Нянька для новичка, или Мой загадочный ректор

День первый

– …Перед вами распахнулись двери в новый мир, – разносился над площадью усиленный артефактом голос ректора. – Очень важно, чтобы все вы как можно скорее почувствовали себя полноценными членами нашего большого единого коллектива…

Я особо в слова не вслушивалась – что я, приветственной речи ректора не слышала? Это для первокурсников сейчас всё ново, интересно и непривычно, а я, погружённая в свои мысли, лишь иногда выныривала из них, если что-то отвлекало. Вот как сейчас, например.

– Какой же он всё же красавец! – послышался рядом чей-то восторженный выдох. Я покосилась на говорившую – одна из платниц, Аманда Дюбрей, высокая, по модному тощая натуральная блондинка, склонилась к подруге, не сводя глаз с ректора. – Вот бы за такого замуж выйти!

– Я бы и от романа не отказалась, – ответила ей Лин Стэндиш, такая же тощая блондинка, только пониже и крашеная, пожирая глазами мужчину, стоящего на высоком крыльце у главного входа в учебный корпус академии.

Собственно, мужчин там было десятка два, и женщин не меньше, но ректор Хант со своей высокой широкоплечей фигурой, короткой стрижкой и чёрной окладистой бородой заметно выделялся среди них. Да, среди педагогов тоже были и бородатые, и высокие, но модные в последние годы среди мужчин среднего класса аккуратные эспаньолки – это совсем не то же самое, что пусть не длинная, сантиметра два-три, но всё же закрывающая половину лица бородища. Такие носили простолюдины, к которым ректор Хант уж точно не принадлежал, но его это абсолютно не смущало.

Ректор притягивал взгляды своей непохожестью и буквально видимой глазом властностью и мощью, но красавец? Что они там, за бородой, да ещё на таком расстоянии сумели разглядеть? Да, нос неплох – прямой и не широкий, тёмные глаза, высокий лоб – но и всё. Может, он под бородой вялый подбородок скрывает или их там вообще два, может, там скулы торчат, губы вареником и шрам в палец толщиной?

Как можно назвать красавцем человека, половину лица которого не видишь, и даже возраст его определить не можешь? То ли тридцать пять, то ли шестьдесят – не поймёшь. Да он же адепткам не то что в отцы, а может, даже в дедушки годится!

 – Он же старый, – вторя моим мыслям, протянул третий голос.

 Мне даже оборачиваться не пришлось, я и так знала, что это Стейси Вайнер, их третья подруга. Тихая и даже робкая, рыженькая и полноватая, имеющая все шансы стать изгоем, но принятая в эту компанию из-за своего отца-маркиза – дочерям виконта и баронета совсем не помешают в будущем подобные связи в высшем свете.

 Я знала это, потому что когда-то была их четвёртой подругой. А сейчас между нами – социальная пропасть, ведь стипендиатка без рода-племени уже не подходила в подруги нашим аристократкам, не то что дочь виконта Лэнгсингтона, которой я была ещё пару лет назад, пока отец от меня официально не отрёкся за «непослушание».

 Я ни о чём не жалела, кроме разлуки с Берти. Но меньше чем через год я стану полностью совершеннолетней и смогу без опаски покидать стены академии – и тогда мы с ним увидимся вновь. А пока приходилось довольствоваться редкими письмами, но я была рада, что нам удалось наладить хотя бы такую связь. А после того, как и Берти через три года закончит свою академию, мы договорились жить вместе, пока не заведём семьи, но и тогда надеялись оставаться неподалёку и часто видеться. Таков был план, позволяющий мне жить дальше.

– Много ты понимаешь! – фыркнула Лин на слова Стейси. – Мужчина и должен быть взрослым и солидным. И вообще, я слышала, что ректор из королевской семьи?

– Каким боком? – удивилась Аманда. – У него даже титула нет, к нему не обращаются «лорд».

– А к кому здесь так обращаются, кроме нескольких адептов? – насмешливо поинтересовалась Лин, и я с ней согласилась. Весь педагогический состав звался либо «магистр», либо «мастер», остальные, от секретарей и лаборантов до поварихи на раздаче в столовой, были господа и госпожи. Почти все адепты именовались просто адептами с добавлением фамилии – а частенько просто «адепт» или только по фамилии.

И лишь единицы именовались лордами или леди.

Например, бывало так, что представители высшей знати обретали вторую магию, а кто-то и третью – их вообще по пальцам сосчитать, и за все четыре года моего обучения в нашей академии никого с третьей магией здесь не было. Зато было трое со второй – и взрослым, состоявшимся людям приходилось вновь садиться за парту.

Вот к таким-то и обращались «лорд» и «леди», если к этому времени они действительно имели титулы. Ещё была парочка адептов, уже унаследовавших титул, несмотря на юность – и к ним педагоги обращались так же. А вот дети знати, даже маркизов и герцогов, были просто адептами, без вариантов.

– Я узнала, что жена двоюродного брата королевы в девичестве была Хант! – голосом заговорщика выдала Лин.

– И что? У нас этих Хантов в академии десятка полтора – скажешь, все они тоже из королевской семьи?

– Ой, да какая разница? Я бы всё равно с ним замутила, если бы он на адепток смотрел иначе, чем на детей неразумных.

Это да. Слышала я разговоры, как некоторые экзальтированные адептки, начитавшись дешёвых романчиков, были уверены, что все ректоры только и мечтают влюбиться в одну из адепток и жениться на ней. На прежнего ректора, правда, покуситься не пытался никто, даже самые ненормальные не рискнули пробовать свои чары на вдовце глубоко за семьдесят. Но когда в прошлом году его сменил ректор Хант, неопределённого возраста и брачного статуса – его семейное положение было для всех такой же тайной, как и его годы, – многие адептки сделали на него стойку.

И обломались. Если другие мужчины-педагоги могли порой задержать взгляд на демонстрируемых им прелестях, таких, как кокетливый взмах ресниц, надутые губки или выпяченная грудь, то ректор Хант никогда за чем-то подобным замечен не был. Полнейшее равнодушие, совершенно не напускное. Ходила даже история о том, как одну из адепток, усиленно стрелявшую в него глазами, он отправил в лазарет с напутствием: «Пусть вам там извлекут то, что в глаз попало, я же вижу, как вы мучаетесь, пытаясь проморгаться. Только не забудьте потом переписать у кого-нибудь остаток моей лекции».

– Вот именно! – Аманда подняла вверх указательный палец, надеясь придать этим вес своим словам. – Нам ничего не светит. Но мечтать-то можно?

– Вот я и мечтаю, – усмехнулась Лин. – И если бы ректор Хант предложил мне закрутить с ним роман – не отказалась бы.

– И я тоже, – мечтательно выдохнула под удивлённые взгляды подруг Стейси.

– Нет, я только замуж, – вздохнула Аманда. – За роман меня отец убьёт.

– Да откуда он узнает, если ты… – начала было Лин, но с другой стороны от этой троицы кто-то негромко рявкнул:

– Да тихо вы, трещётки, на вас уже оборачиваются!

Девушки замолкли – а жаль, хоть какое-то развлечение, – и вновь стал слышен голос ректора:

– …Вы прошли сложные испытания на вступительных экзаменах, ведь желающих стать адептами нашей академии гораздо больше, чем тех, кто удостоился этой чести…

Это он явно про стипендиатов. Потому что для детей тех, кто был способен оплатить обучение, вступительные экзамены особой сложности не представляли, главное – сила дара не ниже определённого уровня, а читать-писать и прочее деток знати и богачей домашние учителя с малолетства натаскивали. Одарённым беднякам было сложнее, для них те экзамены действительно были сложным испытанием, но если их прошёл – считай, билет в лучшую жизнь получил.

И можно считать великой удачей, а можно – закономерностью то, что когда отец отказался оплачивать моё обучение, меня перевели в стипендиатки и оставили в академии. Конечно, поначалу было сложно – и не столько потому, что из просторной комнаты с собственным санузлом, которую я делила лишь с Амандой, мне пришлось перебраться в комнату на четверых едва ли не в два раза меньше и с общими туалетами и душевыми в конце коридора, а крошечной стипендии хватало лишь на писчие принадлежности.

А из-за отношения окружающих – я больше не принадлежала к платникам, и от меня отстранились даже бывшие подруги. А стипендиаты тоже сближаться со мной не хотели, ведь я была пусть и бывшей, но аристократкой, и они меня сторонились буквально на уровне инстинкта. Так и прожила я прошедшие два года – ни с кем не общаясь, кроме как по необходимости, полностью уйдя в учёбу, так, что оценки, неплохие в прошлом, к четвёртому курсу сменились исключительно на отличные.

Стипендия у меня с того же курса стала повышенной, и я уже могла позволить себе кое-какие маленькие радости, вроде тёплых носков или сладкой булочки раз в месяц. А сегодня моя жизнь станет ещё лучше – благодаря отличным оценкам я сумела попасть в список «нянек», и мне выдали подопечную, с которой, конечно, придётся повозиться, тратя не неё время, а где-то и наступая на собственную гордость. Но зато стипендия станет больше раза в два – за счёт богатых родителей, оплативших своей безрукой, неприспособленной к жизни вдали от дома деточке наставницу из пятикурсниц, или, как у нас говорили – няньку.

А ещё у меня будет отдельная спальня. Крохотная, в которую помещается только узкая кровать, шкаф в одну дверцу в ногах, столик с тумбой под ним у окна и полка для книг над кроватью. Узкая – только пройти вдоль всей этой мебели, – но своя! А ещё – санузел на двоих с подопечной, у которой спальня – как пять моих, но я вообще не завидую. Я уже перенесла все свои немудрёные пожитки в новую спальню, застелила кровати полученным от коменданта бельём, получила в библиотеке учебники и на себя, и на свою подопечную, и теперь с интересом поглядывала на толпу внимающих ректору первокурсников, пытаясь понять, кто из модно и дорого одетых девушек Джулиана Грэнтон.

Это имя – всё, что я знала, его мне назвали в деканате, как и остальным девятнадцати нянькам, и при желании нас легко было опознать среди пятикурсников по большим листам бумаги с написанными именами подопечных, по которым они нас и будут опознавать, когда ректор закончит, наконец, свою речь.

О! Закончил уже, а я и не заметила. Ну, не то что совсем закончил, но все обязательные слова и пожелания «на пути к вершинам знаний» произнёс, и сейчас представлял новичкам деканов факультетов. Потом вперёд вышел магистр Дюранго, заместитель ректора по работе с адептами, быстренько, буквально одной фразой первокурсников поприветствовал и поздравил, а всех в целом призвал отдать все силы учёбе. А потом указал, куда новичкам нужно пойти, чтобы увидеть висящую на стене в главном холле подробную инструкцию о том, как заселяться в общежитие – списки у коменданта, – где получать форму и учебники, где висит план академии, и прочее полезное.

Двадцати богатеньких счастливчиков это не касалось. Этих за ручку будут везде водить личные няньки. Кстати, именно так мы и познакомились, а после и сдружились с Лин, Амандой и Стейси. Ещё слушая речь ректора – если честно, то краем уха, – мы выяснили, что все четверо водники, и что Стейси любящий отец оплатил няньку. И ближайшие дни мы таскались хвостиком за этой парочкой, так что, не пришлось самим выяснять, где библиотека, где столовая, да и к нужным кабинетам в первые дни Истер водила Стейси едва ли не за ручку, ну а мы шли следом, как утята за мамой-уткой. Так и сдружились.

Тогда казалось, что навечно. Вечность продлилась два года.

Ничего, я справилась. И собираюсь справляться и дальше, пусть даже в подопечные мне достанется самая капризная и надменная из девушек, какие только поступали в нашу академию.

День первый

Наконец торжественная часть закончилась, и адепты покинули площадь перед главным учебным корпусом. Первокурсники, нагруженные сумками, чемоданами, а кто и узлами с вещами, ломанулись по лестнице следом за ушедшими педагогами – в холл, к стенду с нужной информацией. Остальные разошлись кто куда – в общежитие или просто по территории разбрелись. И на площади остались две небольшие группы – богатенькие детки и их няньки.

Мы выстроились в ряд, выставив перед собой листы с именами. Двенадцать девушек и восемь юношей – маменькиных дочек всегда бывало больше, чем сыночков. Я мало кого знала по именам, лишь один парень тоже был с моего факультета, но и так могла сказать, что все няньки были стипендиатами и отличниками.

Лишь те, кому родители не подкидывали карманных денег на разные удовольствия, готовы были впрячься в няньки к избалованным неумёхам, остальным и без этой головной боли неплохо жилось. А отличников среди платников просто не было – незачем им было напрягаться, диплом им редко когда в будущем был нужен, это нам придётся работать, и чем лучше диплом, тем выгоднее можно будет устроиться.

А богатые детки и так уже устроены, им главное – совсем уж не скатиться в учёбе, чтобы не исключили. На жизнь их это вряд ли повлияет, но придётся переходить в менее престижную академию – оставаться необученным магом в нашем королевстве запрещено, – а опозориться в своём кругу тоже никому не хотелось. Ведь у знати единственное предназначение диплома, кроме, собственно, его наличия, это подтверждение того, где именно они учились. На оценки никто не смотрит, а вот на название академии – очень даже.

Так что, учились тут все, просто кто-то старательнее, а кто-то – лишь бы не вылететь. И после окончания четвёртого курса многие отличники подавали заявку на то, чтобы стать нянькой. Мест, как и комнат для таких, было всего двадцать, желающих всегда было больше, поэтому администрация выбирали из их числа, чтобы пол и магия у няньки с подопечным совпала. Везло примерно половине желающих, мне вот повезло.

Я стояла с краю, так уж получилось, и видела, как к остальным подходили пареньки и девушки, назывались, няньки подхватывали часть багажа, и вместе они уходили в сторону общежития. Половина уже ушла, когда послышался возмущённый девичий вопль.

– А этот чемодан? – Юная девушка, вся в розовом, в кружевах и кудряшках, тыкала пальцем в стоящий рядом с ней розовый чемодан, обращаясь к крупной пятикурснице, судя по нашивке на рукаве формы, с огненного факультета, уже держащей другой розовый чемодан и саквояж того же цвета и размера. – Ты забыла его взять!

– Не забыла, – спокойно ответила её нянька. – Его понесёшь ты.

– С чего бы?! – возмущённо топнула ногой розовая. – Папочка сказал, что нанял мне служанку! Ты – она и есть, так что, бери и этот чемодан тоже! И не забудь всё отгладить, прежде чем в шкаф повесить.

Мы, оставшиеся, притихнув, наблюдали за этим безобразием. Одна из уже нашедших свою няньку новеньких посмотрела на сумку в своих руках, на розовую, снова на сумку, а потом поставил её у ног своей наставницы – неси, мол.

– Та-ак, – огневичка поставила багаж на место, подошла к своей подопечной, нависнув над ней, и, глядя прямо в глаза, негромко, но веско проговорила: – Давай-ка разберёмся на берегу, деточка. Я не служанка твоя, а наставница в учебных делах и во всём, что с ними связано. Чувствуешь разницу?

– Не-ет… – замотала головой розовая, делая шаг назад.

– А это значит, что я помогаю тебе найти нужный кабинет, слежу за тем, чтобы ты не проспала, не опоздала на обед и не заблудилась на территории, чтобы вовремя садилась за уроки, и чтобы ручки у тебя всегда были заправлены, задания выполнены, а сумка собрана. Заметь – слежу и напоминаю, а не собираю или заправляю за тебя! Я напомню тебе, что постель следует сменить, и даже покажу, где находится прачечная, но я не стану сама заправлять  твою кровать. Я подскажу, какую форму надеть в аудиторию, какую – в лабораторию, а какую – на полигон, но чистить и гладить их ты должна будешь сама. И так далее. Поняла?

– Но… но я не умею!.. – новенькая зашмыгала носом, а потом пустила слезу. – Папа сказал…

– Мне нет дела до того, что сказал твой папа. Если хочешь, можешь обратиться в деканат и попросить секретаря дать тебе список обязанностей наставницы, и я даже провожу тебя туда. Готова идти? Да, кстати, таскать твой багаж я тоже не обязана и взяла эти две сумки по доброте душевной, так что, бери свою долю, и идём. А в общежитие или в деканат – решать тебе.

Та из новеньких, что поставила сумку у ног няньки, вновь взяла её, виновато посматривая на наставницу. Умненькая девочка.

– В общежитие, – розовая достала из кармана кружевной платочек, промокнула глаза, подняла оставшийся чемодан двумя руками и вперевалку – неудобно же, – потащилась за своей наставницей, причитая:

– Я не умею гладить одежду, я не умею её чистить…

– Для этого существуют специальные артефакты, и я покажу тебе, как ими пользоваться, – успокаивающе зажурчала подобревшая нянька. – Радуйся, что руками стирать не нужно и утюгом гладить, мы всё же в магической академии, а не в глухой деревне.

Народ вокруг меня вновь зашевелился и потянулся следом, больше по поводу багажа вопросов ни у кого не возникло, делили поровну. Несколько минут – и я осталась на площади одна. Джулианы Грэнтон среди первокурсников не оказалось.

Я в растерянности огляделась. И куда мне теперь? Идти в холл главного корпуса и выкликать пропажу из толпы возле стенда с информацией? Велик шанс, что растерявшаяся девчонка потащилась за основной толпой – стадный инстинкт, он такой стадный, – забыв, где и как должна встретиться со своей нянькой. Или оставаться на месте, где она сможет меня найти, когда в принципе вспомнит обо мне? И был ещё вариант, что она просто опоздала – мало ли, проспала, лошадь захромала, портал сломался. Я ведь даже не знаю, в столице она живёт или в дальней провинции.

Ладно, стою и жду. Торопиться мне особо некуда, занятия начинаются только завтра, а у меня уже всё готово. Даже если эта Джулиана явится за час до отбоя, я всё равно успею провести для неё беглую экскурсию. Но, надеюсь, она появится раньше, пропускать из-за неё обед не хотелось бы.

Отойдя в сторонку, я встала так, чтобы видеть и вход в главный корпус и ворота академии, от которых к площади вела длинная прямая аллея, и если кто-то оттуда появится – я того не пропущу.

Время шло, мне казалось, что я стою здесь уже очень давно, но огромные часы над входом сообщали, что прошло всего тринадцать минут с того момента, как я осталась одна, и хотя часть первокурсников уже потянулась к общежитию, но далеко не вся, остальные всё ещё разбирались со схемами и списками.

Наконец на аллее появилась долговязая фигурка в брюках, обвешанная багажом. Она шла медленно, слегка покачиваясь под грузом, а я пыталась разглядеть, моя ли это подопечная. Брюки меня не смутили – конечно, вне академии они у женщин особо не распространены, но и невидалью не были, магички их даже предпочитали юбкам. Ещё бы – именно здесь мы, девушки, осознали, как же это удобно.

Дело в том, что наша форма имела юбку только для занятий в аудитории, при этом в комплект входили так же и брюки, надевать одно или другое можно было по желанию. А вот формы для лабораторий и для полигонов были исключительно с брюками – и это на самом деле было замечательно, я даже не представляю, как бы мы справлялись даже в тех юбках до середины икры, что прилагались к обычной форме – хотя и они были для многих в новинку. А уж если представить нас на полигоне в том, в чём многие привыкли ходить дома – в пышной юбке почти до пола с двумя-тремя подъюбниками – становилось страшно.

Всё же не дураки нашу форму утверждали. Удобство в обучении они поставили выше моды, красоты и традиций, зато учебному процессу ничего не мешало.

Поэтому брюки меня не удивили, как и длинная тощая фигура. Но всё же было что-то в походке этой… этого… того, кто ко мне шёл, что заставило меня усомниться в том, что это и есть моя опоздавшая подопечная.

С каждым шагом моя уверенность росла, а заодно росло и беспокойство – где ж её носит? Разве заботливые родители, нанявшие своей беспомощной дитятке няньку, не должны были эту самую дитятку вовремя к воротам академии доставить?  Или сами такие же беспомощные и в няньке нуждающиеся?

Парнишка – а это был именно он, – подходил всё ближе, и, глядя на его неуклюжую, длиннорукую и длинноногую, напоминающую новорожденного жеребёнка фигуру, я почувствовала, как тоскливо сжалось сердце. Вот так же выглядел мой братишка Берти, когда я видела его в последний раз. За пару месяцев он вытянулся на голову и путался в руках и ногах – слишком резким был ростовой скачок. Именно таким я его и запомнила. Сейчас, в восемнадцать, он, наверное, немного возмужал и уже не выглядит так нелепо, но в моей памяти он остался именно таким.

Ещё и эти волосы с длинной чёлкой, падающей на лицо и почти закрывающей один глаз. Глупая мода, я думала, она уже прошла. Хотя, если вспомнить первокурсников… Нет, не прошла, но с чёлкой этот парень быстро расстанется, как только начнутся практические занятия, и от того, мешает ли что-то обзору или нет, будет зависеть очень многое. После первых же занятий на полигоне модники избавлялись от таких чёлок, как когда-то давно девушки избавились от юбок, не на ровном же месте у адепток магических академий уже сотни лет такая форма.

Пока я обо всём этом размышляла, паренёк подошёл совсем близко и остановился в двух шагах, с интересом глядя на лист в моей руке.

– Опоздал? – доброжелательно улыбнулась я тому, кто вызвал во мне приятные, хотя и болезненные воспоминания – оказывается, бывает и такое, – заставив проникнуться к нему какими-то родственными чувствами, сестринскими, что ли. Во всяком случае, захотелось помочь этому нелепому мальчишке.

– Ага, – кивнул он, опуская на землю чемодан и саквояж и облегчённо выдыхая. На нём осталась ещё довольно объёмная кожаная торба, повешенная через плечо, и, крест-накрест с ней, сумка для учебников на длинном ремне. – У портала очередь была больше, чем мы рассчитывали.

– Торжественную часть с речью ректора ты пропустил, но ничего при этом не потерял, уж поверь, – усмехнулась я. Паренёк усмехнулся в ответ, кажется, он догадывался, насколько «интересными и захватывающими» бывают подобные речи. – Кто твой декан, ты и сам позже узнаешь, тут тоже беда не велика, а с остальным помогу. Тебе нужно войти в эти двери, там, слева, у стены, увидишь небольшую толпу, а на самой стене – большую доску с разными списками, таблицами и схемами, там всё написано, что, как и куда дальше. Но хочешь совет?

– Хочу, – кивнул парень, отчего его чёрная прямая чёлка упала и на второй глаз. Привычно тряхнув головой, чтобы вернуть хотя бы половину обзора, он с интересом уставился на меня синим глазом в обрамлении длинных чёрных ресниц. Аж завидно стало. Вот зачем мальчишке такие ресницы? Да и синие глаза при чёрных волосах смотрелись невероятно. Подрастёт – начнёт женские сердца пачками разбивать.

– Лучше иди сразу в общежитие – вон в ту сторону, видишь, то серое каменное пятиэтажное здание? Заходишь внутрь, обращаешься к коменданту – его господин Руни зовут, – называешь своё имя и магию, он находит тебя по спискам, называет номер комнаты и даёт ключ. Относишь туда свой багаж и уже налегке идёшь в главный корпус, – я ткнула пальцем в нужную дверь, – изучаешь стенд, а там уже идёшь, куда надо – на склад, в библиотеку, в столовую, и так далее. Сократишь свой путь с тяжёлым багажом метров на сто и на восемнадцать ступенек вверх и столько же вниз.

– Благодарю,  – паренёк вежливо склонил голову. – Ты очень добра, Алексис Лэнг.

– Откуда ты меня знаешь? – удивилась я. Я этого паренька точно никогда не видела и с ним не знакомилась, я бы запомнила.

– Видишь ли, у нас с тобой появилась ма-аленькая проблемка, – мальчишка указал пальцем на листок с именем, который я так и держала перед собой. – Моё имя Джулиан Грэнтон, и, похоже, что именно ты – моя нянька.

День первый

 – Это… невозможно… – запинаясь, выдавила я. – Джулиана Грэнтон – девушка. То есть… моя подопечная – девушка. Может… – я попыталась ухватиться за соломинку, – может, она просто твоя тёзка и сейчас придёт?

И я вгляделась в совершенно пустую аллею, уже понимая, что чуда не случится. Кажется, произошла какая-то путаница, но если это так – мои надежды на увеличение стипендии и отдельную комнату прямо сейчас разбиваются, словно фарфоровая чашка, упавшая на булыжную мостовую. То есть, вдребезги.

– Я тоже был уверен, что Алексис Лэнг – парень, – пожал Джулиан плечами, придержав рукой объёмную торбу, которая мешала это сделать. – Повезло нам с именами…

– Это верно, – вздохнула я. Отец рассчитывал на второго сына, а родилась я. Так что, мне и досталось заготовленное имя, однозначно женского специально для меня никто придумывать не стал.

– Хотя это и странно, – Джулиан почесал нос. – Моё имя пишется без «а» на конце, а твоё, как я понимаю, не меняется в зависимости от пола.

– Но я бумагу с твоим именем получила лично в руки – вряд ли меня перепутали с парнем, несмотря на то, что я Алексис.

– Это да, – окинув меня взглядом с ног до головы и обратно, Джулиан задумчиво покивал, потом вновь дёрнул головой, убирая чёлку с глаза. – Перепутать сложно. Ладно, в любом случае, они это сделали – и что теперь?

– Нужно пойти в деканат и сообщить об ошибке. Тебе найдут новую няньку-парня – уверена, среди желающих, но не получивших это место найдётся не один водник. Ты же водник, верно?

– Да. А что будет с тобой?

– А я… – хотела сказать, что буду учиться как прежде. Да, без доплаты и вновь в комнате на четверых, как последние два года, но осеклась. – Мне… мне нужно подумать.

Я доплелась до лестницы и тяжело опустилась на ступеньку, пытаясь понять, что же со мной-то теперь будет. Потому что, свободных коек в женских спальнях больше просто не было. Адептов принимали точно по счёту, и если кто-то всё же был отчислен – такое бывало, хоть и редко, – первокурсников набирали ровно по количеству освободившихся коек. И когда Джулиану назначат другую няньку, освободится кровать в мужской спальне. А не в женской.

– Эй, ты чего так побледнела? – рядом со мной плюхнулась моя проблема и зашарила рукой в торбе, чем-то там шурша. – Пирожок будешь?

И у меня перед носом появилась рука с большим румяным пирожком. С вишней – я почувствовала это по запаху, даже не видя начинку. Рот наполнился слюной, и я машинально взяла пирожок. А потом ответила на заданный вопрос:

– Я только что осознала, что мне некуда деваться. Для меня места не осталось, не идти же в мужскую спальню.

– Слушай, но не выгонят же они тебя за свою ошибку! – воскликнул Джулиан.

– Меня – нет, – от его слов стало чуть легче, я осознала, что вина тут действительно не моя, и найти койку мне обязаны. Вот только… – Могут отчислить другую девочку. Первокурсницу. Стипендиатку. И как мне с этим потом жить?

– Слушай, а что в обязанности няньки входит-то? – спросил Джулиан. – Я так-то не беспомощный ребёнок, но попробуй объяснить это моей матушке! Она отцу всю плешь проела, пока он не согласился оплатить мне няньку. Так что ты должна делать?

– Всё тебе тут показывать, где какая аудитория, полигон и прочее. Следить, чтобы ты вовремя просыпался и не опаздывал на лекции. Объяснить тебе правила академии и следить, чтобы ты их не нарушал. Научить пользоваться артефактами в прачечной, если не умеешь. Если нужна помощь с уроками – помочь, но не делать их за тебя, на это не рассчитывай. И ещё много всяких мелочей, всего не перечислишь.

– Угу, – покивал парень. – Я как-то так себе это и представлял. То есть, купать меня ты не должна? И на горшок высаживать тоже?

– Ты что за глупости такие говоришь? – Я даже стукнула Джулиана по плечу, как Берти, когда он меня дразнил. Не больно, но чтобы показать, что я сержусь, правда, не по-настоящему.

– Да вот, пытаюсь понять, почему девушка не может стать моей нянькой, если все её обязанности касаются лишь учебного процесса, а не чего-то интимного, того, что настоящие няньки с малышами делают. У нас ведь отдельные спальни?

– Да, – кивнула я. В душе робко проклюнулась надежда, что всё в итоге образуется.

– А есть какой-то запрет на то, чтобы нянька была разного пола с подопечным?

– Чтобы именно запрет – не слышала. – Тут я задумалась, вспоминая всё перечисленное, что входило в обязанности нянек – нам всем выдали такую памятку. – Про это вообще нигде не упоминается. Только то, что наставник должен быть пятикурсником и отличником. Думаю, это для того, чтобы он стал хорошим примером подопечному.

– Или потому, что очень ответственный, и ему можно новичка доверить.

– Или поэтому, – согласилась я. – Про совпадения полов – ни слова.

– Вот и хорошо. – Джулиан поднялся и протянул мне руку. – Значит, договорились. Идём в общежитие, а потом к стенду с информацией, верно?

– Да, в общежитие, – я тоже поднялась, машинально приняв помощь Джулиана. Мне так давно не протягивали руку в таком вот жесте помощи, но привычка, выработанная с детства, оказывается, никуда за время учёбы не делась. – Но к стенду нам не надо.  Всё, что нужно, я тебе и так расскажу и покажу, я даже твоё расписание уже переписала.

– Тогда вперёд! Ты ешь пирожок-то, ешь! Наша кухарка просто волшебница.

– Лучше ты сам, – попыталась я вернуть пирожок, было стыдно объедать этого тощего мальчишку. – Тебе нужнее.

– Ха! Думаешь, матушка отпустила свою слабенькую исхудавшую кровиночку в эту ужасную академию с единственным пирожком? – И парень выразительно похлопал по торбе, намекая, чем именно она забита под завязку. – Очень надеюсь, что ты поможешь мне разделаться со всем этим до того, как всё засохнет или испортится. Один я точно не справлюсь. Поможешь?

И он состроил такую умильную рожицу, что я не выдержала и расхохоталась, а потом кивнула и с удовольствием вонзила зубы в действительно очень вкусный пирожок.

Несмотря на вопли Джулиана, что он мужчина, он сильный, а девушкам тяжести таскать нельзя, саквояж я у него всё же отвоевала, и мы отправились в общежитие – более резвым шагом, чем он шёл по аллее. Уж не знаю, почему, но в академии действовало правило, запрещающее присутствие на территории посторонних, включая родителей и тем более слуг, поэтому вещи свои первокурсники тащили сами.

Мне в своё время повезло – чемоданы мне помог донести Даймон, мой старший брат, учившийся тогда на четвёртом курсе. Но большинству богатых деток приходилось в этом плане непросто – багажа много, а привычки таскать хоть что-то, тяжелее веера, нет. Некоторым приходилось нести свои вещи от ворот до общежития в несколько приёмов. А потом выяснялось, что в домашнем здесь никто не ходит, за очень редким исключением адепты всё время носят форму,  и надрывались они, волоча с собой кучу платьев, зря.

Представив господину Руни своего подопечного, я забрала для него второй ключ – комендант выдал его с каменным лицом, словно у нас каждый день нянькой парня становится девушка, – и повела Джулиана по коридору в наше крыло. Чем богаче детки, тем ниже селились, чтобы лишний раз ножки по лестницам не бить. Так что, стипендиаты жили на пятом этаже здания, построенного буквой «П», а подопечные с няньками – на первом, и окна наших комнат выходили на сады и теплицы – вотчину растениеводов, травников и зельеваров, – а не на аллею, полигоны или стену главного корпуса.

Всё это я рассказывала Джулиану, пока мы шли по коридору. Отперев дверь с табличкой «11», я завела Джулиана в крохотную – нам двоим с вещами даже тесновато стало, – прихожую и указала на каждую из четырёх дверей, выходящих в неё.

– Это твоя спальня, это моя. Справа санузел, слева кладовочка, – я толкнула дверь, что была прямо перед нами и предложила: – Давай вещи занесём, и я всё тебе покажу.

Мы зашли в просторную спальню с тремя узкими окнами. В общежитии, построенном лет двести назад, специально были именно такие, чтобы можно было делать комнаты разной ширины, при этом снаружи все этажи выглядели одинаково. Комнаты платников выглядели точно так же, только без внутренней перегородки, а значит, с четырьмя окнами, у стипендиатов такая же площадь просто делилась на две комнаты в два окна, без прихожей, санузла и кладовочки, и народа на таком же пространство селилось восемь человек.

Я слышала, что изначально здесь учились только дети знати и богачей, способных оплатить обучение в самой лучшей, а потому и престижной академии королевства. Потом появились стипендиаты – казна начала оплачивать обучение одарённых простолюдинов, ведь именно королевству было выгодно иметь много хорошо обученных магов, поступающих потом на государственную службу, от которой дети знати отлынивали всеми силами и способами.

Но если знания давались всем адептам в равной мере, то в бытовом плане условия сильно отличались, правда, стипендиаты радовались и такому – бесплатное обучение, питание, форма и проживание – о таком прежде они и мечтать не могли. А что комнаты тесные – так и что? Тёплые, светлые, кровати отдельные – для многих и такое было роскошью. Всех всё устраивало.

Немного позже появились и няньки – по многочисленным просьбам богатых родителей. Администрация решила, что плохого в этом ничего нет, тем более – всё было исключительно добровольно и щедро оплачивалось. В итоге желающих стать нянькой было даже больше, чем нужно.

Вот только жить в одной спальне с нянькой богатые детки не пожелали, пришлось комнату разгораживать, и когда выделяли для нянек отдельный закуток, ещё в старом общежитии, получилось так, что няньке доставался лишь кусочек окна, который было невозможно открыть, чтобы проветрить комнату. Тогда с этим просто смирились, а при постройке нового общежития всё учли.

Так что, у меня в комнате было собственное окно с открывающейся фрамугой. Правда, чтобы его открыть, нужно было на стул забраться, по-другому через стол было не дотянуться, но это всё ерунда по сравнению со своей комнатой, отдельной!

– Вот, тут ты будешь жить следующий год, потом переселишься в комнату на двоих, так что, советую заранее присмотреть будущего соседа среди остальных подопечных. А пока – располагайся и наслаждайся одиночеством. – Я поставила на пол саквояж, Джулиан тоже с облегчением сгрузил всё, чем был обвешан. – Как тебе комната?

– Вроде нормально, – откликнулся Джулиан, осматривая широкую кровать, большой удобный стол возле окна, с двумя тумбами и стулом, и длинный просторный шкаф, как для одежды, так и с книжными полками. – Всё необходимое есть.

– Если хочешь что-то добавить для уюта, то кое-что можно купить в лавке для адептов – чайник с нагревающим артефактом, например, или занавески. Но если захочешь что-то крупное – придётся родителям писать, чтобы из дома прислали. Только имей в виду, от ворот тащить придётся самому. Хотя, можно и заплатить кому-нибудь из стипендиатов с телекинезом или просто с мускулами – дотащат в лучшем виде.

– И что, многие так делают?

– Конечно. Им же тут пять лет жить, хочется хоть капельку домашнего уюта. Многим кресла из дома присылают, стулья – чтобы гости на кровати не сидели, – даже диваны, ковры, шторы, зеркала, картины, даже огромный фикус кто-то тащил, я видела. Кстати, если хочешь, можем сюда трюмо поставить, оно моё, но стоит сейчас в моей бывшей комнате – в теперешнюю оно не влезет. Я собиралась его забрать, когда академию окончу, но тут много места, а зеркало и парню не помешает. В санузле есть, но маленькое, а моё во весь рост.

– Конечно, забери, сможешь пользоваться им, когда захочешь, – кивнул Джулиан, опять уронив чёлку на глаза. – Я донести помогу! С пятого этажа, да? – Он посмотрел на потолок, словно прикидывая, сколько придётся тащить, и очень ли зеркало тяжёлое.

– С первого, только с другого крыла, – ответила я и услышала облегчённый выдох. Он, конечно, может называть себя сильным мужчиной, но не совсем уж глупый и понимает, что на деле – тощий мальчишка, не намного сильнее меня. Глянул на меня с любопытством – явно удивился этажу, но вопросов задавать не стал. – Можно попросить у коменданта тележку и довезти.

– Пойдём? – загорелся энтузиазмом Джулиан.

– Куда?

– За тележкой!

– Да погоди ты, – рассмеялась я. – У нас других дел полно, успеем. Я тебе ещё тут всё не показала даже, не говоря про всё остальное. Помочь тебе вещи разложить, или оставишь на потом, а сейчас в библиотеку?

– Не знаю. Что посоветуешь?

– Я бы сначала в библиотеку сходила и за формой, пока большинство новичков разбираются с заселением, дальше там будет толпа.

– Тогда пойдём, – кивнул Джулиан, и в этот момент в дверь постучали.

Я растерялась – никого вроде не ждала, – и мой подопечный первым успел к двери и распахнул её, даже не спросив, кто там.

На пороге стоял господин Руни.

– Адептка Лэнг, вас срочно вызывают к ректору.

День первый

– Меня? – ахнула я и даже пальцем себя в грудь ткнула. – Сам ректор? Но зачем?

– А уж это мне не докладывают, – усмехнулся комендант. – Велено передать – вот и передаю. А зачем – там и узнаешь. – После чего развернулся и ушёл, бормоча: – И когда только успела набедокурить? Занятия ещё даже не начались.

Я в шоке посмотрела на Джулиана, так и державшего дверь открытой.

– Эй, ты чего так побледнела? – всполошился он, а потом взмахнул рукой, и мне в лицо прилетело несколько брызг воды.

Были они совсем жалкенькие – хотя для новичка, только переступившего порог академии, это был просто шикарный результат, – но мне хватило.

– Зачем ты?.. – пробормотала я, вытирая влагу с лица.

– В обморок падать не собираешься? – взволнованно заглядывая мне в глаза, для чего ему пришлось пригнуться, спросил Джулиан.

– Никогда подобным не увлекалась, – фыркнула я. – И спасибо. Знаешь, помогло.

– Да не за что. Ты иди, давай, раз вызвали, а я пока вещи разложу. Библиотека подождёт. И не трясись ты так. Если бы в вашей академии бывали случая поедания ректором адептов, матушка ни за что бы меня сюда не отпустила. Иди-иди!

И меня буквально выпихнули за дверь, захлопнув её за моей спиной.

– Поеданий не было, – согласилась я и, утешив себя этим, зашагала, куда вызвали.

Путь был не самым близким – пришлось обогнуть главный корпус, буквально расползшийся по территории, и дойти до административного, совмещавшего в себе ещё и общежитие для сотрудников низшего звена – от аспирантов и секретарей до поваров и прочего обслуживающего персонала. Преподаватели же жили в отдельных домиках, стоящих в два ряда за административным корпусом, и там я за прошедшие четыре года не бывала ни разу – незачем было, а место там уединённое, случайно забрести было нельзя. И про два ряда домов я знала лишь из плана территории академии, висевшего в главном холле.

Вообще-то, административный корпус был соединён с главным переходом на высоте второго этажа, и это было удобно для сотрудников и для адептов во время занятий – особенно в мороз, дождь или слякоть. Но от своего общежития адептам всё равно приходилось идти пешком, и я так и не поняла, почему его так же не соединили с главным корпусом. Впрочем, педагогам приходилось ещё хуже – идти по любой погоде им было намного дальше, но это была небольшая плата за комфортное и уединённое жильё.

И хотя идти было порядочно, мне показалось, что добралась я как-то уж слишком быстро – потому что готова была идти и идти, оттягивая неизбежное как можно дольше. Но в итоге всё же пришла к нужной двери на втором этаже, в которую прежде заходила лишь единожды – подать заявление на перевод меня из платников в стипендиаты.

Тогда у меня точно так же дрожали поджилки и сохло во рту, но я знала, что от этого зависит моя будущая жизнь, и это было моё решение, мой выбор. Сейчас же я не понимала, почему меня вызвали, вроде бы не было за мной никакой вины, но, кто знает, зачем я могла понадобиться самому ректору?

И самое страшное, что приходило мне в голову – отец как-то нашёл способ выковырять меня из академии, в которой я, по сути, пряталась, дожидаясь полного совершеннолетия и благословляя правила, запрещающие посторонним заходить на территорию. А ещё то, что Даймон выпустился из академии именно тем летом – очередное везение. В отличие от Берти, он был отцовским любимчиком и всегда слепо следовал его указаниям – и приволок бы меня домой, не раздумывая.

В приёмной, куда я робко заглянула, сидела госпожа Торсен, бессменная секретарша и ровесница прежнего ректора, перешедшая по наследству к нынешнему. Ходили слухи, что она была ещё и любовницей прежнего ректора, но я в них не верила – представить себе как одного, так и другую участниками хоть чего-то, похожего на романтические отношения, я не могла.

– Адептка Лэнг, пятый курс водного факультета, – представилась я, зачем-то по полной форме. – Мне передали приказ ректора прийти сюда.

– Да-да, деточка, заходи, магистр ждёт тебя, – закивала госпожа Торсен, почему-то глядя на меня с лёгким испугом. – Иди-иди, не стой же.

Сглотнув комок в горле, я подошла к большой двери и осторожно постучала.

– Заходите, адептка, – послышался голос ректора, который ни с чьим не спутаешь.

Я осторожно скользнула внутрь – толстая и тяжеленная на вид дверь открылась легко и бесшумно, не иначе, кто-то над её петлями умело помагичил, в прошлый раз я её открыла с большим трудом. Ректор как раз встал из-за стола и указал мне на стул, стоящий прямо перед этим столом.

– Присаживайтесь. – И когда я подошла и собралась сесть, раз велели, огорошил вопросом: – Чаю?

– Что? – растерялась я, потому что ожидала абсолютно чего угодно, но не этого.

– Вы выглядите бледно, – сообщил мне ректор, окончательно вгоняя в ступор. – Горячий сладкий чай не помешает. Госпожа Торсен, – повысил он голос, обращаясь к двери, которую я не до конца закрыла, – чашку сладкого чая адептке и кофе для меня.

– Да, магистр, – послышалось из-за двери.

Я продолжала стоять возле стула, ничего не понимая. Мысли в голове метались, одна страшнее другой. Может, меня сейчас чаем на дорожку напоят, а потом из академии выкинут?

– Адептка Лэнг… – ректор запнулся, глазами пошарил по своему столу, поднял какой-то листок, пробежался по нему взглядом. – Алексис, я могу так вас назвать?

– Д-да, – кивнула я.

– Алексис, сядьте и прекратите дрожать, – ректор добавил давления в голосе, и я тут же послушно плюхнулась на стул.

С дрожью, увы, поделать ничего не могла, кроме как повторять мысленно: «Он не ест адепток, он не ест адепток…» Помогало так себе.

Но, видимо, ректора это удовлетворило, потому что он вернулся на своё место и теперь сидел напротив меня, нас разделяла какая-то пара метров.

– И прежде, чем мы поговорим о том, зачем я вас сюда пригласил, скажу сразу – вы ни в чём не виноваты, и никто не собирается вас отчислять и как-то иначе наказывать. Выдохните.

Я выдохнула. И как ректор так, с ходу, понял мои чувства? Или он просто прекрасно знал, что чувствуют адепты, и не только они, когда их внезапно, без причины, вызывают на ковёр аж к самому ректору академии. Когда-то ведь и сам адептом был, а такое не забывается и через тридцать лет.

Вряд ли это было ещё раньше – насчёт возможных шестидесяти лет ректору, я, пожалуй, погорячилась. Сейчас, впервые видя его так близко, я осознала, что ни в волосах, ни в густой бороде мужчины нет ни единого седого волоска. Но пятьдесят могло быть запросто, всё же, в слишком молодом возрасте ректорами не становятся, особенно – Столичной академии, самой главной и престижной в королевстве, что бы там ни писали в женских романах.

Это, конечно, всё равно не помешает некоторым адепткам тайно вздыхать по нему, но кому от этого плохо? Пусть уж лучше по абсолютно недоступному объекту вздыхают – как некоторые девушки по старшему внуку короля, принцу Эрику, вырезая его магоснимки из газет и вешая их на стену над кроватью, я и сама этим грешила лет семь назад, – чем заводить реальные романы с адептами или даже преподавателями, ничем хорошим это точно не закончится.

– Я хотел поговорить с вами о подопечном, который вам достался благодаря невнимательности некоторых моих сотрудников, в чьей компетенции я уже начинаю сомневаться, – говоря это, ректор поднял глаза, глядя куда-то поверх моей головы.

Позади меня послышался короткий испуганный вдох, оглянувшись, я увидела госпожу Торсен, несущую поднос с двумя чашками и небольшой вазочкой с печеньем. Глядя на ректора виноватым взглядом, она как-то бочком подкралась – иначе не скажешь, – к его столу, притулила поднос, едва найдя для него свободный от бумаг уголок, и весьма шустро для своих лет ушмыгнула в приёмную, тряся седыми буклями, делающими её похожими на овечку.

– Итак, – вновь посмотрев на меня и протягивая чашку, в которую я вцепилась обеими руками, как в родную, продолжил ректор, – вы понимаете, что если мы попытаемся как-то исправить эту ситуацию, кто-то невиновный обязательно пострадает.

Это не прозвучало вопросом, но я всё же кивнула:

– Да.

– Насколько я понял, вы уже приняли единственно верное в данной ситуации решение – согласились стать наставницей этого мальчика, несмотря на то, что прежде разнополых пар наставник-подопечный в академии ещё не было.

– Да.

Я вновь кивнула, сообразив, что единственный, от кого ректор мог всё это узнать – господин Руни, который нам с Джулианом ничего не сказал, но с руководством связался, чтобы уточнить, всё ли в порядке, и в курсе ли само руководство, ситуация-то нестандартная. А то, что я привела парнишку в наши комнаты, а не повела в деканат или к самому ректору, говорило о том, что с ситуацией я смирилась и да – нашла единственный выход из неё, при котором никто не пострадает.

– Я благодарен вам за такое… взрослое и разумное отношение к произошедшему, Алексис, – продолжил между тем ректор. – Со своей стороны хочу заверить, что адепт Грэнтон не доставит вам никаких проблем. Он славный парень, совершенно не избалованный, родители отлично его воспитали.

– Вы с ним знакомы? – сообразила я. Теперь до меня дошло, почему ректор лично захотел поговорить со мной о Джулиане, а не поручил это декану, например, или моему куратору. Да хотя бы просто своей секретарше.

– С его родителями. Да, мать несколько… скажем так, трепетно относится к сыну, но её можно понять – единственный, долгожданный и очень болезненный в детстве ребёнок. При этом за моральные качества мальчика поручусь – над ним тряслись и трясутся до сих пор в плане здоровья, хотя детские болячки он давно перерос, но в остальном он абсолютно не избалован. В каком-то смысле вам повезло.

Я вспомнила розовую первокурсницу и подумала, что, пожалуй, так и есть. Не знаю, смогла бы я её так же сразу поставить на место, как та огневичка, но определённо Джулиан показал себя с лучшей стороны на фоне остальных – уж я-то знала, какими противными бывают некоторые знатные детки по отношению к тем, кого считают ниже себя. Одно то, что он мне саквояж не хотел отдавать, говорит о многом. Как минимум, уважение к слабому полу ему привили, что называется, с молоком матери.

– Мне он тоже показался… славным, – нашла я подходящее слово. – Напомнил младшего брата.

– Это замечательно, – кивнул ректор. – Да вы пейте чай, пейте.

Говоря это, сам он к своему кофе не притронулся. Но я послушно сделала глоток и поняла – да, успокаивает. Хотя я вроде бы уже не боялась – оказалось, меня просто поговорить о подопечном вызвали, – но всё же само нахождение в этом кабинете, буквально в паре метров от самого ректора академии, напрягало.

– Но поскольку ситуация всё же не самая стандартная, и по академии могут пойти слухи, порочащие вашу репутацию, я решил превентивно предпринять кое-какие действия, – сообщил мне ректор, заставив насторожённо замереть с чашкой у рта. – Да не пугайтесь вы так от каждого моего слова! Я ещё не съел никого из тех, кого приглашал в свой кабинет!

– Да, мне говорили, – пробормотала я, и лишь после осознала, что ляпнула. Испуганно посмотрела на ректора, а он… расхохотался.

– Что ж, хоть это радует, – отсмеявшись, ректор потянулся за своей чашкой и сделал глоток. – Всё, что я хотел сказать – это то, что в двери ваших спален будут врезаны замки в дополнение к тому, что в общей двери. Таким образом, все формальности и условности будут соблюдены. А если кто-то всё же попытается каким-то образом очернить ваши репутации – будет иметь дело со мной. Мне не безразличен этот мальчик, а вы пострадаете пусть не лично по моей вине, но всё же именно я несу ответственность за всё произошедшее. Поэтому – идите и ни о чём не переживайте.

– Спасибо! – я вскочила, поставила практически полную чашку на поднос и собралась удрать как можно быстрее, но чтобы это не выглядело как побег. Какая-то гордость у меня всё же осталась.

– Вы так и не попробовали печенье, – голосом доброго дядюшки, если не тётушки, остановил меня ректор.

Ещё бы! Ладно – чай, но печеньем под его взглядом я бы точно подавилась.

– Берите, берите, – и мне протянули вазочку.

Совершенно ничего не понимая, я уцепила печенюшку, попрощалась и, пятясь задом, покинула кабинет, а из приёмной просто убежала, и плевать, что подумает госпожа Торсен.

Шагая вокруг главного корпуса и машинально жуя печенье – курабье, моё любимое, вкус которого за прошедшие два года едва не забыла, – я пыталась понять, с чего бы каменный и неприступный, как нам всем казалось, ректор, так по-доброму вёл себя со мной.

Единственное объяснение этому, пришедшее мне в голову – став наставницей мальчика, к которому благоволит ректор, я сама каким-то образом попала в круг его внимания и даже… заботы. Надеюсь, об этом никто не узнает, иначе фанатки ректора просто разорвут меня на сотню крохотных Алексис. И попробуй, объясни, что это совсем не то, о чём они подумали.

День первый

Когда я заходила в общежитие, господин Руни окликнул меня поверх голов толпящихся у его окна новичков:

– Адептка Лэнг, я к вам ближе к вечеру подойду, чтобы замки врезать, распоряжение от ректора мне уже передали. Сейчас не могу, сами видите, какая запарка.

– Хорошо, – кивнула я. – Мы и сами сейчас уйдём, нужно новичку академию показать.

– Вот и славно, – кивнул господин Руни и тут же прикрикнул на кого-то из первокурсников: – А ну, быстро в конец очереди! Ишь, чего выдумал – вперёд лезть, слабых оттирать, думал, раз я отвлёкся, так и не замечу? Нет уж, у меня не забалуешь!

– Но я не в конце стоял, я вот за ним! – недовольный юношеский басок.

– А теперь последним будешь, впредь наука тебе! – последнее, что я услышала, сворачивая за угол.

Это верно, пусть с самого начала учатся, мысленно усмехнулась я. У нас здесь не любят, если кто-то пытается без очереди влезть, тупо пользуясь хоть силой, хоть любым другим превосходством, таких всегда в конец отправляют, хоть в столовой, хоть на полигоне, хоть в библиотеке, хоть где угодно ещё, если есть кому из старших проследить и указать.

И повелось это с тех пор, когда в академии появились стипендиаты. Первое время знатные и богатые детки пытались их во всём затирать, а те, привыкшие в прежней жизни подчиняться тем, кто выше по статусу, уступали. И вот тогдашний ректор, заметив происходящее, решил жёстко переломить ситуацию – и сумел это сделать.

И это правило распространялось на кого угодно – не только между знатью и простолюдинами, но и парнями и девушками, физически сильными и слабыми, старшекурсниками и новичками. В очереди все равны – эта негласная заповедь работала в нашей академии вот уже несколько столетий. И мне это нравилось.

Мне здесь вообще многое нравилось. И самое главное – чувство безопасности. Пока я на территории академии, пока я адептка – никто без разрешения ректора и моего согласия не может меня отсюда забрать, разве что по личному распоряжению короля, но очень сомневаюсь, что отец сунулся бы к нему с подобной ерундой. Для короля – ерундой. Мог бы – забрал бы меня отсюда ещё два года назад. Но нет – руки коротки, а спустя семь месяцев не сможет до меня добраться, даже когда я покину академию.

Заглянув в спальню Джулиана – дверь была распахнута, но я всё же постучала об косяк, – я обнаружила его, сидящим на полу, привалившись спиной к кровати, погружённого в какую-то книгу. Шкаф с распахнутыми дверцами демонстрировал пустые полки и вешалки, чемодан так и стоял закрытым. На столе – открытый саквояж, рядом с кучей учебников, которые я принесла вчера из библиотеки, высилась большая стопка тетрадей, и, собственно, это были все изменения, произошедшие в комнате.

Услышав мой стук, Джулиан вздрогнул и, подняв голову, удивлённо на меня посмотрел.

– Ты уже вернулась? – потом огляделся, словно только что увидел свою собственную спальню. – Ой, кажется, я зачитался и ничего не успел разложить. Прости!

– Не извиняйся, – улыбнувшись, я подошла, заглянула в книгу, обнаружила учебник по водной магии, а потом не удержалась и потрепала мальчишку по волосам, точь в точь как Берти.

Слишком уж он напомнил мне братишку – не внешностью, кроме разве что длинной тощей фигуры жертвы ростового скачка, а вот этим своим взглядом. Берти, провинившись, точно так же смотрел на меня сквозь чёлку – и виновато, и умильно, мол, не сердись на меня, я хороший.

– Тяга к знаниям – это замечательно, а вещи никуда не убегут, позже разберём. Но учебник читать читай, а самостоятельно экспериментировать с заклинаниями не пытайся. Это не приветствуется, особенно в общежитии. Мы, водники, конечно, можем натворить гораздо меньше бед, чем огневики, например, или целители, но и от нас разрушений бывает порядочно.

– Целители такие же страшные, как огневики? – удивился Джулиан, вставая. – Я думал, от них только польза.

– От обученных – да, но я-то об адептах-самоучках. И вот скажи, что хуже – дом поджечь или сердце человеку остановить, пусть даже и то, и другое случайно и без злого умысла?

– Пожар страшнее!

– На первый взгляд – да, но ты с другой стороны взгляни. Дом можно новый построить, а мёртвого уже не воскресишь. Исправить можно всё, кроме смерти.

– Я как-то об этом не думал… – пробормотал Джулиан, почесав нос, а потом, словно спохватившись, огляделся – мы уже вышли из общежития и шли вдоль главного корпуса, при этом удаляясь от его входа. – А мы сейчас куда?

– За формой. Здесь есть дверь, ведущая прямо в цоколь, а через главный вход раза в три дальше идти. Эта дверь на поэтажной схеме, конечно, есть, но новички вряд ли сообразят, что от неё ближе, вот и идут в обход. А мы с тобой – короткой дорогой.

– Отлично! – обрадовался Джулиан, потом спохватился: – Ой, я же не спросил – а зачем тебя ректор вызывал? Если это что-то личное – то не говори, конечно, просто скажи – нормально всё прошло? Хотя ты вроде больше не трясёшься, значит, всё хорошо. Но мне всё равно интересно. Но если не хочешь, то не говори, если я лезу, куда не надо…

– Всё нормально, – успокоила я окончательно смутившегося парнишку. – Ректор узнал о нашей ситуации и одобрил наше решение. Но нам в двери спален всё равно врежут дополнительные замки, чтобы возможные сплетники языки прикусили.

– Сплетники? А о чём сплетничать-то? – он сначала удивлённо посмотрел на меня, а потом залился краской и отвёл глаза. – Вот дураки! Это ж насколько нужно мозги извращённые иметь, чтобы подумать… Да меня вообще взрослые женщины не привлекают! Ой, Алексис, прости… Я не то хотел сказать…

– Нормально всё, – рассмеялась я, уж слишком он выглядел забавно в своём смущении. – И я рада это слышать. Но знаешь, лучше зови меня Лекси, меня все друзья так зовут, а то когда я слышу это «Алексис», мне кажется, что это отец снова мной недоволен.

Или мать. Так уж вышло, что именно они называли меня полным именем, а поскольку обычно обращались ко мне лишь чтобы за что-то отчитать – когда я вела себя без нареканий, обо мне и не вспоминали, – то своё полное имя я не любила.

Но вот что странно – когда меня так назвал ректор, подобной реакции не возникло. Да, я вся была напряжена – а кто сможет чувствовать себя свободно и расслабленно в кабинете аж самого ректора, наверное, только король, – но полное имя напряжения не добавило. А может, даже чуть-чуть снизило. Странно…

– Тогда и ты зови меня Джул. А то моё имя, действительно, слишком похоже на девчачье, – тяжело вздохнул… Джул.

Да, так намного лучше, это имя ему идёт. И вообще – короче, и от того удобнее.

– Договорились. Кстати, ректор сказал, что знает твоих родителей.

– Правда? – Джул аж притормозил как раз перед дверью в цоколь. Задумался. – А как его зовут?

– Ты не знал? – удивилась я. – Его фамилия Хант.

– А имя?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Никогда не интересовалась. Фамилию-то случайно узнала. Ректор и ректор, зачем нам его имя?

– Хант, Хант… – забормотал Джул, потирая нос. Кажется, этот жест помогал ему думать. Берти в таких случаях чесал затылок, отучить его от этой привычки гувернёр так и не сумел. – А! Точно! Дядя Морган! Ха! Теперь понятно, почему папа успокаивал маму, говоря, что я в академии буду под присмотром. Я думал, он няньку в виду имел, а он про дядю Моргана говорил. А мне не сказали…

– Так ректор – твой дядя?

Наверное, по материнской линии, раз фамилия другая.

– Нет, он так-то мне вообще никто. Просто он с моим папой вместе учился, в одной комнате жил, они дружили очень. И мама его знала, она там же на два курса младше училась. То есть – не там же, а тут же, в этой же академии, – Джул потыкал пальцем куда то себе под ноги, видимо, пытаясь указать на то, что мы сами в той же академии сейчас находимся. – А потом, когда мама выпустилась, они поженились и уехали в папино поместье – оно на западе, почти на границе с Иганастаном.

– Ого! Далековато.

– Ага. От ближайшего стационарного портала ещё двое суток ехать. Мама говорит, что мы живём в пятке мира. В общем, я не знаю, встречались ли они потом, может, дядя Морган приезжал ещё до моего рождения или когда я был совсем маленьким, но я его никогда не видел.

– Но называешь дядей?

– Привычка. Он на каждый мой день рождения подарки присылал. И мне всегда говорили: «Это от дяди Моргана», а когда немного подрос, рассказали, кто это. Я тоже его фамилию случайно узнал, на конверте прочёл, он с отцом переписывается, а так бы точно не догадался.

– Надо же, как тесен мир, – я покачала головой, а потом, как бы мимоходом спросила: – У тебя родители не старые ещё?

– Старые, я у них не сразу родился, – махнул рукой Джул. – Маме уже сорок один, а папе сорок три. Потому так надо мной и трясутся. А мама вообще уверена, что я тут с голоду умру.

– Не умрёшь, тут хорошо кормят, добавку дают, – успокоила я его. – А если деньги есть, можно в буфете ещё что-нибудь вкусненькое прикупить, но и так никто не голодает. Да и вообще – раз они тут учились, должны сами это знать.

– Попробуй это моей объяснить, – Джул сокрушённо покачал головой. – Мамы, они такие, у них вечно ребёночек голодный. У тебя же есть мама?

– Есть, – коротко ответила я.

– Вот! Ты и сама всё понимаешь.

Понимаю. То, что мамы бывают разными – вот что я понимаю. И моей было как-то вообще безразлично, как и что я ем, и ем ли вообще. Экономка, кухарка, гувернантка – вот кого это заботило. И всё остальное – здорова ли я, учусь ли, одета ли, – было заботой тех, кому за это платили. Родителей это не волновало.

Отцовская забота заключалась в оплате счетов, материнская – в подборе гувернантки и прочих учителей: по танцам, музыке, живописи, верховой езде. Чтобы всё было, как у других, чтобы не опозориться, чтобы никто не ткнул пальцем в недостаточное образование детей. Чем эти дети живут, чем увлекаются, о чём мечтают, что любят, а что ненавидят – было для моих родителей второстепенным и неинтересным.

Я с этим давно смирилась. Бывало ведь и хуже, нас, по крайней мере, не били, над нами не издевались – к нам просто были равнодушны. И я была рада, что вот у этого славного паренька всё было иначе.

– Ладно, пойдём, – тряхнув головой, чтобы отогнать не самые радостные воспоминания, я потянулась к ручке двери, но меня опередили и галантно распахнули её передо мной. Совсем простой жест, но как же много он говорит об этом мальчике и его родителях тоже.

– Слушай, Лекси, не говори, пожалуйста, никому о том, что мы с дядь… с ректором не чужие, – попросил Джул, когда мы, спустившись на три ступени, шли по узкому, слабоосвещённому коридору.

– Хорошо. Я, собственно, и не собиралась.

– Понимаешь, если сейчас я буду получать высокие баллы на занятиях, все подумают, что это я молодец. А если будут знать, что ректор – друг моих родителей, то подумают, что хорошие оценки – только из-за него, что мне их завышают, как ректорскому протеже. И как бы я ни старался, всё равно обо мне будут так думать.

– Я тебя понимаю, – согласилась я с доводами Джула. Он прав – так ведь и будет. – И никому никогда об этом не скажу. Кстати, мы пришли.

И я указала на дверь, в которую только что зашли два новичка, заглядывающие в листок бумаги, видимо, перерисовали туда схему со стенда. Молодцы, сообразили, в цокольном этаже вполне можно поначалу и заблудиться.

Каждый год, в первую неделю занятий, дежурные из старшекурсников или аспирантов обходили по вечерам и территорию, и этот этаж, и ещё не было такого, чтобы не отыскали какого-нибудь заблудившегося бедолагу, самоуверенно решившего, что одного взгляда на схему здания, которое больше тысячи лет разрасталось и достраивалось, достаточно, чтобы всё запомнить и всё найти.

Это, кстати, было чем-то вроде проверки на сообразительность и адекватность, и педагоги в будущем подобные случаи тоже учитывали.

Мы не были особо близки с Даймоном, так что, за ручку он меня, первокурсницу, не водил, но пару братских советов в своё время всё же дал, облегчив вот такие моменты. И про то, что лучше сразу перерисовать план академии и её корпусов – в том числе. А то я, тогда ещё витавшая в розовых облаках, вполне могла оказаться среди тех, кто заблудился.

Но что-то мне подсказывало – Джул уж точно сообразил бы, как всё правильно сделать. И няньку ему наняли, исключительно чтобы его маму успокоить, а не потому, что она была ему действительно нужна. Как бы то ни было, это стало моим везением, стать нянькой адекватного новичка – о таком можно было только мечтать. А у меня вот вышло.

А ректору, оказывается, сорок три года. Не пятьдесят, но и не тридцать с маленьким хвостиком, как намечтали себе его фанатки. Но говорить им об этом я не собираюсь – во-первых, не те у нас отношения, а во-вторых, как бы я объяснила, откуда это знаю?

Пусть продолжают и дальше мечтать, мне не жалко.

День первый

Спустя час, – пришлось постоять в очереди, – мы вернулись в наши комнаты, обвешанные свёртками – три разных формы плюс обувь для полигонов, и всё это в двух экземплярах на случай, если форма испачкалась или пришла в негодность, и нет времени её отчистить или заменить.

И это ещё ничего, в своё время мне пришлось в одиночку тащить всё то же самое, плюс две форменные юбки. Хотя учитывая, насколько Джул выше меня, про размер ступни вообще молчу, суммарный вес вышел примерно такой же, если не больше.

– Пора на обед, – прикинув время, сказала я. – Покажу тебе столовую и буфет.

– У меня тут еды – за неделю не съесть, – Джул указа на торбу, так и стоящую на полу возле чемодана. – Испортится же!

Я пригляделась, хмыкнула, а потом указала на значок возле застёжки.

– Вся твоя еда в стазисе, тебе дали с собой отличный артефакт, ты что, не знал?

– Не-ет, – задумчиво глядя на торбу, протянул парнишка. – Мама её повесила на меня у самых ворот, сказала, что я должен хорошо питаться, а когда я ей сказал, что столько не съем, и всё пропадёт, она сказала: «Ничего не пропадёт». Мне уже надо было идти, я и так опоздал, поэтому не стал расспрашивать, о другом думал. Стазис, говоришь?

– Да. Узнаю это клеймо, у нас дома была корзина для пикников со стазисом. Я запомнила.

– Но это всё равно нужно есть, не хранить же пирожки на память о доме.

– Знаешь, у меня есть младший брат, его зовут Берти. Бертольд. Я не видела его уже два года, но в то последнее лето он резко вытянулся, так же как и ты. И хотя нормально ел днём, каждую ночь прокрадывался на кухню, чтобы чем-нибудь перекусить. А порой и я для него что-нибудь оттуда таскала. У тебя не так?

 – Знаешь… – задумчиво протянул Джул. – А ведь ты права. Просто мне не нужно было именно красться, я открыто шёл и брал что-нибудь из еды. И на кухонном столе всегда что-нибудь лежало – то бутерброды, то жареная куриная ножка, то те же пирожки. Я как-то не придавал этому значения, но…

 – Но твоя мама придавала, – понимающе кивнула я. – Отсюда и эти запасы. Так что, пошли в столовую, нормально поедим, а это, – я кивнула на торбу, – пусть лежит на случай нападения ночного жора. Здесь на кухню ночью не прокрасться, уж поверь.

 – Ты пыталась? – живо заинтересовался Джул.

 – Не я. Но слухами земля полнится. Идём.

 Что-что, а столовую найти было легко, хотя бы даже просто по запаху. Когда мы зашли в холл главного корпуса, Джул потянул носом и развернулся чётко в нужном направлении. Усмехнувшись, я пошла рядом, давая его носу привести обладателя к нужной двери, сейчас распахнутой настежь. А уже там я вновь включила наставницу и показала, где взять поднос и столовые приборы, что поставить на него самому – компот и яблоко, – а что взять из рук раздатчицы.

 – Госпожа Морел, можно мальчику побольше пюре, – попросила я её, когда подошла наша очередь. – Он усиленно растёт. Спасибо, – поблагодарила я, когда немолодая круглощёкая женщина щедро шмякнула добавку в тарелку Джула, практически удвоив порцию.

 – Спасибо, – повторил он и, подхватив свой поднос, пошёл за мной, выискивающей свободные места. Повезло занять целый столик на четверых – столовая только начала заполняться.

 – Супы, каши, гарниры и хлеб – до отвала, – кивнув головой на плетёнку с нарезанными кусками хлеба, стоящую на столе, просвещала я парнишку, который ухватился за ложку и с аппетитом принялся за суп с фрикадельками. – Компот, чай, какао – хоть обпейся. Мясное, – тут я указала на тарелку со вторым, сегодня к пюре была свиная поджарка с подливкой, – рыба, яйца и фрукты – по норме, добавка не положена.

 – Вкусно, – сообщил Джул, указав на свою тарелку. – Знала бы мама, так не переживала бы.

 – Да, тут всех хорошо кормят. Но без излишеств. А ещё вон за той дверью – буфет. Если есть лишняя монетка, там можно купить что-нибудь вкусное. В основном там сладости, печёности, молочное и фрукты, но есть и мясное. Можно даже заказ сделать на какие-нибудь особые конфеты и прочие деликатесы. Цены, конечно, выше, чем в магазине, но где мы, а где магазин?

 – А тут правда с территории не выпускают? Родители говорили, но что-то не особо верится.

 – Первокурсников и частично второкурсников не выпускают вообще – кто за вас, мальков несовершеннолетних, отвечать будет, пока вы по городу шатаетесь? После того, как восемнадцать исполнится, разрешены две увольнительные в месяц, не больше. Но и тех могут лишить за проступки или задолженности по учёбе. И, конечно же, можно уезжать на каникулы.

 – Сурово тут, – буркнул Джул, отодвигая опустевшую глубокую тарелку и запуская ложку в пюре с поджаркой. – Но ты же отличница, наверное, тебя ни разу увольнительной не лишали?

 – Не лишали, но я сама не хожу, – пожала я плечами. – И может, это кажется суровым, но делается ради нашей же безопасности. И не просто так здесь находится не только буфет, но и магазин, в котором можно купить всё необходимое, от писчих принадлежностей до ботинок. А чего в нём нет – можно заказать.

 – Писчих принадлежностей у меня полсаквояжа, ботинки тоже есть. Но ты что-то говорила про чайник. Его тоже можно купить? Просто, если ночной жор нападёт, не всухомятку же есть.

 – Хорошая идея, – кивнула я. – И чайник купить можно, и заварку с сахаром, и чашки.

 – Ой, я об этом не подумал, – на меня посмотрел растерянный глаз – второй снова прятался за чёлкой, – домашнего мальчика, который вроде как слышал, что для чая нужен чайник, но как именно тот появляется в его чашке, никогда не задумывался.

 – Вот для этого и нужны няньки, – усмехнулась я. Не удержалась и покровительственно похлопала мальчишку по плечу. Тянуло по головке погладить, но у всех на глазах не стала, пощадила его гордость. – Денег-то хватит на всё сразу?

 – Ха! Да я богач! Мне и папа денег с собой дал, и мама, и бабушка, и из копилки я тоже всё достал – что им там зря лежать?

 – Ну, раз ты такой богач, иди в буфет и купи себе булочку к компоту. Вижу же, что не наелся. У них чудесные булочки с яблочным джемом. Но если не будет – со смородиновым тоже ничего.

 – Ага, я сейчас, – и Джул исчез за нужной дверью.

 – А что же это наша нянечка за своим подопечным не пошла, одного его отпустила? – раздался за моей спиной знакомый голос. – Ох, оштрафуют её за такую плохую работу.

 – Да она просто не хочет на сладости смотреть, боится слюной захлебнуться, – подхихикнул другой.

 Мне и оборачиваться не нужно было, чтобы понять, что мои бывшие подружки сидят за соседним столиком. Но я сделала вид, что ничего не слышу, доедая второе. И вот что им неймётся? Вроде, ничего плохого я им не сделала, неужели нельзя просто меня игнорировать, зачем пытаться укусить при любой возможности?

 – Ой, зря ты так, наша Лекси скоро снова разбогатеет и сможет опять покупать себе булки в буфете. Не зря же в служанки подалась, – не унималась Лин.

 – Да уж, ниже падать просто некуда, – поддакнула ей Аманда.

 Стейси помалкивала. В отличие от Лин и Аманды, она никогда не принимала участия в насмешках надо мной. Но и заступиться за меня не пыталась. Просто делала вид, что меня не существует. Ничего не вижу, ничего не слышу…

 – Зависть леди не красит, – послышался голос Джула. – Фу такими быть.

 Лин и Аманда заткнулись, наверное, просто от неожиданности, впервые кто-то решился их осадить, остальным было плевать. Очень хотелось оглянуться и полюбоваться на их вытянувшиеся лица, но я удержалась.

 И в этот момент передо мной появилось блюдце с тирамису, причём в самом изысканном и дорогом варианте, с апельсиновым бисквитом и посыпкой из белого шоколада. Я себе и в прежние-то времена такое позволить не могла, отец не был особо щедр на карманные деньги, да и мои бывшие подруги если когда и покупали это пирожное, то обычное, в два раза дешевле.

 Я только глазами хлопать могла, глядя на это чудо, а Джул уселся напротив с двумя булками на тарелке и широкой улыбкой на лице.

 – Не смог выбрать, взял оба вкуса, что ты посоветовала, – и впился зубами в одну из булок. – Мммм, действительно, очень вкусно.

 – Зависть? – выдавила, наконец, из себя Лин. – Кому завидовать? Этой твоей прислуге? С чего вдруг?

 – Ну, как минимум тому, что она отличница, а вы? – глядя за мою спину без следа прежней улыбки в глазах, жёстко ответил Джул. – Очень сомневаюсь, что тоже. А во-вторых… Вы ведь по двое в комнате живёте? А у Лекси теперь отдельная спальня.

 – Крохотная! – возразила Аманда.

 – Но отдельная, личная и персональная. А вам просто завидно. Лекси, ты ешь пироженку-то ешь, нам ещё чайник покупать.

 – Джул, ты чего? – зашипела я, пододвигая к нему блюдце. – Не надо мне! Сам ешь!

 – Я мужчина и пироженки не ем! – гордо заявил мальчишка точно таким же тоном, которым недавно говорил, что сам саквояж понесёт, потому что он – сильный мужчина, ага. – Я ем булки, а это дамский десерт, вот и кушай. И никого не слушай!

 И я не удержалась, подцепила ложечкой вкуснятинку и едва не застонала от наслаждения. Позади меня раздались возмущённые перешёптывания, но я не прислушивалась, я старалась получить удовольствие от каждого кусочка пирожного. Позже, наедине, я объясню Джулу, что больше так делать не нужно, но точно не при этих врединах.

 Когда мы, пообедав, уходили из столовой, я краем глаза заметила, что Лин и Аманда взяли в буфете по пирожку, а Стейси – ватрушку и стакан молока. И злорадно подумала, что сегодня они точно мне завидовали, прав был Джул. И если не моим оценкам и комнате, то элитному пирожному – без сомнения.

 И в груди разлилось что-то тёплое от этого полузабытого чувства – обо мне позаботились, я кому-то не безразлична. И хотя объедать подопечного, пусть даже «богача», распотрошившего свою копилку, – последнее дело, и подобное повториться не должно, но этот крохотный триумф, когда он утёр носы Лин и Аманде, я не забуду никогда.

 Похрустывая яблоками, мы прошли в магазин, где Джул не только чайник, заварочник и чашку с ложкой купил – хотел взять по две, для меня тоже, но я сказала, что своя чашка с ложечкой у меня всё же имеется, – а так же запасся заваркой, сахаром и печеньем минимум на месяц ежедневных чаепитий. А на мои слова, что магазин работает каждый день, только отмахнулся:

 – Моя бабушка говорит, что запас дыру в кладовой не протрёт. Да и что я, каждый день буду за ложкой сахара сюда бегать?

 С этими словами ещё и пряников набрал. Я только плечами пожала – ночной жор ещё никто не отменял, пусть себе запасается.

 Зашли мы и в библиотеку, где завели на Джула читательскую карточку, в которую переписали из моей учебники и методички за первый курс, а ещё несколько художественных книг о приключениях знаменитых магов, которые он выбрал. Сегодня в библиотеке, в отличие от склада с формой, было пусто – новичкам только завтра выдадут список необходимого, а старшие взяли всё заранее, некоторые – сразу, как сдали учебники за предыдущий курс.

 Отнеся книги в комнату, мы пошли гулять по территории. Я показала Джулу административный корпус, полигоны, рассказав, на какие можно ходить беспрепятственно – в основном на те, где можно поддерживать физическую форму, но были и те, где можно было самостоятельно заниматься магией, отрабатывая новые заклинания, – а на какие без преподавателя просто не войти, стоит «защита от тупеньких», как это называли адепты.

 Прошлись по малому парку возле общежития, потом по саду и огороду с теплицами – всё это тоже было в каком-то смысле полигоном, и тоже не везде можно было пройти. Где-то стояла защита, чтобы уберечь растения от адептов, где-то – адептов от опасных растений. А ещё в дальнем, конце сада, переходящем в рощу, был ручей, о нём мало кто знал, но я, часто бродя в одиночестве, его отыскала ещё на третьем курсе, и теперь щедро поделилась своим открытием с Джулом.

 На огромный парк, раскинувшийся по другую сторону от входной аллеи, идущей от ворот до административного корпуса, я только рукой указала. Настало время ужина, а в парке можно было часами гулять. Ужин прошёл спокойно, народа в столовой было много, мы с трудом нашли два места за одним столом и молча поели – соседство таких же молчаливых третьекурсников-целителей к общению не располагало.

 После ужина я помогла Джулу разложить и развесить в шкаф одежду – новую, не ношенную, лишнее подтверждение тому, что вытянулся Джул недавно и резко. Потом он раскладывал по полкам писчие принадлежности и стопки чистых тетрадок, которых у него и правда было половина саквояжа, я, сидя в своей комнатке, пришивала к его форме выданные на складе нашивки с обозначением факультета и курса, а господин Руни врезал в двери наших спален замки.

 После его ухода Джул сложил всё необходимое для завтрашних занятий в сумку – под моим присмотром и с подсказками, но сам, сам. И когда я, решив, что все обязанности няньки на сегодня выполнены, собралась принять душ и уйти в свою спальню, мой подопечный остановил меня вопросом:

 – Лекси, а почему ты брата два года не видела? И твоё зеркало осталось в комнате на первом этаже, то есть, у платниц? И в увольнительные ты не ходишь. Что с тобой случилось?