил кружку на стол с таким видом, будто это был бокал вина на дегустации, а он — сноб-сомелье. — Говори, что мне нужно делать.

— Сначала познакомься с командой, — я махнула рукой в сторону двери, из которой тут же высыпали наши сотрудники, как клоуны из миниатюрного автомобиля.

— Это Катя, наш дизайнер, — указала я на рыжую девушку в свитере с оленями, который был настолько ярким, что мог использоваться как аварийный маячок.

— Привет! — она радостно помахала. — О, я читала твою колонку про фальшивый патриотизм в спорте! Круто!

Макс кивнул, явно не ожидая, что его кто-то узнает в этом вертепе праздничного безумия.

— А это Сергей, наш логист, — продолжила я.

— Здаров, — пробурчал тот, разглядывая Макса с любопытством, как учёный рассматривает редкий экземпляр гриба. — Ты правда ненавидишь Новый год?

— Да, — сухо ответил Макс.

— Ну, тогда тебе у нас понравится, — Сергей хмыкнул. — Алина всех достаёт своими праздничными дурацкими идеями.

— Серёжа! — я швырнула в него снежком из ваты, который он ловко поймал ртом, как дрессированный тюлень.

Макс наблюдал за этим представлением с выражением человека, который случайно зашёл не в тот подъезд и теперь не знает, как вежливо свалить.

— И… что дальше? — спросил он, когда представления закончились.

— Дальше — фотосессия! — я хлопнула в ладоши так громко, что Макс дёрнулся, будто я выстрелила из стартового пистолета.

— Какая ещё фотосессия?!

— Для рекламы забега! Ты же наше лицо теперь!

Я схватила его за руку и потащила к импровизированной фотозоне, где уже ждал фотограф с камерой размером с небольшой телескоп.

— Нет, нет, нет, — Макс вырвался с грацией испуганного кота. — В договоре не было ничего про фото!

— Было! Пункт 4: «Участие в промоматериалах». Подпункт «б»: «Включая, но не ограничиваясь фото- и видеоконтентом».

— Ты что, подсунула мне мелкий шрифт?!

— Может быть, — я склонила голову набок, изображая невинность. — Надевай вот это.

Я протянула ему… красную шапку с помпоном, который был таким пушистым, что, казалось, вот-вот оживёт и убежит.

Он посмотрел на неё, как на улику в деле об убийстве.

— Ты издеваешься.

— Нет, серьёзно! Это наш фирменный стиль! Все бегуны получат такие!

— Я не буду это надевать.

— Будешь.

— Нет.

— Иначе я расскажу твоему редактору, что ты сбежал с фотосессии.

Мы уставились друг на друга. В его глазах читалась ярость, но я знала — он сдастся. В конце концов, я уже видела, как он пьёт какао со снеговиками. Предел его сопротивления был близок.

— Чёрт возьми, — прошипел он, выхватывая шапку, словно это была граната, а он героически жертвовал собой.

Я торжествующе улыбнулась. Ещё одна битва выиграна.

Десять минут спустя Макс стоял перед камерой, скрестив руки, с лицом, выражавшим предельную степень страдания, достойную Оскара. Шапка съехала ему набок, придавая ему вид пьяного Деда Мороза после корпоратива, но фотограф щёлкал кадры, словно снимал последнего динозавра на Земле.

— Отлично! Теперь улыбнись! — крикнула я.

— Убью, — просто ответил Макс.

— О, вот это настроение! — фотограф сделал ещё несколько снимков. — «Ненавижу Новый год, но люблю благотворительность» — гениально!

Макс посмотрел на меня взглядом, от которого мог бы загореться венок над дверью.

— Я тебя ненавижу.

— Неправда, — я подмигнула. — Ты просто ещё не знаешь, что уже влюбляешься в наш проект.

Он фыркнул, но я заметила, как уголок его рта дрогнул. Словно крошечная мышца на его лице взбунтовалась против его вечного недовольства.

Маленькая победа. Но война только начиналась.

Макс

Бар «Тайм-аут» встретил меня привычным полумраком и запахом пережаренных крыльев – ароматом, который я бы назвал "ностальгия по студенчеству". Именно поэтому я любил это место – здесь не было ни гирлянд, мерцающих как эпилептический припадок, ни навязчивых новогодних хитов, которые звучат в декабре из каждого утюга, ни улыбающихся официанток в колпаках Санты, чья искренность всегда казалась мне подозрительной. Только темное дерево, приглушенный свет и Денис, уже разливающий по бокалам виски с точностью хирурга, когда я подошел к столику у дальнего угла – нашему постоянному "месту казни".

— Опоздал на семь минут, — проворчал он, отодвигая мне стакан с таким видом, будто это был экспонат музея точных наук. — У тебя обычно секундная точность швейцарских часов. Значит, этот твой "кошмарный декабрь" уже начался?

Я швырнул куртку на соседний стул с такой силой, будто это был ненавистный новогодний галстук, и опустился напротив, чувствуя, как напряжение последних дней давит на плечи тяжестью мешка с подарками.

— Ты даже не представляешь.

— О, представляю, — Денис усмехнулся, складывая пальцы в замок с видом психоаналитика из дешевого сериала. — Ты же ненавидишь всё, что связано с Новым годом, как вампир ненавидит чеснок. Но в этом году у тебя есть дополнительный повод для страданий, да? Какая-то девушка с папкой и манией величия?

Я мрачно хмыкнул и сделал глоток. Алкоголь обжег горло, но не снял раздражение – примерно как попытка заклеить рождественский подарок скотчем.

— Она невыносима.

— Кто, блондинка из кофейни, что делает тебе кофе с корицей в форме сердечек?

— Нет. Организаторша этого проклятого забега. Та самая, что заставила меня фотографироваться в шапке с помпоном размером с её самомнение.

Денис поднял бровь так высоко, что она почти исчезла в линии роста волос.

— А, та самая, которую ты "случайно" сбил в парке? Как говорится, если хочешь познакомиться с девушкой – просто сбей её с ног в прямом смысле слова.

— Я не сбивал. Мы столкнулись. Как два протона в коллайдере, только с менее разрушительными последствиями.

— И теперь ты должен быть лицом её мероприятия, — он рассмеялся так громко, что несколько посетителей обернулись. — Боже, это же идеально. Циник Макс Соколов, рекламирующий благотворительный новогодний забег. Ты хотя бы попытался отказаться? Или твоя принципиальность испарилась, как шампанское в новогоднюю ночь?

Я провел рукой по лицу, вспоминая утро, которое началось с фотосессии и закончилось угрозой судебного иска.

— Она пригрозила написать моему редактору, что я напал на неё.

— Серьёзно? — Денис чуть не поперхнулся своим виски. — И ты, человек, который два года судился с кафе за остывший кофе, повёлся на такой дешёвый шантаж?

— Она выглядела так, будто готова была разорвать меня на месте и украсить моими внутренностями ту самую ёлку.

— Хм. Интересно.

— Что "интересно"?

— То, что ты, обычно такой принципиальный, как немецкий инженер, согласился из-за какой-то истерички с папкой документов.

Я замер, чувствуя, как его слова задевают что-то внутри, как заноза под кожей. Потом резко отхлебнул виски, пытаясь смыть это ощущение.

— Она не истеричка.

— Ого, — Денис сделал глаза круглыми, как новогодние шары. — Уже защищаешь?

— Просто... — я заколебался, подбирая слова, — она бесит. Всё это её "о, давайте сделаем мир лучше", "новогодние чудеса существуют", "люди должны верить в добро". Как будто она живёт в какой-то розовой сказке, где олени летают, а эльфы разносят подарки.

Денис наблюдал за мной с любопытством, затем медленно поставил бокал с театральной паузой.

— Макс. Ты говоришь о ней так, будто она лично украла у тебя последнюю печеньку.

— Она есть.

— Нет. Ты злишься не на неё. Ты злишься на то, что она заставляет тебя вспомнить, что когда-то ты и сам верил во всю эту мишуру.

Я стиснул зубы так сильно, что, кажется, услышал треск эмали. Он знал. Конечно, знал. Денис всегда видел меня насквозь, как рентгеновский аппарат.

— Ден, не начинай.

— Три года, чувак. Три года ты носишь это в себе, как тот самый подарок, который так и не решился вручить.

— Я не ношу.

— Да? Тогда почему до сих пор не можешь зайти в тот ресторан? Почему каждый декабрь превращаешься в Гринча, который ненавидит Рождество?

Молчание повисло между нами, густое, как дым в баре. Я уставился в стакан, где виски отражало тусклый свет, чувствуя, как воспоминания лезут в голову, несмотря на все попытки их затолкать обратно, как нежеланные рождественские открытки в переполненный почтовый ящик.

— Она бросила меня под бой курантов, — наконец выдавил я. — Буквально. Сказала "нам нужно поговорить", а потом, когда часы начали бить, просто вручила кольцо со словами "прости". Как будто эти дурацкие огни, шампанское и всеобщее веселье должны были сделать удар мягче. Как будто новогоднее настроение – это обезболивающее для разбитого сердца.

Денис вздохнул так глубоко, что, казалось, пытался вдохнуть все мои проблемы.

— И с тех пор для тебя Новый год – это не праздник, а день, когда тебе напомнили, что ты недостаточно хорош. Когда весь мир празднует, а ты чувствуешь себя последним идиотом, который поверил в сказку.

— Не психологичь, — я буркнул, но без прежней злости. — Ты звучишь как тот парень из ток-шоу, который всех "исцеляет" за 20 минут эфира.

— Я не психологичу. Я напоминаю, что не все женщины – Лиза. И что не все улыбки – фальшивые, как китайские гирлянды.

Я резко поднял голову.

— Я не думаю, что все женщины – Лиза.

— Но ты ведёшь себя так, будто каждая улыбка, каждое "давай веселиться" – это ложь. Будто за каждым "С Новым годом!" скрывается "А теперь вали отсюда".

— Потому что это и есть ложь! — мой голос прозвучал громче, чем я планировал. Несколько посетителей обернулись, вероятно, ожидая продолжения в духе рождественской мелодрамы. Я понизил тон: — Все эти огоньки, подарки, "самое волшебное время года"... Это просто ширма. Люди надевают маски, делают вид, что всё прекрасно, а потом, когда праздники заканчиваются, снова становятся самими собой – злыми, эгоистичными и...

Денис вдруг засмеялся, прерывая мой монолог.

— Что смешного?

— Ты. Ты сейчас звучал точь-в-точь как Скрудж из "Рождественской песни". Не хватает только "Ба-бах!" и "Вонючие праздники!"

Я хотел возразить, но в этот момент телефон в кармане куртки завибрировал с такой силой, будто пытался вырваться на свободу. Я потянулся, достал его и замер, увидев имя на экране.

Новое сообщение: Алина.

Денис заметил мою реакцию – как я напрягся, будто телефон вдруг превратился в гремучую змею.

— О, это она? Твоя мучительница с фотографиями?

Я открыл сообщение, ожидая очередного требования или упрёка в духе "ты опять всё испортил".

«Забыла сказать: завтра фотосессия в 10. Не опаздывай. И да... Ты всё ещё держишь ту зефирку?»

Я нахмурился. Какая ещё зефирка?

И тут я вспомнил. Та самая зефирка в форме снеговика, который я машинально сунул в карман утром после чашечки какао. Тот, что она запихнула мне в руку вместе с конфетой.

— Чёрт.

— Что?

Я полез в карман и вытащил слегка помятый зефир, который выглядел теперь как снеговик после глобального потепления. Денис рассмеялся так громко, что официантка у стойки вздрогнула.

— Боже, да ты влюблён!

— Заткнись.

— Ты сохранил конфетку, которую тебе дала девушка! Это уровень "я берегу её носовой платок"!

— Она не давала мне её, я просто... забыл выбросить. Как забывают старую газету в кармане пальто.

— Конечно, конечно, — Денис кивал с преувеличенным пониманием. — И следующее, что ты скажешь – что не заметил, как она тебе нравится?

Я швырнул зефир в него, но Денис ловко поймал его одной рукой, как опытный вратарь.

— Осторожнее, это же твой сувенир на память. Может, засушишь его и будешь хранить под подушкой?

— Умри, — я пробормотал, но без настоящей злости.

Он засмеялся снова, но потом его лицо стало серьёзным, как у Деда Мороза, который забыл мешок с подарками дома.

— Слушай, Макс. Может, этот забег – твой шанс.

— Шанс на что? На публичное унижение? Я уже видел эскизы плакатов – я там в этой дурацкой шапке, с подписью "Даже циники верят в чудеса!"

— Шанс перестать бежать от прошлого. Шанс снова поверить, что не все улыбки – фальшивые, а праздники – не просто коммерческая мишура.

Я хотел ответить что-то резкое, но в последний момент передумал. Вместо этого я взял зефир из его руки и сунул обратно в карман с таким видом, будто это было совершенно нормальное действие для взрослого мужчины.

— Ладно. Завтра в десять утра. Фотосессия.

— В шапке Санты?

— Если она попытается надеть её на меня, я использую её же папку с документами как холодное оружие.

Денис только ухмыльнулся, явно не веря моим угрозам.

— Спорим, к концу месяца ты сам её наденешь? И не только шапку, но и эти дурацкие светящиеся уши?

Я не ответил. Но когда мы вышли из бара, и холодный декабрьский ветер ударил в лицо, я поймал себя на мысли, что в кармане моей куртки лежит дурацкий зефирный снеговик. И что я машинально прикрыл этот карман рукой, будто защищая что-то ценное.

И почему-то я даже не думал его выбрасывать.

Алина
Офис "Бегового сообщества" напоминал поле боя после новогоднего корпоратива. Бумажный хаос захлестнул столы, словно снежная буря — договора, образцы медалей и три разных варианта карты маршрута устроили между собой танцевальный марафон. Я копошилась в этом бумажном вихре, пытаясь найти контракт со спонсорами, когда в дверь постучали с такой осторожностью, будто за ней стоял призрак Рождества прошлого.

– Алина, они здесь, — Катя выглянула из-за монитора, поправляя очки, которые сползали на кончик носа. Ее рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, напоминали гнездо взволнованной птицы, а фиолетовые тени под глазами могли бы составить конкуренцию новогодней гирлянде. Мы не спали уже вторую ночь, и наша презентация пахла кофеином и отчаянием.

– Отлично, — я глубоко вдохнула, расправляя пиджак с таким видом, будто это была кольчуга перед битвой. – Давай только без “мы все умрем”. Помнишь наш план?

– Притвориться, что у нас все под контролем? — Катя нервно улыбнулась, поправляя воротник блузки. – Да, капитан. Прикинуться профессионалами и не упоминать, что мы последние 48 часов питались только печеньками из автомата.

Дверь открылась, и в комнату вошли двое: представитель спонсора — высокий мужчина в идеально сидящем костюме, от которого пахло дорогим парфюмом и деньгами, и его ассистентка, щелкающая планшетом с интенсивностью пулемета. Марк Борисов, директор по маркетингу "VitaBrew", с первого взгляда произвел впечатление человека, который считает каждую копейку и, вероятно, знает, сколько именно ангелов может поместиться на кончике иглы.

– Алина, рад видеть, — он протянул руку для формального рукопожатия, которое длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы оценить твою социальную значимость. – Надеюсь, вы подготовили что-то впечатляющее. Наш бренд не любит разочарований, как дети не любят брюссельскую капусту.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, будто кто-то прошелся по ней ледяным пальцем. 

– Марк, мы как раз закончили съемки промо-ролика. Думаю, вам понравится — мы добавили немного... неожиданности.

Мы уселись за стол, и я запустила видео, молясь всем известным богам, чтобы ноутбук не решил устроить бунт именно сейчас. На экране появился Макс — мрачный, небритый, в своей обычной черной толстовке, которая, казалось, была сшита специально для того, чтобы отпугивать позитивные эмоции. Он стоял на фоне детского центра, куда должны были пойти средства от забега, и выглядел так, будто его привели туда под конвоем.

– Бег — это не про праздники, — раздался его хрипловатый голос, звучавший так убедительно, что, кажется, даже снежинки за окном замедлили свой ход. – Это про боль, пот и преодоление. Но если ваши страдания могут помочь кому-то еще — почему бы и нет? Хотя бы ради разнообразия.

Кадр сменился: теперь он бежал по заснеженному парку, а за ним тянулась вереница детей в ярких шапках, напоминавших разноцветных мстителей. Музыка зазвучала громче, и в конце ролика мелькнул логотип "VitaBrew" с подписью: – Сделаем этот Новый год действительно особенным. Или хотя бы терпимым.

Тишина в комнате стала такой плотной, что в ней можно было бы резать новогодний торт. Марк переглянулся с ассистенткой, которая подняла одну бровь с точностью профессионального скептика.

– Это... неожиданно, — он начал осторожно, как человек, нашедший в своем подарке носки вместо PlayStation. – Но ваш ведущий... Он же тот самый Соколов? Тот, что пишет эти язвительные колонки про “новогоднюю показуху” и “людей, которые улыбаются без причины”?

Я почувствовала, как сжимается желудок, будто пытаясь превратиться в грецкий орех. – Да, но именно в этом и фишка! Представьте — циник, который не верит в праздники, поддерживает благотворительность. Это же идеальный контраст! Как “Гринч” и рождественские огни!

– Или идеальный провал, — Марк отодвинул стул с таким видом, будто готовился к быстрому отступлению. – Алина, наш бренд продает праздничное настроение. А этот... этот угрюмый тип выглядит так, будто его заставили сниматься под дулом пистолета. И пистолет был заряжен его же собственными колонками.

Катя под столом сжала мою руку так сильно, что я чуть не вскрикнула. Я знала, что проигрываю. Забег без спонсора означал крах всего проекта, а вместе с ним и моей репутации. И тогда я пошла ва-банк, как игрок, ставящий последние деньги на красное.

– Марк, вы же знаете статистику — миллениалы ненавидят фальшивую позитивность больше, чем звонки от банков. Они хотят реальных эмоций. Посмотрите, — я открыла ноутбук с грацией фокусника, достающего кролика из шляпы, — вот реакция на наш тизер в соцсетях. За двенадцать часов — 15 тысяч репостов! Люди в восторге от того, что мы не притворяемся, будто Новый год — это сплошные конфетти и радость.

Марк взял ноутбук, изучая комментарии с выражением человека, разглядывающего странное современное искусство. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска Дарта Вейдера на рождественской вечеринке.

– Хм. “Наконец-то что-то настоящее”... “Соколов рулит, хоть кто-то говорит правду”... — Он закрыл крышку ноутбука с решительностью судьи, выносящего приговор. – Ладно. Мы дадим вам половину суммы авансом. Но если рейтинги упадут — контракт расторгается быстрее, чем ёлка после 31 декабря.

Когда дверь за ними закрылась, я рухнула на стул, дрожащими руками наливая себе кофе, который к этому моменту уже можно было использовать для заправки автомобиля.

– Мы сделали это, — прошептала Катя, обнимая меня так сильно, что я чуть не пролила драгоценную жидкость. – Ты гений! Ты сумасшедший, но гений!

– Нет, гений — это Макс, — я устало улыбнулась, ощущая, как адреналин медленно отступает. – Он даже не подозревает, как хорошо сыграл свою роль угрюмого циника. Хотя, возможно, это и не игра.

– Кстати о твоем цинике, — Катя подмигнула с таким видом, будто собиралась продать мне государственную тайну. – Когда свидание? До или после того, как он признается в своих чувствах?

– Какое свидание?! — я фыркнула, чувствуя, как тепло разливается по щекам. – Это чисто рабочие отношения. Профессиональный симбиоз, если угодно.

– Да-да, поэтому ты вчера два часа выбирала платье для встречи со спонсорами, — Катя склонила голову набок, как любопытный воробей. – И переодевалась пять раз. И спрашивала мое мнение о помаде. Для “чисто рабочих отношений”.

Я швырнула в нее бумажным стаканчиком, но Катя ловко увернулась, демонстрируя рефлексы, достойные профессионального боксера.

– Он странный, — призналась я, глядя в окно, где снежинки танцевали свой бесконечный балет. – Такой... колючий. Как ёлка без украшений. Но когда он разговаривает с теми детьми из центра... у него глаза меняются. Становятся мягкими, как первый снег.

– О, боже, — Катя закатила глаза так выразительно, что они, казалось, вот-вот останутся в таком положении навсегда. – Ты влюбилась в грустного мальчика, которого хочешь спасти. Это же классика: “Я изменю его, он полюбит Новый год, а мы будем встречаться под омелой”.

– Заткнись!" — я засмеялась, но щеки предательски покраснели, как нос у Санты после стакана виски. – Просто... я чувствую, что за его цинизмом что-то есть. Что-то важное. Как подарок в невзрачной упаковке.

Доставая телефон, я набрала номер сестры. Лена ответила сразу — она всегда чувствовала, когда мне нужно выговориться, как настоящий сестринский радар.

– Ну что, как твой злой журналист? — ее голос звучал насмешливо, но с теплой ноткой. – Уже признался тебе в любви между проклятиями в адрес новогодних традиций?

– Он не злой! Ну, то есть... да, злой. Но не совсем. Сестренка, он такой... противоречивый. Как рождественский пудинг, в котором может быть и монетка на счастье, и просто жесткая изюминка.

– Ох, начинается, — Лена засмеялась, и в трубке послышался звук открывающейся банки с газировкой. – Рассказывай. Какие у него глаза? Говорят, глаза — зеркало души, хотя в его случае это может быть зеркало души, которое кто-то разбил и склеил обратно.

Я задумалась, вспоминая его взгляд. 

– Карие. Но не просто карие — они будто с золотыми искорками, когда он злится. И брови такие... густые. Он постоянно хмурится, но когда редко-редко улыбается...

– Ты пропала, — констатировала Лена с драматизмом шекспировской героини. – Что дальше? Пригласишь его на свидание под видом “рабочей встречи”? Или устроите романтический ужин при свечах, где вы будете обсуждать, насколько коммерциализированы новогодние праздники?

– Нет! Но... я придумала кое-что. Завтра мы едем в детский дом — тот, которому помогут деньги от забега.

– Ааа, проверка на человечность, — Лена протянула с пониманием. – Гениально. Если он проявит себя как чудовище — ты вычеркнешь его из сердца. А если нет...

– Если нет — значит, я права насчет него, — тихо закончила я, внезапно осознавая, насколько для меня важен этот завтрашний день.

Вечером, собирая вещи, я наткнулась на его блокнот, забытый после вчерашней съемки. Этическая сторона вопроса мелькнула где-то на задворках сознания, но любопытство победило с легкостью ребенка, открывающего подарки до Нового года. Я открыла первую страницу.

Среди заметок о забеге и списков спонсоров мое внимание привлек небольшой набросок: "Она слишком солнечная для этого мира. Как она еще не разочаровалась? И почему это так... раздражает?"

Сердце бешено застучало, как барабан в рождественском оркестре. Я быстро закрыла блокнот, но улыбка сама расползлась по лицу, несмотря на все попытки сохранить серьезное выражение. Завтрашняя поездка внезапно стала казаться куда более важной, чем просто "рабочий визит". Это был тест — но не только для него, а и для меня самой.

Перед сном я еще раз проверила маршрут и список подарков для детей. А потом, уже в кровати, неожиданно представила, как Макс держит на руках малыша из детдома. Воображение нарисовало такую четкую картинку — его обычно хмурое лицо смягчилось, а ребенок смеялся, дергая его за непослушную прядь волос, — что я смутилась самой себе.

"Ты точно влюблена," — прошептала я в темноту, натягивая одеяло на голову, будто это могло скрыть мои мысли.

Но даже это признание не изменило моего решения. Завтра я узнаю, кто же на самом деле Макс Соколов — циник, потерявший веру в людей, или человек, который просто очень хорошо притворяется. И если окажется второе... Ну, тогда, возможно, этот Новый год действительно станет особенным. Даже для такого скептика, как он. И для такой мечтательницы, как я.

Макс

Детский дом "Солнечный" встретил нас оглушительным визгом, топотом маленьких ног и густым ароматом хвои, смешанным с запахом детской радости. Я замер на пороге, чувствуя, как что-то внутри сжимается в тугой узел. Последний раз я был в таком месте... Лучше бы эти воспоминания застряли где-то на задворках памяти, вместе с прочим эмоциональным мусором.

– Ну что, герой, готов к своему первому испытанию? — Алина ткнула меня локтем в бок, сияя во всю ширину своего навязчиво-позитивного лица, которое так и кричало: "Я верю в новогодние чудеса, а ты сейчас будешь в них верить тоже!"

– Я думал, мы просто привезем подарки и уедем, — пробормотал я, снимая куртку с грацией медведя в балете. В холле пахло мандаринами и свежей выпечкой — видимо, дети готовились к празднику с энтузиазмом маленьких террористов, захвативших кондитерский цех.

– О-о-о, нет-нет-нет! – Она покачала указательным пальцем перед моим носом, как метроном, отсчитывающий мою неминуемую гибель. – Ты теперь лицо нашего благотворительного забега. Лицо должно улыбаться, обниматься и вообще излучать добро, как дешевая китайская гирлянда.

– Я тебя убью, — беззлобно пообещал я, но она уже тащила меня за руку в просторную комнату, где два десятка детей разных возрастов сидели за столами, уставленными поделками. Вид у них был такой, будто они только что разработали план захвата мира с помощью блесток и цветной бумаги.

Тишина наступила мгновенно. Двадцать пар глаз уставились на меня с одинаковым выражением любопытства, обычно резервируемым для новых экспонатов в зоопарке.

– Ребята, это Макс! — Алина объявила так, будто представляла циркового медведя, который вот-вот покажет трюк. – Он будет бежать в нашем новогоднем забеге, чтобы собрать деньги на ваш новый компьютерный класс!

– Почему он такой хмурый? — тут же спросила девочка лет семи с косичками, которые торчали в разные стороны, как антенны, настроенные на прием детской непосредственности.

– Он что, не любит Новый год? — подхватил мальчик постарше, рассматривая меня с подозрением, обычно вызываемым у детей брокколи и ранними отбоями.

– Может, он не получил подарок от Деда Мороза? — предположила кроха в розовом платье, которое делало ее похожей на взбитые сливки с ножками.

Я почувствовал, как по спине побежали капли пота. Алина смотрела на меня с ехидным блеском в глазах — эта стерва явно наслаждалась моментом, как кошка, наблюдающая, как мышка пытается выбраться из аквариума.

– Макс просто... стесняется, — она сжала мое плечо, и я едва сдержал желание стряхнуть ее руку, как назойливую муху. – Но на самом деле он очень добрый. Правда, Макс?

– Абсолютно, — я оскалился в подобие улыбки, которое, судя по реакции детей, скорее напомнило им о злодеях из мультфильмов, чем о добром волшебнике.

– Давайте, Макс, помогите Саше с поделкой, — Алина подтолкнула меня к столу, где сидел мальчик лет десяти с гипсом на руке, который выглядел так, будто уже видел все круги ада и теперь просто убивал время. – У него перелом, ему трудно вырезать.

Я опустился на стул рядом с ребенком, чувствуя себя полным идиотом. На столе лежали цветная бумага, клей и ножницы — весь арсенал для создания новогоднего кошмара. Мальчик — Саша — молча смотрел на меня, потом толкнул в мою сторону лист красной бумаги с таким видом, будто выдавал смертный приговор.

– Вырежи звезду, — приказал он. – Я не могу, у меня рука.

Я вздохнул, взял ножницы и принялся вырезать. В детстве я неплохо справлялся с поделками — мама любила украшать дом самодельными гирляндами. Мысль застряла в горле комом. Двадцать лет прошло, а я все помню эти вечера перед праздником...

– Криво, — констатировал Саша, рассматривая мою звезду с критичностью искусствоведа на выставке современного искусства. – У тебя руки дрожат.

Я посмотрел на свои пальцы — и правда, мелкая дрожь. Странно, я не нервничал. Или нервничал? Может, это здание излучало какую-то тревожную ауру?

– Саш, не груби, — Алина подсела с другой стороны, взяв мое творение с нежностью, обычно резервируемой для новорожденных и щенков. – Мне нравится. Это же не идеальная звезда, а настоящая. Как у людей.

Она улыбнулась мне, и что-то в ее глазах заставило меня резко отвернуться. Почему она так смотрит? Как будто... видит что-то во мне, чего я сам не замечаю, как рентген, настроенный на обнаружение остатков души.

Мы провели за поделками еще час. Дети постепенно растаяли, особенно когда я начал показывать фокусы с исчезающими монетками — навык, приобретенный в университете от скуки и необходимости впечатлять девушек на вечеринках. Даже Саша улыбнулся, когда я "украл" у него нос — его первая улыбка за весь день, и, черт возьми, почему это вызвало у меня такое странное тепло в груди?

– Теперь давайте раздадим подарки! — Алина хлопнула в ладоши с энтузиазмом ведущего телевикторины, и волонтеры внесли несколько коробок, которые, судя по звуку, содержали все игрушки из ближайшего детского магазина. – Макс, поможешь?

Я кивнул, вставая с ощущением, что участвую в каком-то сюрреалистическом спектакле. Мы с Алиной встали у импровизированной "раздаточной линии" — она называла имена с легкостью учительницы начальных классов, я вручал свертки с грацией робота на батарейках. В какой-то момент, передавая ей очередной подарок, наши пальцы соприкоснулись.

Искра. Буквально. Статическое электричество щелкнуло между нами, и мы оба отдернули руки, как обожженные.

– Прости, — пробормотала она, потирая пальцы с видом человека, только что столкнувшегося с проявлением высших сил.

– Пустяки, — я сделал вид, что ничего не произошло, но странное ощущение осталось. Как будто кто-то провел перышком по позвоночнику, оставив после себя след из мурашек.

И тут я уловил ее запах. Не духи — нет, что-то другое. Имбирь? Корица? Что-то теплое, пряное... как глинтвейн на рождественском рынке. Странно, я обычно ненавидел эти запахи — они напоминали о фальшивом веселье, пустых улыбках. Но сейчас... сейчас это пахло уютно, как дом, в котором тебя ждут.

– Макс, ты в порядке? — Алина наклонилась ко мне, брови сведены в беспокойстве. – Ты покраснел.

Душно, — я отступил на шаг, поправляя воротник с внезапно ставшим тесным. – Может, выйдем?

Мы вышли в коридор, где было прохладнее. Алина прислонилась к стене, изучая мое лицо с интенсивностью криминалиста, рассматривающего улику.

– Ты молодец, знаешь ли, — сказала она неожиданно. – С детьми у тебя хорошо получается.

– Не ври, — я фыркнул. – Я как слон в посудной лавке.

– Но ты старался. Это важно. Она помолчала. – Саша обычно ни с кем не разговаривает. А с тобой... я видела, как он улыбался.

Я ничего не ответил. Что можно сказать? Что этот мальчишка с гипсом напомнил мне меня в его возрасте? Что я ненавижу детские дома, потому что сам провел полгода в таком после смерти мамы? Нет уж, спасибо. Некоторые ящики Пандоры лучше не открывать, особенно когда стоишь в коридоре с девушкой, от которой почему-то становится жарко.

– Почему ты не любишь Новый год? — она спросила вдруг, прямо глядя мне в глаза с настойчивостью следователя.

Сердце упало куда-то в ботинки. Я отвел взгляд, изучая трещинку на стене, как будто в ней был зашифрован смысл жизни.

– Длинная история.

– У нас есть время.

– Нет, — я резко выпрямился. – Пора ехать. У меня дедлайн.

Ее лицо дрогнуло от разочарования, но она лишь кивнула с принятием человека, который привык к отступлениям.

– Как скажешь. Но, Макс... — она положила руку мне на плечо, и на этот раз я не отстранился. – Спасибо. За сегодня.

Я лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Когда мы выходили, Саша крикнул нам вслед:

– Приходите еще! Макс, научишь другим фокусам?

Я обернулся и неожиданно для себя помахал ему. Алина смотрела на меня с каким-то странным выражением — как будто увидела что-то редкое и ценное, например, единорога в пижаме.

В машине по дороге назад мы молчали. Я чувствовал ее взгляд на себе, но упорно смотрел в окно, делая вид, что крайне заинтересован пейзажами спальных районов. Только когда она остановилась у моего дома, я рискнул заговорить:

– Когда следующая... э... встреча?

Алина улыбнулась — не своей обычной натянутой улыбкой, а какой-то другой, мягкой, как первый снег.

– Послезавтра. Фотосессия с детьми из центра. Ты готов?

– Нет, — честно признался я, открывая дверь. – Но я приду.

Когда я шел к подъезду, то поймал себя на мысли, что в кармане лежит кривая бумажная звезда — та самая, что я вырезал для Саши. Мальчик сунул ее мне перед уходом: – На память.

Я собирался выбросить, но... не выбросил. Вместо этого аккуратно положил на полку, рядом с блокнотом для идей. Просто так. На всякий случай.