Новый год вверх тормашками, или Там где Маша не пропадала

Планирование –– это не просто мой принцип. Это мой щит и мой якорь в этом хаотичном мире. Сидя в уютном кафе, за чашкой идеально остывшего до комфортной температуры чая, я с чувством глубокого удовлетворения смотрела на подруг. Мой кожаный блокнот был открыт на странице с заголовком «Новый год: стратегия и тактика». Колонки «Бюджет», «Логистика» и «Цели» были аккуратно заполнены. Оставалось лишь поставить жирную галочку напротив выбранного варианта.

— Ну так что решать будем? — от нетерпения моя нога ритмично постукивала по ножке стула. Я терпеть не могу, когда решения затягиваются. — Мы уже третью неделю ходим по кругу, как белки в колесе. Пора определяться.

— Я бы с удовольствием дома осталась, — буркнула Крис, с вечно недовольным видом отпивая свой латте. Её спонтанность и нежелание структурировать свою жизнь всегда вызывали у меня лёгкое недоумение. — Всё равно везде толпы, шум, всё забито...

— Кто бы сомневался, — заливисто рассмеялась Лера. Её смех, как фейерверк, взорвался в тишине зала, заставив пару за соседним столиком обернуться. Я непроизвольно выпрямила спину. Слишком эмоционально, слишком шумно. — Тебя, Крис, вечно никуда не вытащишь. Твой идеальный вечер –– это диван, плед и сериал.

— Не правда! — губы Крис надулись, словно у обиженного ребёнка. — Я просто не понимаю, зачем тратить кучу денег и нервов, чтобы оказаться в давке!

— Девчат, хватит! — мой голос, отточенный на рабочих планерках, прозвучал чётко и властно, немедленно прекращая лепет. Я положила ладонь на раскрытый блокнот, пригвоздив его к столу. — До нового года осталось чуть меньше месяца. Если мы не хотим дома тухнуть, надо поторопиться. И так уже мы в режиме жёсткого цейтнота по поиску билетов. Каждая минута промедления –– это минус один доступный рейс и плюс пять тысяч к бюджету. Говорим по делу.

Я мысленно прокручивала все логические цепочки, сверяясь со своим внутренним чек-листом. Бюджет, транспортная доступность, отзывы, погодные условия.

— У кого какие конструктивные предложения? — я взяла инициативу в свои руки, привычным жестом поправив прядь русых волос. Беспорядок в мыслях надо останавливать так же, как и беспорядок на столе.

Обсуждение покатилось по предсказуемому сценарию: радужные фантазии Женьки о море, здоровый скепсис Инги. Я лишь поправляла манжет своей белой блузки, мысленно составляя таблицу рисков.

— Я на море хочу! — мечтательно протянула Женька, закатив глаза. — Представьте: тёплый песок, шепот волн, шампанское под бой курантов... Романтика!

— Размечталась, золотко! — фыркнула Инга, не отрываясь от своего телефона. — С нашим-то бюджетом максимум на картошку в Подмосковье светит. Или на какую-нибудь убитую базу отдыха с тараканами в номере.

— Фу! — поморщилась Лера. — Не хочу я на базу! Скучища смертная. Там даже флиртовать не с кем –– одни семьи с детьми да пьяные компании.

И когда Инга с возгласом «О!» объявила о горящем туре, мои серо-зелёные глаза сузились от делового интереса. Это пахло реальной возможностью.

— И куда? — спросила Крис, с внезапным интересом отодвигая от себя тарелку с десертом.

— Потом сюрприз будет, — загадочно подмигнула Инга, запуская в воздух эту непозволительную легкомысленность.

Мой внутренний планировщик взбунтовался. Сюрпризы –– это анархия.

— Нет-нет-нет! — парировала Крис, и я мысленно с ней согласилась. — Как минимум, я должна знать, что с собой брать! Зимние вещи? Летние? Пляжные наряды? Это же базовые вещи!

— Трусики, бусики и денег побольше! — снова раскатисто хохоча, вставила Лера.

— Ну я серьезно! — обиделась Крис.

— Да ладно тебе, — сдалась Инга, наконец-то переходя к фактам. — Курортный городок. Море, солнце, всё как ты хотела, Жень. Цена –– просто даром.

Мой мозг тут же запустил поиск по ментальной базе данных: «пляжи, 4.2 балла, трансфер –– 30 минут, средний чек в ресторанах…» Логично, бюджетно, соответствует ключевым параметрам.

— Идёт! — решительно заявила я, прежде чем кто-то успел начать новый виток дискуссии. — Согласны или нет, возражения не принимаются! Празднуем новый год под яркими лучами солнца! — я подняла свою чашку с травяным чаем, в котором не было ни грамма кофеина. Я уже знала, что мой чемодан будет собран с педантичностью швейцарских часов ровно за сорок восемь часов до вылета, а список вещей будет выверен до носков.

— За новогоднее приключение! — хором, со смехом и энтузиазмом, поддержали меня подруги, звонко стукнувшись чашками.

***

Последние дни перед отлётом прошли в режиме чёткого исполнения плана. Мой чемодан, разложенный с помощью органайзеров, был произведением инженерного искусства. Каждая вещь имела своё место, вес багажа соответствовал норме с точностью до ста граммов. Папка с документами –– брони, страховки, распечатанные карты –– лежала на самом верху рюкзака. Я чувствовала то самое предотпускное упоение, когда всё идёт по расписанию.

Идиллию нарушил Артём. Он заглянул ко мне вечером, за два дня до вылета, и я, всё ещё находясь в эйфории от идеальной упаковки, сообщила ему радостную новость.

— Представляешь, мы всё-таки нашли отличные путёвки! Прямой рейс, всё включено. Будем встречать Новый год с девчонками прямо на пляже!

Он смотрел на меня, и его лицо постепенно темнело.

— С девчонками? — переспросил он ледяным тоном. — То есть, я так понимаю, я в эти планы не вхожу?

Меня будто окатили ледяной водой.

— Артём, но это же чисто девичник! Это наша традиция с подругами. Мы же обсуждали...

— Ничего мы не обсуждали, Маш! — он резко встал и начал ходить по комнате. — Ты просто поставила меня перед фактом. Как всегда. Твой чёртов план, твой график! Ты неделями составляла списки, сравнивала отели, но удостоить меня парой фраз: «Артём, а как ты на это смотришь?» –– это было ниже твоего достоинства?

— Но это же не про нас! — попыталась я возразить, чувствуя, как раздражение поднимается комом в горле. — Это отдельно. Я же не тащу подруг в наши с тобой поездки!

— А я где в твоей жизни, Маш? — он остановился напротив меня, и его глаза горели обидой и гневом. — В графе «прочее»? В ячейке «свидание по вторникам и четвергам»? Ты просто используешь меня, когда тебе удобно, как удобный аксессуар, который не нарушает твоего идеального расписания!

Его слова ранили больнее, чем я ожидала. Потому что где-то в глубине души я понимала, что в них есть доля правды.

— Это несправедливо, — прошептала я, но он уже не слушал.

— Знаешь что? — он с силой провёл рукой по волосам. — Хватит. Мне надоело быть пунктом в твоём ежедневнике. Мы расстаёмся. Наслаждайся своим расписанием и своим идеальным, распланированным по секундам Новым годом!

Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Я стояла посреди комнаты, в полной тишине, и ждала, что на меня обрушится волна горя, отчаяния... Но ничего не пришло. Лишь пустота и то самое раздражение от незапланированной помехи, сорвавшей важный проект. Я и правда не любила его. Он был удобен, приятен, вписывался в график. Но его слова... Они задели меня за живое, потому что били не в него, а в самое главное. Почему никто не понимает, что план –– это не каприз, не проявление чёрствости? Это способ выжить. Способ уберечь себя и тех, кто рядом, от хаоса. Без плана –– это просто плыть по течению, а меня, как назло, всегда укачивало.

В аэропорту, несмотря на суматоху, я поначалу чувствовала привычное спокойствие. Всё было под контролем. Я проверила документы, сдала багаж, прошла контроль. План действовал. Пока не начал сыпаться, как карточный домик.

Первой ласточкой стал видео-звонок от Инги. Её лицо на экране моего телефона было искажено гримасой ярости.

— Девчонки, вы не поверите! — почти рыдала она. — Этот тварюга, этот пиявка в костюме босса, только что свалил на меня кипу документов! Говорит, срочно нужно оформить к утру! Я не полезу!

— Инга, всё-таки жаль, что твой босс такой гад оказался, — с искренним сочувствием в голосе сказала Варя, пристроившаяся рядом со мной.

— Жаль? Да я его придушить готова! — вспыхнула я, чувствуя, как гнев закипает во мне. Это же надо было так подставить человека! — Я не понимаю, почему нельзя было дать тебе эти важные документы раньше? Он что, специально ждал, пока ты начнешь собирать чемодан?

— Мне уже кажется, что да! — мрачно подтвердила Инга. — Чтобы праздник мне испортить. Ну ладно... Вы там держитесь. Веселитесь за меня.

Я мысленно поставила галочку напротив «ЧП №1: Невылет Инги по работе». План начал корректироваться. «Прибытие. Трансфер. Заселение. Распределение комнат всемером».

Потом –– Крис и Оля. Мониторинг их местоположения в моём телефоне показывал, что они уже давно должны были быть здесь. Моё внутреннее напряжение стало нарастать.

— А Крис и Ольга где пропали? — с нарастающей тревогой в голосе спросила я, когда Инга отключилась.

— Надо бы им позвонить, — Варя настороженно осмотрелась по сторонам, словно пытаясь высмотреть их в толпе.

Звонки Кристине уходили в пустоту. С каждым безответным гудком комок тревоги в моей груди сжимался всё туже.

— Ты чего такая? — подошла Женька, поставив свой ярко-розовый чемодан. — Будто пыльным мешком тебя огрели. Лицо белое.

— Кристинка не отвечает, — сдавленно произнесла Варя, снова набирая номер.

— Так они с Олей должны были вместе приехать. Сейчас я ей позвоню, — Женька быстрым движением достала телефон.

Наконец на звонок ответили. Мы все, затаив дыхание, смотрели на Женьку. Её лицо постепенно теряло краски.

— Ну наконец-то! Не дозвонишься вам! Вы где? Скоро вылет! — она замолчала, слушая, и её пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Что?! … Она сильно пострадала? … А ты? … Поняла… — Она опустила руку с телефоном и посмотрела на нас широко раскрытыми глазами. — Девчонки... Они в аварию попали.

Ледышка страха пронзила меня насквозь.

— Живы? — единственное, что я смогла выдохнуть.

— Живы, слава богу. У Крис легкое сотрясение, её в больницу повезут. Оля отделалась ушибами. Они сказали, чтобы мы летели без них.

— Но как же? — почти вскрикнула Варя. — Надо к ним! Срочно ехать!

— Они в порядке! — уже почти крикнула Женька, сама находясь на грани паники. — Оля сказала, что мы ничем не поможем, только сами рейс пропустим!

В этот момент по громкой связи раздалось долгожданное, но прозвучавшее как приговор объявление: «Пассажиры рейса…... Начинается посадка...»

Сердце у меня упало куда-то в пятки. Выбор между долгом и чувством. Между планом и хаосом.

— Идемте! — скомандовала я, и мой голос прозвучал хрипло, но не допускающим возражений. Я первая рванула к стойке регистрации, чувствуя, как за спиной девушки нехотя, но послушно потянулись за мной. Контроль над ситуацией ещё можно было удержать.

И тут случился полный, тотальный коллапс. Апофеоз беспорядка.

Мы уже прошли контроль и ждали Дашу, которая подошла к сотруднику с документами. Она улыбалась, помахала нам рукой.

— Даш, мы ждем! — крикнула ей Женька.

И в этот момент я увидела, как улыбка на лице Даши сменилась маской абсолютного недоумения, а затем паники. Она побледнела, как полотно.

— Ой... — её голос был тихим, но он прозвучал для меня громче любого грохота аэропорта. — Меня обокрали. Документов нет. Сумку разрезали.

— Что?! — это был не крик, а какой-то животный рык, вырвавшийся из самой глубины моей души. Я ринулась к ней, через все барьеры, но сотрудница аэропорта, непробиваемая, как бетонная стена, грубо перегородила мне путь.

— Девушка, проходите, не задерживайте! Ничего нельзя сделать!

— Но у нас там подруга! Её обокрали! — закричала я, чувствуя, как слёзы бессильной ярости подступают к глазам. Это был уже перебор. Слишком.

— Не волнуйтесь. Всё разберут. Проходите.

Меня буквально отпихнули дальше. Я шла, оглядываясь на потерянную, испуганную Дашу, и чувствовала, как трещины пошли по всему идеальному фасаду моего мира, руша его в тартарары.

На борту самолета, пристёгнутая ремнём, я слушала безразличные, отточенные объяснения стюардессы. Мой безупречный план лежал в руинах. Из семи подруг в самолёте сидели только мы трое. Я закрыла глаза, чувствуя, как отчаянно бьётся пульс в виске. Идиотская, нелепая, унизительная ситуация. Полный, абсолютный провал. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Рядом со мной, у окна, сидела Варя. Она не говорила ничего. Просто смотрела на меня –– не с паникой, а с тихим, глубоким пониманием.

— И что делать теперь? — прошипела я, обращаясь больше к самой себе, чем к ней. Голос срывался от накопленного напряжения. — Одну с работы не отпустили, двое в аварию попали, третью обокрали и не пустили! В итоге вчетвером летим, как последние идиотки, на этот дурацкий Новый год! Это похоже на злую шутку!

Я отвернулась, глядя на спинку кресла передо мной, пытаясь взять себя в руки. Но всё, что копилось все эти недели и дни, вырвалось наружу. Тишина между нами была плотной, живой.

— И с Артёмом мы расстались, — вдруг вырвалось у меня шёпотом, так тихо, что услышать это могла только Варя. — Прямо перед вылетом. Устроил истерику. Сказал, что я робот и живу по плану, в котором для него нет места.

Я повернулась к ней. В её глазах не было ни осуждения, ни удивления, лишь тихая грусть и вопрос.

— А знаешь, что самое обидное? — продолжила я, уже громче, с внезапной, горькой откровенностью, которую не могла сдержать. — Что я по нему даже не грущу. Ни капли. Но он был прав в одном... План –– это важно. Это единственное, что не подводит. Это карта в незнакомом городе, это инструкция к сложному прибору под названием «жизнь». А они все как будто не понимают! — голос снова дрогнул. — Что без плана мы просто щепки, которых несёт бурным потоком, чтобы разбить о первые же камни. И я... Я просто пытаюсь построить плотину. Для всех нас. А они считают меня занудной и бесчувственной.

Варя молча положила свою тёплую руку поверх моей холодной, сжатой в кулак. Она не говорила ни слова. Но в этом молчании, в этом простом жесте было больше понимания, чем в любых словах.

А в моей груди, под слоем разочарования, обиды и крушения всех идеальных схем, шевельнулось что-то новое –– осознание, что, возможно, моя плотина не выдержала не потому, что была плохой, а потому, что сдерживала не ту стихию.

Самолёт с грохотом оторвался от взлётной полосы, и перегрузка вдавила меня в кресло. Я смотрела в иллюминатор на уходящий в облака город, оставляя позади не только его, но и старую, так тщательно спланированную и так безнадёжно треснувшую версию себя. И против всех правил, против всей моей логики, мне стало до ужаса страшно и до дрожи интересно, что же будет дальше.

Холодный мрамор тронного зала впивался в колени Ричарда Адриана Вельторвидса Третьего ледяными иглами. Он не сидел на троне — огромном, готическом сооружении из черного дуба, увенчанном высеченными из горного хрусталя скипетром и державой, символами власти, которые он ощущал не как честь, а как кандалы. Нет, он стоял на коленях перед ним, взирая на свой пустой трон, как на монумент собственного поражения.

Спустя сотни лет божественной немилости тронный зал стал олицетворением всего Остерферда. Когда-то стены здесь были расписаны фресками, изображавшими благословенные «Эпохи Единения», когда короли и королевы правили рука об руку с избранными сердцами. Теперь от фресок остались лишь поблекшие тени, а по стенам ползла сырая плесень, словно сама душа королевства гнила изнутри. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим пылью веков и увядшими надеждами.

«На престол Остерферда может взойти лишь наследник короля и его истинной пары». Эта запись в «Великом Уложении» жгла его изнутри ярче любого раскаленного железа. Он, Ричард, последний в роду Вельторвидсов, был обречен остаться бездетным. Боги, разгневанные давно забытой изменой одного из его предков, отобрали у его народа величайший дар — способность обретать истинные пары. Души больше не находили своих половин. Сердца не зажигались божественной искрой. Браки заключались по расчету, по договоренности, по слабой тени привязанности, но дети, рожденные в таких союзах, считались «пустыми», не несущими в себе благословения крови, необходимого для восхождения на престол.

Без истинного наследника престол становился лакомым куском для любого, у кого хватило армии и наглости. Герцог Лорвин с его вечно голодными глазами и верными ему полками на востоке. Графиня Изабелла с её паутиной интриг и деньгами, которых, казалось, было больше, чем звезд на небе. Они уже шептались в коридорах, их взгляды, полные скрытых угроз, говорили красноречивее любых слов. Война за престол была не вопросом «если», а вопросом «когда».

— Ваше Величество, вы просите меня доложить о неблагоприятных настроениях при дворе, — раздался у него за спиной тихий, но твёрдый голос.

Ричард не повернулся. Он узнавал эту поступь — лёгкий шорох бархатных мантий и мягкий стук посоха о каменные плиты. Это был Ардон, его верный советник, последний хранитель древних знаний и, возможно, единственный человек во всём королевстве, которому он доверял без остатка.

— Говори, старый друг, — глухо отозвался король, всё так же глядя на пустой трон. — Усилился ли кашель у герцога Лорвина? Или, быть может, у графини Изабеллы вновь разболелась голова от избытка амбиций?

Ардон приблизился. Его длинная седая борода и покрытая морщинами маска лица скрывали возраст, который, казалось, исчислялся веками. Глаза же, ярко-синие, как летнее небо, горели неугасимым огнём интеллекта и преданности.

— Их недуги, Ваше Величество, носят сугубо политический характер, — сухо заметил маг. — Лорвин стягивает наёмников к столичным границам под предлогом «учений». Изабелла щедро одаривает золотом капитанов городской стражи. Они чуют слабость. Они чуют конец вашей династии.

— Они чуют кровь, Ардон, — Ричард с силой сжал переносицу. — Мою кровь. Последнюю каплю в жилах Вельторвидсов.

— Не последнюю, — возразил маг, и в его голосе прозвучала сталь. — Пока вы живы, надежда жива. И я нашел её.

Ричард наконец обернулся. В его серых, усталых глазах вспыхнула искра, которую он давно в себе похоронил — искра чего-то, кроме долга и отчаяния.

— Нашёл?

Ардон кивнул, доставая из складок мантии потрёпанный, почерневший от времени манускрипт. Страницы были испещрены выцветшими рунами, которые, казалось, шевелились при свете факелов.

— В архивах Забытой Библиотеки разрушенного замка в Фервуде. Ритуал. Древний, опасный и крайне неортодоксальный. Его последний раз проводил король Элрик Безумный, после чего боги наслали на Остерферд Великую Сушу.

— Обнадёживающее начало, — с горькой усмешкой заметил Ричард.

— Элрик был жаден и слаб, он просил для себя личной власти, — парировал Ардон. — Вы же будете просить не для себя. Вы будете молить о милости для всего своего народа. О прощении. О возвращении Дара. Ритуал должен быть проведён в ночь зимнего солнцестояния, в главном храме, когда стена между мирами истончается. Вы принесете величайшую жертву — свою собственную судьбу, свою одинокую жизнь, на алтарь надежды для других.

Ричард медленно поднялся с колен. В его жилах заструился странный жар — смесь страха и ликования.

— Что мне нужно сделать?

— Вам предстоит пройти «Семь Стен Отчаяния» в святилище храма, — голос Ардона стал торжественным и тихим. — Каждая стена — это испытание. Она будет показывать вам самые тёмные страхи вашего сердца, самые горькие сожаления. Вы будете стоять на коленях и молить, не как король, а как простой человек, чьё сердце разбито и чья душа жаждет искупления. Если боги услышат искренность вашей молитвы… если ваша жертва будет принята… они могут даровать знамение. Они могут указать путь.

— А если нет? — тихо спросил Ричард.

— Тогда, — Ардон опустил глаза, — вы либо сойдёте с ума, как Элрик, либо просто не выйдете из святилища. А Остерферд поглотит война, которой не будет конца.

Они стояли друг напротив друга — молодой король, несущий бремя проклятой короны, и старый маг, несущий бремя последней надежды. За высокими витражными окнами, искажёнными грязью и временем, начинал накрапывать холодный дождь. Словно само небо оплакивало их отчаянную авантюру.

— Хорошо, — твёрдо сказал Ричард, и его голос впервые за долгие месяцы приобрёл былую властность. — Готовь всё необходимое. И, Ардон…

— Ваше Величество?

— Удвой стражу вокруг храма. И проследи, чтобы никто, никто из свиты Лорвина или Изабеллы не узнал о наших планах. Если этот ритуал — наша последняя надежда, то я не позволю никому её отнять.

Маг склонил голову в почтительном поклоне, но в его синих глазах читалась не только преданность, но и тревога. Он знал, что они ставят на кон всё. Они бросали вызов не только заговорщикам и времени, но и самим разгневанным богам.

А в тени одной из огромных колонн, за гобеленом, изображавшим давно забытую битву, затаилась фигура. Неуловимое движение, лёгкий шорох ткани — и всё. Но этого было достаточно. Кто-то уже знал. И пока король и маг строили планы спасения королевства, тень предательства уже протянула к ним свои холодные пальцы.

Лунный свет, бледный и обманчивый, словно выцвевшее серебро, пробивался сквозь рваные облака, освещая дорогу, больше похожую на змеиную тропу. Вместо кортежа из дюжины карет и конного эскорта, лишь три запыленные повозки с замаскированным под торговый скарб ритуальным реквизитом. Вместо блеска доспехов — потертые плащи, наброшенные на простые кольчуги. Ричард, скинувший королевские регалии, чувствовал себя голым и уязвимым. Каждый хруст ветки под колесом заставлял его руку непроизвольно сжимать эфес меча, скрытого под плащом.

Ардон, сидевший рядом с возницей первой повозки, казался изваянием из слоновой кости. Его пальцы сжимали посох так, что суставы побелели. Он непрестанно бормотал заклинания защиты и маскировки, но в его голосе слышалась тревога. Ритуал требовал чистоты помыслов и абсолютной концентрации, а они пробирались тайком, как воры, с сердцами, полными страха и подозрений.

— Слишком тихо, — прошептал Ардон, обернувшись к Ричарду. — Даже сова не кричит. Лес затаил дыхание.

— Может, твои чары работают лучше, чем ты думаешь, — попытался шутить король, но шутка повисла в воздухе тяжелым свинцом.

Именно в этот момент тишина и взорвалась.

Сначала с дерева справа бесшумно спикировала тень, и возница второй повозки рухнул с обрезанным горлом, не успев издать звука. Потом из-за стволов, словно призраки, выросли фигуры в черном, их лица скрывали маски, а в руках поблескивали короткие изогнутые клинки — идеальное оружие для убийства в тесноте.

— Засада! — крикнул Ардон, вскидывая посох.

Началась бойня. Горстка верных гвардейцев Ричарда, ветераны, прошедшие сквозь огонь пограничных стычек, сомкнула строй вокруг короля. Но нападавшие были иными. Они не рвались в лобовую атаку, не издавали воинственных криков. Они скользили, как тени, нанося удары в спину, подрезая подколенные сухожилия, используя темноту и неразбериху как союзников. Это были не солдаты, а наемники из Тёмных пустошей.

Ричард выхватил меч. Сталь с лязгом встретилась со сталью. Он дрался отчаянно, с яростью загнанного зверя, чувствуя, как его сердце колотится в такт ударам клинка. Он видел, как падал один из его стражей, молодой парень, на лице которого застыло недоумение. Видел, как Ардон, окруженный сияющим барьером, отбрасывал одного наемника за другим всплесками ослепительной энергии.

— К храму! — закричал маг, его голос прорвался сквозь грохот битвы. — Бегите, Ваше Величество!

В этот миг Ричард увидел движение с периферии зрения. Одна из теней, проскользнув между сражающимися, метнула в него короткий дротик. Король успел отклониться, но острое жало впилось ему в плечо, чуть ниже ключицы. Обжигающая боль, острая и ядовитая, пронзила тело. Он пошатнулся.

— Я ранен, — сквозь стиснутые зубы выдохнул правитель.

Сильная рука схватила его за плащ. Это был Ардон. Его барьер погас, но глаза горели бешеным огнем.

— Прочь! Сейчас!

Одним мощным заклинанием маг создал ослепительную вспышку света, заставив наемников на мгновение отшатнуться. Этой секунды хватило. Двое оставшихся в живых стражников, окровавленные, но не сломленные, подхватили короля под руки, и они ринулись вглубь леса, оставив позади повозки и тела павших товарищей.

Бегство слилось в кровавый кошмар. Колющая боль в плече с каждым шагом отдавалась во всем теле. Яд, слабый, но коварный, затуманивал сознание. Ричард спотыкался о корни, хватая ртом воздух, слыша за спиной неумолимую погоню. Они бежали, не разбирая дороги, ведомые лишь внутренним компасом Ардона, указывающим на храм.

Когда сквозь деревья наконец показались устремленные в небо шпили главного храма Остерферда, у Ричарда перехватило дыхание — и не от боли. Здание, высеченное из белого камня, казалось, пылало в лунном свете, словно призрачный маяк. Они вывалились на опушку, и стражники у ворот, постоянно дежурившие в храме, увидев изможденную, окровавленную группу, мгновенно подняли тревогу.

Ворота захлопнулись за ними с глухим стуком, отсекая преследователей. Ричард, опираясь на Ардона, стоял на коленях на холодном каменном полу внутреннего двора, пытаясь отдышаться. К ним уже бежали жрецы в белых, подпоясанных золотым шнуром, одеяниях. Их лица, обычно бесстрастные, были искажены ужасом.

Верховный Жрец, старик с лицом, испещренным морщинами мудрости, преклонил колени перед королем.

— Ваше Величество! Боги! Вы ранены...

— Пустяки, — отрезал Ричард, с силой вставая на ноги и игнорируя волну головокружения. — Готовьте святилище. Ритуал должен начаться с рассветом.

В глазах жрецов вспыхнула паника.

— Но, Ваше Величество! Вы истекаете кровью! Ваш дух возмущен, тело отравлено! Ритуал «Семи Стен» требует абсолютной чистоты и силы духа! В таком состоянии... Это самоубийство! Боги не примут молитву из уст, искаженных болью!

— Боги услышат мою боль! — голос Ричарда прозвучал как удар хлыста, эхом раскатившись по двору. Он выпрямился во весь рост, и в его глазах горел тот самый огонь, что когда-то заставлял трепетать врагов на поле брани. — — Они увидят кровь моих верных стражников, пролитую сегодня! Они увидят предательство, что плетется в моем же дворе! Они увидят короля, который готов умереть на коленях, лишь бы его народ получил шанс! Если не сейчас — то никогда! Завтра может быть уже слишком поздно!

Он перевел взгляд с бледного лица Верховного Жреца на Ардона. Взгляд мага был тяжелым, полным понимания и бездонной печали. Он видел решимость в глазах своего короля. Решимость обреченного.

Ардон медленно кивнул.

— Он прав. Надежда не ждет, пока раны затянутся.

Верховный Жрец заломил руки, его губы беззвучно шептали молитву. Он видел бледность короля, дрожь в его руках, темное пятно, расползающееся по плечу плаща. Но он видел и нечто большее — неколебимую волю.

С глубоким, скорбным вздохом жрец склонил голову.

— Да будет так. Мы начнем подготовку. Но знайте, Ваше Величество... —  Он поднял на Ричарда полный отчаяния взгляд. — ...вы вступаете в святилище не как король, а как проситель. И боги могут быть безжалостны к тем, кто приходит к ним с пустыми руками и раненой душой.

Ричард ничего не ответил. Он лишь повернулся и пошел вглубь храма, оставляя на камнях пола кровавые следы. Его жертва начиналась не в святилище. Она началась здесь, в этот миг, с этого шага. Он шёл навстречу своей судьбе, неся на плече не только боль от раны, но и тяжесть всей надежды своего обреченного королевства.

Воздух в святилище был не просто холодным — он был острым, как лезвие, и густым, как смола. Каждый вздох обжигал легкие и не приносил облегчения. Ричард стоял босиком на ледяном мраморе, и дрожь, исходившая от камня, проникала глубоко в кости, в самое нутро. Белое ритуальное одеяние, легкое как пух, казалось ему саваном. Шесть жрецов, замерших по кругу, были не людьми, а безликими тенями, их распевы — погребальным гимном.

— Начинаем», — прозвучал голос Верховного Жреца, и это было похоже на удар грома в безмолвной пустоте.

Мир вокруг Ричарда поплыл, унося сознание в неведомые чертоги. Внезапно он снова был мальчиком, сидящим на коленях у отца. Он чувствовал тяжелую, но добрую руку на своей голове, вдыхал знакомый запах кожи и дыма, исходящий от мантии короля. А рядом — мать. Ее улыбка была теплее летнего солнца, а взгляд, полный безграничной любви, обращенный к отцу, был тем самым звеном, что скрепляло всю вселенную. И он, маленький Ричард, был частью этого совершенства.

И в тот же миг счастье было вырвано с корнем. Тот же зал, но теперь в нем стоял гроб. Двое бездыханных, бледных тел. Запах лечебных трав и смерти. И всесокрушающая, детская мысль: «Я один. Навсегда один». Боль ударила с такой силой, что он физически отшатнулся, сдавленно вскрикнув. Она была острее, чем удар кинжала, свежее, чем вчера. Он снова стал тем восьмилетним мальчиком, чей мир рухнул в одночасье.

Видение подернулось рябью и поплыло, резко сменяясь новым.

Запах крови заполнил ноздри — настоящий, металлический, тошный. Перед ним, корчась в предсмертных судорогах, падали его стражники. Молодой Элиас, с которым он на прошлой неделе пил вино. Старый Барнен, учивший его держать меч. Их глаза, полные ужаса и немого вопроса: «Зачем? Ради чего?»

«Твоя вина, король, — шептали ему из тьмы. — Их кровь на твоих руках. Ты ведешь их на убой ради призрачной надежды». Чувство вины, тяжелое и удушающее, как свинцовая плита, придавило его к полу. Он едва смог выпрямиться, чувствуя, как по его щекам текут слезы — слезы бессильной ярости и скорби.

Вновь рябь, растворяющая в себе всю боль, а за ней новое видение.

Он парил над Остерфердом, но это был не его Остерферд. Это был ад. Дым пожарищ застилал небо, реки были красными от крови. На его троне, отпивая из его кубка, восседал Лорвин. А в глазах его народа — не боль и не ненависть, а пустота. Пустота полного отчаяния. «Взгляни, Ричард. Это твое наследие. Ты не смог его защитить. Ты — последний. Проклятый король проклятого рода». Отчаяние, черное и липкое, как деготь, поползло в его душу, пытаясь заполнить каждую ее щель. Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.

И вновь липкая патока страха подернулась рябью забвения.

Он увидел себя старым, сгорбленным стариком в рваной мантии. Его вышвырнули из собственного дворца. Дети тыкали в него пальцами и распевали дразнилку: «Король-Скиталец, король-без пары, проспал свою корону в пыли у забора!» Унижение, жгучее и едкое, как кислота, разъедало его изнутри. Он, потомок великих Вельторвидсов, стал посмешищем. Гордыня, та самая, что всегда была его опорой, обратилась против него, терзая его душу.

Темнота, черная и непроглядная накрыла его с головой, стирая все мысли и видения.

И тут боль отступила. Он снова был в тронном зале, сильным, могущественным. На его пальце — перстень с гербом Изабеллы. Его войска топтали мятежные провинции. Страх и уважение читались в глазах придворных. «Зачем тебе боги? — ласково шептал голос. — Зачем этот болезненный ритуал? Ты — король! Бери то, что принадлежит тебе по праву! Власть! Силу! Забудь о этом дурацком Даре». Искушение было таким сладким, таким реальным. Он мог почти ощутить тяжесть иной короны — короны тирана, но живого и сильного.

Но он решительно помотал головой, сбрасывая наваждение.

Все исчезло. Имена, лица, воспоминания. Он не был королем. Он не был Ричардом. Он был ничем. Пустотой, затерянной в большей пустоте. Не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только всепоглощающее, леденящее душу чувство бессмысленности. «Зачем бороться? Зачем терпеть эту боль? Просто отпусти». Это было так просто. Так спокойно. Он готов был раствориться в этом небытии.

И в самый последний миг, на самом дне этой бездны, он увидел Вспышку. Не образ, не лицо. Это было чувство. Тепло, разливающееся по заледеневшей душе. Свет, пронзающий тьму. Обещание. Обещание дома. Того самого дома, что он потерял в первой стене. Это была не надежда короля на спасение королевства. Это была жажда изголодавшейся души — найти ту, что предназначена только ему.

И он шагнул к этому теплу. Тело в огромной скоростью рухнуло вниз, а затем все исчезло.

Он очнулся и увидел себя. Свое собственное тело, лежащее на камне. Бледное, восковое, с синими губами и пустыми, открытыми глазами. Его собственный труп смотрел на него. «Смотри, Ричард. Это — твой финал. Твоя жертва ничего не изменит. Ты умрешь здесь, в одиночестве, и твое имя станет лишь очередной поучительной историей о гордыне». Ужас, чистый, животный, первобытный ужас сковал его. Это был конец. Настоящий, неотвратимый.

С последним, хриплым выдохом, в котором было все — и боль, и отчаяние, и то самое, едва уловимое воспоминание о тепле, — его сознание погасло окончательно. Ричард не почувствовал, как его тело с глухим стуком ударилось о камень.

Он пришел в себя от того, что все внутри горело. Каждая мышца, какая кость, каждая клетка. Он лежал, и агония была настолько всеобъемлющей, что он не мог понять, где рана на плече, а где — раны на душе. Они слились в один сплошной костер.

— …едва дышит… пульс…

— …слишком много… не выдержит…

Голоса доносились сквозь толщу воды. Он силился открыть глаза, но смог лишь приоткрыть веки. Над ним колыхались расплывчатые тени — Ардон и Верховный Жрец. Лицо мага было мокрым, он не мог понять — от пота или от слез. В глазах старого мага стоял не просто страх, а настоящий, неподдельный ужас.

— Ритуал прошел? — прошептал Ричард, и его собственный голос показался ему чужим, разбитым.

— Прошел, — голос Ардона дрогнул. — Но, Ваше Величество… Ваша жизнь… Она сейчас как пламя свечи на сквозняке. Мы не знаем… Мы не знаем, удастся ли ее удержать.

Ричард закрыл глаза. Не было ни чувства победы, ни облегчения. Только леденящая пустота и всепоглощающая слабость. Он предложил все, что у него было — свою боль, свою память, свою гордыню, саму свою жизнь. И теперь лежал разбитым сосудом, не зная, принята ли его жертва, или боги просто позволили ему доползти до их порога, чтобы умереть у их ног.