Новый год — время перемен

— Ты меня огорчаешь, Макси-Эмильен-Бенуа третий. Очень огорчаешь.

Троюродный дядя, по совместительству ректор в академии стихийной магии «Эфириатус» и куратор в группе юных огненных дарований, перелистнул газету, закинул одну ногу на другую, поддёрнув полосатые спальные штаны, и качнул тапочкой-зайчиком. Даже при нелепом домашнем наряде эта поза вызывала дрожь не только у студентов, но и у их дражайших родителей, и прочих людей, недовольство кем хотел выразить Терфирий-Раймонд-Бенуа первый-единственный-и-неповторимый. Но этот всепроникающий взгляд, от которого вспоминались безумные летние пожары, стёршие с лица земли три королевства и остров святой Мишлены в эпоху Серебряных Свитков, не действовал лишь на одного. А именно на племянника, по которому плакали все розги, углы и горошины мира.

Взгляд оранжево-чёрных глаз устремился поверх очков через комнату туда, где, откинувшись на высокие подушки, лежал с поднятой под балдахин загипсованной ногой и глупо ухмылялся мальчишка четырнадцати лет от роду. Рыжие кудри приминала тугая марлевая повязка, закрывая к тому же правый глаз и уши. На лице, прикрывая россыпь веснушек, пестрели пластыри и корочки подсохших мазей. Обожжённые по локоть руки, обычно беспокойные и тащащие всё, что плохо лежит, покоились в прозрачном свёртке с охлаждающим эфиром, тот искрил и стягивал разрывы кожи, успокаивал нервы, сосуды, восстанавливал содранные ногти. Маленький проказник щурил единственный видный глаз и старался молчать. Но получалось плохо.

— Я не виноват, что лавку с фейерверками бросили открытой, а на входе лежала большая коробка спичек! — выпалил Макс, не выдержав и осуждающего взгляда дяди, и затянувшейся тишины.

Но тишина дрожала лишь в комнате. Там, за окнами роскошного ректорского особняка раскинулся город, который вовсю готовился к празднованию Дня Признания Магии, от которого уже ни одну сотню лет вели календарный отсчёт. Даже отсюда были видны блики многочисленных гирлянд на улицах, мерцающие цветами всех семи стихий столбы света над домами и огромные ярко-белые фигуры, которые сотворяли из миражно-явленной бумаги в воздухе и опускали на самых больших перекрёстках и площадях. А завтра, в самую главную ночь в году, когда шествия, карнавалы и повозки, увитые плющом Иф — символом смены года, — разбредутся в свободные гуляния, эти фигуры каждый зарядит и своей силой, и пожеланием, которое, если жить по уставу магов, обязательно сбудется. А вот у Макса — нет. Ведь с такой ногой он даже из дому выйти не сможет. 

Город внизу давно-давно разросся из обычного студенческого городка в огромный и полноценный, с лавками и кинотеатрами, музеями и мастерскими, домами отдыха и даже огромным колесом обозрения, на котором Макс никогда не катался. Правило пребывания в городе было одно: пока дитя семьи учится в местной академии, родители могли снимать здесь жильё. Но семья Макса, и без того долго прожившая тут, не любила этот город, считая, что раньше здесь было лучше, поэтому они не вылезали из виллы на побережье далёкого южного моря и не слишком искренне зазывали на каникулы непутёвого сына. А в каникулы всех разгоняли из общежития, и Макс, не зная, куда податься, шатался по городу в ожидании последнего поезда домой и набрёл на ту, небрежно оставленную владельцем, лавку фейерверков. О последствиях было немедленно доложено ближайшему родственнику, и тот, не имея в планах покидать родные пенаты на долгие праздники, вынужден был принять племянника и собственноручно его обхаживать, ведь прислуга разъехалась по домам. 

Вот так, очнувшись после трёх дней забытья, Макс и удостоился этого неприятного разговора с дядей. Не отбив нахальный выпад ответом, господин Терфирий сложил газету, поднялся и вышел из спальни, закрыв дверь на ключ. Макс возмущённо глянул на дверь, перевёл взгляд на окно, за которым ждал целый праздничный мир, такой недосягаемый сейчас, и со стоном сполз по подушкам. Улыбка тут же покинула лицо. В голове творился сумбур. 

Сколько раз Макс обещал лекарям в академии, родным, наставникам, друзьям и себе, что будет думать, прежде чем творить очередные шалости, но руки были быстрее. Ведь невозможно было, увидев петарду, не поджечь её! Невозможно пройти мимо студенток и не задрать им юбки! Невозможно, наткнувшись на привязанного зверя, не спустить его с поводка, даже если это помесь грифона и дракона, из-за которого эвакуировали половину деревни с той стороны холма, прежде чем поймать. И так далее, и тому подобное... А сколько крыс он подкидывал девчонкам в сумки — не перечесть!

И Макс гордился собой! Он считал, что поступает, хоть неразумно, но честно! Гораздо честнее и искреннее напыщенных индюков, которые лишь на словах горазды, а как до дела доходит, прикрываются правилами и законами. Но иногда в самой глубине души Макс ругал себя за глупости, но никогда, ни за что не признался бы в этом кому-нибудь.

А ещё он ругал себя за то, что сунулся в лавку фейерверков один. Ни один друг и знакомый, кто остались в городе на каникулах, не знали, где сейчас Макс и как он. Все были уверены, что он уехал к родителям, ведь недаром пару недель назад, как получил письмо и билеты, Макс раскачивался на люстре в студенческой гостиной и нараспев зачитывал стишки из брошюры железнодорожной компании, в которых в шутливой форме были рассказаны правила поведения для самых маленьких.

— Эй, твои родаки думают, что ты ребёнок, раз прислали эту брошюру! — хохотал второй после Макса заводила, Огнецвет, поджаривая в камине зефир.

— Он и есть ребёнок! Вы только взгляните на его поведение! — недовольно бубнила староста Пламянина-Красная, заплетая сестру-близняшку Пламянину-Рыжую. Обе девчонки смотрели хоть и снизу вверх на Макса, но с таким презрением, будто на раздавленного жука.

Да, тогда Максу было весело. Тогда он кричал, что вернётся домой и слухи о праздновании им Дня Признания Магии будут наутро в газетах по всей стране. А теперь... А теперь дядюшке ректору пришлось подсуетиться, чтобы последняя проделка племянника не то что до газет не дошла, не осела даже в умах ближайших к той лавке торговцев. Обидно, досадно, но...

— Вот и не ладно! — заорал Макс в потолок, точнее в густую занавесь пурпурного балдахина, куда памятником глупости указывала загипсованная нога, и принялся обдумывать варианты побега. А за окном, невидный с кровати, шумел предпраздничный город. Шумел, звал, готовился к торжеству, к Новому году без него, без Макса. Обидно...
* * *
И вот день прошёл. Макс бессмысленным взглядом смотрел на окно, уже не представляя, как будет праздновать Новый год. Все мысли вытекли из головы, а другие не приходили. А вот дядя приходил. Поменял повязки и пластыри — это племянник позволил безропотно. Пытался кормить — бесполезно. Хоть ожоги на руках уже затянулись и в свёртке с охлаждающим эфиром больше не было нужды, вялый племянник ни ложку не держал, ни даже рта не раскрывал, когда дядя тыкал в него ложкой с бульоном. 

— Ходи голодным! — бросил господин Терфирий и удалился.

— Ага, ходи, — буркнул Макс и накинул на голову одеяло.

Настроение и так было ниже нуля, а чем громче звучала из города музыка, чем ярче светилось от иллюминации небо, тем хуже было Максу. Всё потеряно. Жизнь кончена. Главное празднество года пройдёт без него и точка. Мрак.

Он настолько погряз в своих мыслях, что не услышал, как вернулся дядя, толкая перед собой коляску. 

— Собирайся. Мы едем в город!

— Не хочу...

— Ах, так!

И дядя принялся собирать племянника, который не сопротивлялся и не помогал.

— Ты же — огненный маг! Одно из величайших дарований современности, единственный, кто за последние пятнадцать лет сдал вступительные на сто баллов из ста! Так возьми себя в руки! Одевайся! — рычал дядя, напяливая на Макса тёплые безразмерные штаны.

— А кто был лучшим до меня? — вяло заинтересовался племянник.

— Я.

— А, понятно... 

Дом дедушки на том же побережье, что родительский, был завален грамотами и кубками дяди Терфирия. А сколько анимированных вырезок из газет и журналов было вклеено в массивные альбомы памяти — не сосчитать. Даже в драгоценной дедушкиной библиотеке, занимающей всё правое крыло особняка, куда раз в год на экскурсию съезжались профессора и книжные коллекционеры со всего мира, на почётном месте стояли три дюжины книг величайшего из великих — огненного мага Терфирия-Раймонда-Бенуа первого-единственного-и-неповторимого.

Макс прежде гордился дядей, всем рассказывая о родстве, но когда поступил в академию, едва ли не возненавидел: господин Терфирий, главный ректор, именно ему, единственному племяннику, задавал больше других и спрашивал жёстче. Где ж справедливость? И с тех пор в доме дедушки Макс демонстративно обходил золочёные тома стороной, предпочитая перелистывать полюбившуюся с детства книжку с картинками про волшебство для самых маленьких: «Кузюка — носок, который всех подружил». Эту книжку, ещё учась в школе, написала бабушка, которая пропала до рождения внука. Дед уверял, что бабушка ещё не покинула этот мир, просто путешествует, но никто ему в этом не верил. Всё же тогда в южных пределах были не самые спокойные времена: маги-менталисты схлестнулись с магами-эфирниками и погубили много неповинного народу.

Итак, качаясь на тихих волнах воспоминаний, Макс обнаружил себя в магавто своего дяди. Сиденье было убрано, а вместо него помещалось кресло с колёсами. Крыша — поднята. Её заменил тончайший огненный экран, на который падали снежные хлопья и тут же таяли, вызывая концентрические оранжево-жёлтые всполохи. Господин Терфирий сидел за рулём, плавно передвигая рычаги, щёлкая тумблерами. Магавто ездили на сжиженном эфире, но дядя всегда, особенно зимой, пускал по внешней цепи свой огонь, тем самым поддерживая тепло в салоне. 

Макс пригрелся и подобрел. 

Он смотрел на украшенные улицы, на людей в пёстрых масках стихийников, думал, что надо раздобыть себе одну такую, непременно огненную, чтобы все знали, кто он есть. И тут ощутил, как загипсованную ногу, стоящую на подножке кресла, словно что-то сдавило. Но — как? И самое главное — что? Посмотрел. Поверх белого гипса был надет длинный толстый зелёный шерстяной носок с дурацким белым рисунком по краю. Этот рисунок казался смутно знакомым, но Макс не вспомнил откуда и пробурчал:

— А где второй?

— Был один. Тебе больше и не надо, — сухо ответил дядя. 

Очки для вождения закрывали половину лица, и мальчик наверняка не мог сказать, посмотрел на него насмешливо взрослый или нет, но подумал, что в ответе была издёвка, и обиделся.

Господин Терфирий припарковался на таком редком для большого праздника свободном месте, убрал огненный купол, закрыл крышу и вывез племянника из магавто. 

— Я сам! — взбрыкнул Макс и схватился за колёса. Но едва восстановленные руки плохо слушались, и мальчик позволил дяде везти себя.

Вокруг было шумно и ярко. Лавки ломились от снеди и сувениров. Толпы в масках шастали туда-сюда. Карнавальное шествие пересекло торговую улицу, раскидывая в стороны венки из лианы Иф. Досталось и Максу. Мерцающий голубой венок упал поверх рук на колени, большие листья с жемчужно-розовыми наростами по краям колыхнулись, сбрасывая пыльцу. Мальчик не успел ничего сказать, как дядя поднял венок и надел ему на голову, а в ладони вложил несколько крупных купюр.

— На всякий случай. И не смей воровать!

Макс не ответил, лишь быстро спрятал деньги в карман пальто. Своё-то сгорело подчистую, а новое было больше на несколько размеров, слишком чопорное и пахло как в кабинете господина главного ректора.

Теперь, когда появились деньги, мальчишка оживился. Он пристальней посмотрел на торговые ряды, на маски. Был бы здоров, да на своих ногах, спёр бы какую-нибудь без зазрения совести, а потом бы другую и третью... И что-нибудь перекусить. Да, есть хотелось, даже очень. Запахи неслись отовсюду сумасшедше-вкусные. Макс повертел головой и нашёл палатку, откуда шёл непревзойдённый аромат.

— Туда! — воскликнул мальчик, но тут услышал восторженный голос:

— О, пресвятая Мишлена и её дочь Ифисия, кого я вижу! Сам господин старший ректор академии «Эфириатус» снизошёл до простых смертных! Неужели и сегодня откажешься дать интервью своему старому другу?

Макс обернулся на голос, дядя начал отвечать, но тут отовсюду набежали люди, сдёргивая маски с себя и наперебой крича:

— Ректор, дайте совет! Моей дочери пять, а она уже вызывает огненные всполохи, но мы-то маги воды...

— Эхм, господин, проверьте родословную и наймите девочке наставницу из старших курсов нашей академии, — отвечал дядя.

— Достопочтенный ректор, дайте автограф!

— Господин Терфирий, я из концерна магавто «Мчи в даль». Вы не могли бы дать интервью по вашим разработкам через четыре дня в полдень на конференции в Гранд-холле?

— Ах, господин ректор, вы, я слышала, ещё неженаты. Какие женщины вас интересуют?

— Ректор...

— Господин...

—Терфирий...

Толпа оттеснила мальчика в кресле от дяди. Макс послушал-послушал, потёр ладони друг о друга и двинул колёса. Руки уставали быстро, поэтому он останавливался у прилавков и фонтанов, у музыкальных пятачков и крошечных кукольных театрах в чемоданах. Он ехал, сам не зная куда, не узнавая город. По этим улицам он столько раз бегал-скакал, вытворяя шалости и проказы, а теперь, с нового ракурса, всё казалось иначе. И люди смотрели на него иначе.

— Видишь, стоило чуть остановиться и перестать чудить, как всё изменилось, — послышался спереди и снизу голос.

— Кто там? — ойкнул Макс. 

— Я — Кузюка! Носок! Зелёный!

Макс поднял загипсованную ногу, стараясь не уронить подаренные разными людьми вкусности и сувениры, многие из которых были очень дорогими. Толстый зелёный шерстяной носок хлопал выпученными глазами где-то в районе пальцев, а белый узор кривился в довольной ухмылке.

— Похоже, что-то было подмешано в еду... — рассеянно пробормотал Макс и огляделся, но никто не обращал на него внимания.

— Сам ты подмешанный! — фыркнул носок. 

— И... Ты — носок?

— Я — носок!

— И ты — говоришь?

— И я — говорю!

— Ничего не понимаю... — Макс потёр лоб, листья плюща мягко лежали на забинтованной голове. — Да, точно дело в еде. Я выгляжу... жалко. Вот меня все и жалеют. И дали разное. И среди этого было что-то, что воздействует на мозги... Ментальный порошок? Происки магов-менталистов...

— Ты под нос себе не бубни, а то на психа похож! — рассмеялся носок.

— Ага, а когда с носком разговариваю, похож на нормального? — огрызнулся Макс. 

И тут он увидел, как в его сторону идут близняшки Пламянины из группы. Красная, обычно серьёзная до суровости, хохотала во всё горло и прижимала к себе зелёного плюшевого ежа, символ наступающего года. А Рыжая, которую все знали немногословной скромняшкой, рассказывала один за другим анекдоты такого содержания, что у Макса покраснели под бинтами уши. Девчонки поравнялись с ним и остановились. «Узнали!» — испугался мальчишка.

— Простите, господин, — заговорила Красная, всё ещё широко улыбаясь, — вас, случайно, не надо никуда подвезти? Где ваш провожатый? А то мы с сестрой, если пожелаете, проводим вас, куда скажете. Не дело это — в новогоднюю ночь быть одному.

— Эм, не надо, — оторопело выдохнул Макс.

— Они тебя не узнают, — хихикнул носок Кузюка.

— Вот, возьмите наши номера магофонов и звоните, если нужна будет помощь или просто так. Мы будем гулять до двух ночи, — сказала Рыжая и, отчаянно краснея, потупив взгляд, втиснула между свёртков с едой на коленях Макса переливающуюся визитку. А ведь мальчишки в академии сколько раз просили номера у близняшек, но вечно получали от ворот поворот.

— Звоните обязательно! — крикнула Красная и пошла спиной вперёд, помахивая Максу на прощание лапкой плюшевого ежа. Рыжая, спрятавшись за сестру, послала ошарашенному мальчику воздушный поцелуй.

Когда они скрылись в толпе, Макс просипел:

— И что это было?

— Это ваша суть. Огненные маги всегда подвержены одному сильному настроению. Но не все настроения хороши для жизни и дружбы с другими. А если бы ты сейчас был обычный и вы встретились, как думаешь, как бы повели себя эти очаровательные девушки?

— Ну... Как всегда... Рыжая бы убежала, а Красная бы сказала, что я вечно всё порчу... А почему они меня не узнали?

— Из-за меня! — довольно сказал Кузюка.

— Вот как, значит! — вскрикнул Макс и потянулся снять носок, но не достал.

— Будешь пытаться, я тебе под гипс белых тараканов запущу! — пригрозил носок.

Макс не успел посмеяться или ответить, как от белого узора по зелёному краю носка отделились продолговатые комочки. Цвеньг! — из них высунулись лапки. И белые тараканы забежали на гипс и растворились. Макс заорал. Он ощутил, как по голой больной ноге ёрзают мелкие гадики. Кресло на колёсах поехало назад, посыпались подарки, спорхнула визитка, и Макс упал набок прямо в сугроб.

— Вам помочь? — услышал он над собой встревоженный голос. 

Стараясь не удивляться, поднял взгляд и увидел шалопая-заводилу Огнецвета, который лишь на пару шалостей уступал Максу в группе. Да что там, в группе! Во всей академии. Их так и вызывали к директору: «Эй, два лихих дурака, подите за наказанием за очередную провинность!»

Но сейчас Огнецвет был другим. Словно возмужал, повзрослел и вырос. Даже неизменное пёстрое пальто, всегда расстёгнутое и грязное, было застёгнуто на все пуговицы под самый шарф и удивительно чистое. Карманы не оттопыривались бенгальскими огнями и рогатками, из подкладки не сыпался самовоспламеняющийся мох, а в капюшоне не виднелось ни котёнка, ни бескрылого птенца сунюши, которых Огнецвет обычно подбирал вместе с Максом за академией, чтобы подбросить кому-нибудь в парту. 

— Господин! — окликнул Огнецвет снова, протягивая руку. — С вами всё в порядке? Позвольте помочь вам.

— Да, — чуть слышно ответил Макс, поражаясь переменам в своём товарище по буйствам.

Огнецвет поставил кресло, подхватил Макса со спины и едва ли не на руках, как принцессу, перенёс на сиденье. Пока одногруппник собирал разлетевшиеся подарки, Макс тихо спросил:

— Эй, Кузюка, я его знаю, но он тоже не такой, как обычно. Почему настолько отличается?

— Он завидует тебе. Ты — из богатой семьи, единственный ребёнок, твой дядя — ректор. У тебя — лучшие оценки, хотя ты — балбес и шалопай. А он, мальчик этот, из бедной семьи, у него нет родителей, только старый дедушка, и четырнадцать сестёр и братьев. Он работает и учится изо всех сил, но подражает тебе, чтобы хотя бы так быть с тобой на одном уровне...

Кузюка говорил, а Макс наблюдал, как проворно Огнецвет собирал вкусности и сувениры и складывал ему на колени. Когда подобрал визитку девчонок, прочитал, и на лице появилось удивление.

— Ой, а я их знаю, — сказал Огнецвет и подал визитку.

— Откуда? — решил подыграть Макс.

— Учимся вместе. В подготовительную школу вместе ходили. Их родители нам часто помогали... Ой, простите, сболтнул лишнего. Простите... — Огнецвет запнулся и подбежал к большой сумке разносчика, которая стояла рядом в сугробе, закинул на плечи, вернулся, неловко улыбнулся, добавил: — Работа не ждёт. Мне пора...

— Постой! — Макс схватил его за рукав, кивнул на вкусняшки у себя на коленях, добавил дядиным тоном: — Забери это. Мне столько не надо. Только сувенир оставь вон тот, с плющом, — указал на самый дешёвый, покрытый кое-как блёстками.

— Правда, можно взять? 

Макс кивнул, совсем не узнавая товарища по шалостям. Эта улыбка... Такую он видел только у ребят, которых все считали самыми хорошими и надёжными. Пришлось повторить то ли приказ, то ли просьбу ещё пару раз, чтобы Огнецвет наконец рассовал по безразмерным карманам вкусняшки и, поклонившись, вприпрыжку отправился дальше.

— Как-то это всё слишком... — пробормотал Макс и крутанул колёса. 

Он поехал по аллее, за которой танцевали пары. Маленький оркестр играл снежный вальс, и дамы в белых шубках кружились вокруг кавалеров, опутывая их сине-зелёными шарфами. 

— Когда придёт зима, — напевал Макс, наблюдая за парами, — когда снег упадёт, когда с гор спустятся великаны, только мировой плющ будет расти всему вопреки, будет беречь ростки первых цветов, первой любви, первых огоньков. И великаны лягут на землю, чтобы ей отдых дать. Ведь невозможно всегда пылать. Сложно всегда плоды давать. Отдых всем нужен. Мир так нагружен. А с великанами не совладать. Па-ба-ба-бам. А с великанами шуточки плохи. Па-ба-ба-бам. Только правду они принимают. Па-ба-ба-бам. Землю баюкают, цветы согревают, а плющ голубой, что кровь великанов, растёт от самой земли до самого неба. Па-ба-ба-бам. Где бы ты ни был, собой оставайся, подобным плющу. Подобным плющу...

Дамы присели в реверансах перед кавалерами, а те накинули им на шеи шарфы в знак приближающейся весны. Снежный вальс закончился и оркестр грянул весёлую модную песню, и теперь зрители бросились танцевать.

Раньше Максу нравился снежный вальс. Особенно на пластинке в доме дедушки. Ещё тогда, когда мальчишка хвастался своим дядей и хотел быть похожим на него. А потом из вредности решил быть его противоположностью. Да, когда началась учёба, вальс нравиться перестал. Но сейчас знакомая мелодия разожгла в сердце крошечный огонёк.

— Я хочу... — начал Макс и замолчал, не зная, как выразиться точнее.

— Чего хочешь? — обратился к нему кто-то.

Он обернулся и увидел бабульку с косенькими глазками. В руках она держала длинные шесты с крюками, с которых свисали маски. Маски разных стихий. Огонь, вода, земля, воздух, эфир, тьма, менталика. Макс смотрел на яркие маски и думал... Много думал про себя и про знакомых, которые не узнавали его с Кузюкой. Про отца с матерью, про дедушку, про дядю. 

— Я хочу быть таким, чтобы мной гордились за те же поступки, за которые я горжусь собой, — негромко сказал Макс.

— Так почему бы не начать с себя? — лукаво подмигнула бабулька и достала откуда-то белую маску. — Это — Первоначало магии — жизнь. Живи и будь таким, каким хочешь. 

Она надела Максу на лицо маску. Сквозь маленькие прорези её он видел немного, а больше оставался в темноте. И тогда понял, что эта темнота — всё то, что он творил раньше: шалости и гадости, привередничанья и споры, задирания девчонок и подбрасывание ни в чём не повинных зверьков. А свет — эти крошечные участки — та самая настоящая жизнь, куда надо бы смотреть по-хорошему. И только ему решать, что будет перед его глазами — тьма или свет. 

Макс услышал удаляющиеся шаги и стянул маску. На коленях лежала старая потрёпанная книжка с картинками «Кузюка — носок, который всех подружил». Мальчишка огляделся, но бабульки нигде не было. Он перелистнул страницы, с улыбкой видя знакомые с детства строки и изображения, захлопнул, перевернул. С задней обложки ему улыбалась автор: миловидная женщина с рыжими волосами, россыпью веснушек и отчаянно косящими глазами. 

— Бабушка! — крикнул Макс, дёрнул колёса и завяз в обочине на снегу.

— Фух! А я тебя обыскался! 

Дядя со всех ног бежал к нему по аллее. Очки болтались на шее. Тяжело дыша, он остановился напротив Макса, оглядел, спросил:

— Где носок потерял? Нога ещё не околела?

Макс глянул — Кузюки не было. Перевернул книжку, и ему показалось, что нарисованный зелёный носок подмигнул ему.

— Я... Ну... — виновато сказал мальчишка.

— Пойдём греться! — скомандовал дядя. — Мне подарили два билета на колесо обозрения. Я туда поближе и магавто перегнал. Не замёрзнешь.

— Хорошо! — широко улыбнулся ему Макс. 

— А ещё по пути фигура будет. Желание загадаешь.

— Мне уже не надо. Я всё решил и сделаю сам! А дома остался бульон?

— Да, — с прищуром ответил дядя.

— Тогда покатаемся и домой. Если вы не против.

— Какой-то ты подозрительно сговорчивый.

— Хочу поскорее выздороветь и вернуться к учёбе. Вы же задали так много на каникулы, а я ещё даже не открывал.
* * *

Мужчина толкал кресло с сидящим на нём мальчишкой. На огненно-рыжие волосы обоих падали мягкие хлопья. Бабулька, стоявшая у фонтана и глядящая им вслед, воткнула шесты с масками в снег и обернулась к троим, наблюдавшим до этого из толпы.

— Ну что, мам, они нашли общий язык? — обратился молодой мужчина, кивнув в сторону удаляющимся.

— Я как услышала, что сына поранился, всех на уши подняла! — вскричала женщина, держащая его под руку.

— Дорогая, ты если в следующий раз пропадёшь так надолго, хоть открытки шли. Я же волновался, — пробасил маленький старичок и чмокнул бабульку в кончик носа. — Я соскучился.

— Зато я видела столько всего, что хватит ещё на много добрых книг, — улыбнулась та и взяла супруга под локоть. — А теперь в тепло! Греться! И чаю с лимоном и с мёдом на всех!