Нюся из-за Шкафа

Вообще-то Нюся зелёная.

Но иногда она меняется — под настроение. Ну, или, скажем, под новый бант.

Любе случалось видеть Нюсю лиловой, желтой и даже нежно-розовой. Но чаще всего она все-таки зелёная.

Вдобавок Нюся очень худая. Ещё у нее длиннющий нос, похожий на крысиный, перепонки между пальцами на ногах и огромные глаза. В темноте они светятся. Ну и, конечно, хвост — длинный, с кисточкой на конце.

***

Впервые Люба увидела Нюсю, кажется, через месяц после того, как всё семейство Зайченковых поселилось в новой квартире. Люба, конечно, очень радовалась переезду и тому, что у них есть теперь целых три комнаты — одна общая, самая большая, одна для мамы и папы и третья — её собственная. Ещё были, разумеется, кухня, ванная, балкон и маленькая кладовка рядом с детской.

Само собой, собственная комната — это здорово. Там можно играть сколько угодно, туда можно приводить друзей… правда, друзей в школе Люба ещё завести не успела. Так что в гости к ней пока никто не ходил.

***

В тот день Люба пришла из школы довольно рано. Мама скоро должна была прийти на обед — а она работала неподалеку — но пока никого из родителей ещё не было дома. Бросив школьный рюкзак в прихожей, Люба разулась и прошла в кухню. Проигнорировав записку на столе («Я задержусь. Разогрей котлеты в микроволновке. Обязательно поешь! Целую, мама», — крупными печатными буквами на тетрадном листе), она налила себе холодного чаю, сгребла пригоршню конфет из вазочки и направилась в гостиную. Включила телевизор, пощелкала пультом.

Вообще-то лежать на ковре перед телевизором, поглощая конфеты, — это особое удовольствие, но только если делать это вместе с папой. И чтобы мама сидела в кресле с ногами, листая журнал или довязывая кофточку.

Какой-то глупый мультик, новости, футбол… ничего интересного. Со вздохом выключив телевизор, Люба собрала с пола фантики и остатки конфет и направилась в свою комнату.

На окне, выходящем на балкон, лежала забытая со вчерашнего вечера книжка. В ней рассказывалось о приключениях маленького дельфинёнка. Люба забралась с ногами на широкий подоконник и принялась перелистывать страницы.

…А здорово было бы хоть раз увидеть дельфинов! И подружиться с одним из них. Плавать вместе в какой-нибудь никому не известный залив и играть, брызгаясь соленой водой и ныряя. Правда, для этого, скорее всего, сначала надо будет спасти дельфина от какой-нибудь страшной беды…

Люба со вздохом отложила книжку. Она никогда не была на море и даже не умела плавать.

За окном синело бездонное сентябрьское небо. Какие-то девчонки во дворе с визгом играли в догонялки, незнакомый мальчик выводил что-то на асфальте жёлтым мелом, вечный дворник сметал первые рыжеватые палые листья с тротуара.

Можно сделать уроки, можно порисовать или почитать… А ещё можно выйти на балкон, считать проезжающие машины и загадывать, которая по счету окажется папиной.

Вместо всего этого Люба улеглась на свою кровать и стала представлять, какие ужасы могут приключиться с мамой по дороге с работы.

Может, например, произойти землетрясение. Или, скажем, она упадет с лестницы, поднимаясь на восьмой этаж — вдруг лифт не работает? — и сломает ногу. Конечно, кто-нибудь вызовет «скорую», и тогда маму увезут… И она не придет совсем! Никогда! А Люба так и будет лежать и лежать вот так, и не знать даже, что приключилось… А папа может попасть в автомобильную аварию — мама тысячу раз говорила ему, чтобы он ездил поосторожнее, сейчас на дорогах так много аварий… Или не в аварию. Или в пробку.

Папа всё время говорит про пробки на дорогах. Любе когда-то представлялось, что на дорогах лежат такие здоровенные — размером с дом — пробки вроде пробок для ванны. И из-за них люди не могут проехать домой или на работу. А однажды Зайченковы всей семьей ехали в кино, и дорога оказалась перекрыта целой вереницей машин, стоявших одна за другой. И папа сказал: «Пробка». Они тогда опоздали в кино, но Любу это взволновало куда меньше, чем открытие, что никакой гигантской пробки для ванны на дороге не было. Машины просто стояли без всяких видимых причин. И почему бы им было просто не поехать всем сразу, оставалось загадкой… Наверняка же бывают на свете такие пробки, которые стоят вечно. Видимо, водители всё не могут договориться между собой, чтобы поехать, наконец, всем вместе, и стоят, стоят, стоят… Могут целый год простоять. И нет им совершенно никакого дела, что Люба Зайченкова весь этот год ждет папу с работы…

Любе стало так жалко себя, что, наконец, она начала тихонько всхлипывать, уткнувшись в подушку. Конечно, можно было просто позвонить маме… но что ей сказать? «Мама, ты случайно не сломала ногу?» — «Нет, дорогая, мои ноги в полном порядке, я только что их пересчитала…» Представив этот разговор, Люба даже слегка хрюкнула в подушку, но потом разрыдалась пуще прежнего.

Именно поэтому она и не заметила, как прямо из обоев на стене вырос длинный светло-зеленый нос...

Нос немного пошевелился, принюхиваясь. Затем из стены показалась целая голова — с большими ушами с кисточками, как у белки, между которыми помещался огромный криво завязанный бант. (При ближайшем рассмотрении в банте легко угадывался обрезок маминого шейного платка, пропавшего при переезде). Из-под банта торчала взъерошенная жиденькая чёлка. Обладательница головы поводила ещё немного носом из стороны в сторону и решила вылезать совсем.

Издалека её, пожалуй, можно было бы принять за маленькую девочку — едва ли намного старше самой Любы. Только очень уж странную девочку. Ростом она тоже была примерно с Любу, но казалась намного тоньше любой девочки её возраста. Одета — в желтоватую меховую безрукавку. А вместо юбки на ней были намотаны какие-то разномастные тряпки, из-под которых выглядывал тонкий гибкий хвост.

— Ты больше не будешь есть эти конфеты? — спросила она, деликатно тронув хвостом вздрагивающее от рыданий Любино плечо.

Конечно, прежде всего Люба испугалась. Она сделала — или попыталась сделать — всё, что полагается в таких случаях.

Всякая первоклассница — а уж тем более отличница вроде Любы — твёрдо знает, что если в запертой квартире, где ты сидишь совсем одна, к тебе вдруг подходит незнакомое зелёное существо с длинным носом, большими ушами, трехпалыми перепончатыми лапами, в лохмотьях и с бантом на голове, и заговаривает с тобой по-человечески, — следует:

во-первых, отскочить,

во-вторых, завизжать,

и, в-третьих — убежать и попросить соседей вызвать полицию.

Люба, конечно, отскочила и приготовилась уже завизжать, но потом сообразила, что дома-то всё равно никого нет, и значит, кричать совершенно бессмысленно. Потом она представила, как станет рассказывать соседке про эту зелёную, и что соседка при этом о ней, Любе, подумает… и совсем передумала делать всё как полагается.

К тому же, это же страшно интересно! А вдруг перед ней настоящая инопланетянка? У нее, Любы Зайченковой, будет своя собственная инопланетянка!!! И она никому про нее не расскажет…

— Ты инопланетянка? — спросила она вслух.

— Сама ты инопланетянка, — сварливо ответило зелёное существо. — Я Нюся. Конфеты, говорю, доедать будешь?

В Любе боролись два чувства. С одной стороны — любопытство. С другой — конфет-таки было жалко. Это были её любимые шоколадные конфеты с молочной начинкой и целыми орешками.

— Угощайся, — решилась она наконец, внутренне вздохнув.

— Вот это правильно! — обрадовалась Нюся и накинулась на конфеты. — Жадность — это плохо, — сообщила она с набитым ртом.

— А ты кто? — робко обратилась к ней Люба.

— Я ж те говорю — Нюся! За шкафом тут у вас живу.

— За шкафом?! — поразилась Люба. — Я так и знала, что там кто-то есть! Только думала, там страшное чего-то… а ты нестрашная совсем.

— Совсем, — кивнула Нюся, не переставая чавкать.

— А родители мне не верят…

— Родители! — пренебрежительно фыркнула Нюся. — Удивительно бесполезный народец. Они не заметят, даже если великая битва шмыгов и дрыгов разразится прямо у них в спальне.

— Великая битва… кого?

Нюся снова кивнула с важным видом, который, впрочем, несколько портил размазанный вокруг рта шоколад.

— Как-нибудь расскажу… кстати, имей в виду: те ребята, что живут у тебя под кроватью, — вовсе не такие милые, как я. И ещё за шторами… и в кладовке… в общем, стоит быть начеку.

— Они что, опасные? — Люба с недоверием покосилась на шторы.

— Ну конечно. Само собой, при родителях они тебя не тронут. Но как только мама тебе пожелала спокойной ночи и выключила свет — они тут как тут, так и норовят ухватить склизкой холодной ручищей за ногу… Против них есть только одно заклинание, — тут Нюся понизила голос до драматического шёпота. — Слушай внимательно: нужно три раза подряд сказать «АБРА КРАДАМ БАРРАКАДАМ СКРИБЛИ ТУМТУМ» — и они моментально расползутся по своим углам. Имей в виду, если напутать с заклинанием, — они только разозлятся… Хотя, — она снова заговорила нормальным голосом, — вообще-то одеяло надежнее.

— Одеяло? — удивилась Люба. — Как это?

— Очень просто. Запаковываешься в одеяло поплотнее, подтыкаешь его со всех сторон, чтоб ни ноги, ни руки не торчали, — и всё. Одеяло от шмыгов и прочих пугалок — самое верное средство. Они к нему и приблизиться не могут.

— Почему?

Нюся пожала плечами:

— Никто не знает. Ты же не спрашиваешь, почему солнце светит днем, а луна ночью. Или почему дважды два — обязательно четыре. Такой порядок, и никто не знает, кто этот порядок придумал… Кстати, — Нюся скомкала и швырнула под кровать последнюю конфетную обёртку, — а чего ты ревела?

— Так, — смутилась Люба, — ничего…

— Из-за ничего так не ревут. Из-за ничего ревут гораздо громче. Ещё хорошо при этом вскрикивать и рвать какие-нибудь бумажки. Уж я-то знаю! Вот над нами, к примеру, живет одна девица, та всё время так делает… Так из-за чего ты ревела?

Люба со вздохом объяснила про упавшую с лестницы маму, про пробку и попавшего в аварию папу.

— Фу-ты, — разочарованно протянула Нюся. — Я-то думала… Твоя мама хоть раз ломала ногу?

— Н-нет…

— Ну вот. Да придут они, не боись. Они всегда приходят. На то и родители. А были бы они дома, ты бы со мной, между прочим, и не познакомилась даже. Со мной, кстати, гораздо интереснее, чем с какими-то там родителями… А мне бы тогда конфет не досталось, — Нюся с сожалением облизала шоколад с пальцев.

— Почему?

— Взрослым, — сказала Нюся страшным шёпотом, — про меня знать не полагается. А то у них ум за разум зайдет. Имей в виду, — сообщила она уже в полный голос, — если ты начнешь про меня рассказывать, я первая им скажу, что ты умом двинулась.

— Да как ты скажешь, — засмеялась Люба, — если тебе им показываться нельзя?

— Уж я найду, как сказать… — Нюся обошла комнату, по-хозяйски трогая Любины игрушки. — И, кстати, показываться-то мне можно… только они всё равно не увидят. Понимаешь, у них, у взрослых, мозги так устроены, — если они видят что-нибудь необычное, странное, ну, что-нибудь, во что они не верят, — они как будто перестают видеть. Как если бы им соринка в глаз попала, или светом на секунду ударило… они тогда решают, что это им показалось, что это тень так упала или ещё какую-нибудь глупость себе выдумывают. Нормальные люди среди взрослых — большая редкость.

— Мои мама и папа — нормальные, — убеждённо сообщила Люба.

— Вот именно, — язвительно ответила Нюся. — Слишком даже нормальные… Спорим, я могу танцевать чечётку прямо у них перед носом, а они так и не поверят ни единому твоему слову про Нюсю—из-за—Шкафа?

— Да, наверное, — немного поразмыслив, неохотно подтвердила Люба.

В этот самый момент из прихожей послышался звук поворачивающегося в замке ключа.

— Н-ну, — внезапно засуетилась Нюся, — мне, похоже, пора. Это наверняка твоя мама — она так и не догадалась сломать ногу. А меня ещё сегодня в гости пригласили, на чай. У Теши Закроватного тоже конфеты от новоселья остались…

— Закроватного? — Люба на всякий случай заглянула за кровать.

— Да не твоего закроватного, глупая! Он в соседней квартире живет, у Миши Славина за кроватью. Ну, бывай! Кстати, если кинешь мне за шкаф вечером пару конфет, ну или, допустим, шоколадку, или зефир… Булочки ещё тоже я ем, — в общем, я совершенно не обижусь! — Нюся прощально махнула зелёной ладошкой и нырнула в стену… То есть почти нырнула.

— Погоди! — в последнюю секунду Люба успела ухватиться за кончик длинного хвоста, тот дернулся, она потеряла равновесие — и провалилась в стену вслед за Нюсей!

Ух ты-ы-ы… Здесь было тесно, темно и, пожалуй… шершаво. И ещё немножко щекотно.

— Ой, мамочки… — прошептала Люба. Говорить здесь было трудно — как будто во рту и в ушах набита вата.

— Тьфу ты! — где-то рядом в темноте раздраженно фыркнула Нюся. — А мамочка твоя, между прочим, — там, снаружи. И попрошу за хвост меня больше не дергать! Вообще-то больно. Да не отпускай ты его, дурочка! Так и останешься тут замурованной.

— Извини… — испуганно сказала Люба. — Просто… я и не знала, что могу ходить сквозь стены.

— А ты и не можешь, — авторитетно заявила Нюся. — Ну, разве что только со мной. — Подумав, она снисходительно добавила, — Если очень хорошо попросишь — в следующий раз возьму с собой. Будешь крепко держаться за мою руку — всё будет в порядке. Можно ходить по разным этажам и квартирам и быстро прятаться. Только на будущее имей в виду: хвост — это святое! — Она заговорила тоном школьной учительницы. — Конечно, вам, глупым бесхвостым созданиям, этого никогда не понять… В общем, просто запомни: хвост не трогать!! А теперь — марш в свою комнату!

— Ага… Погоди! Я же только хотела спросить, — неуверенно сказала Люба, — ты придешь еще?

— Ты совсем глупая, да? Я живу в твоей комнате. За твоим шкафом. Куда, скажи на милость, я денусь? — с этими словами Нюся слегка подтолкнула Любу. Та сделала шаг назад, выпустила хвост, и — очутилась в своей комнате.

— Пока-пока! — приглушенно донесся Нюсин голос из стены.

— Ты дома? — мама заглянула в комнату, как раз когда Люба внимательно ощупывала обои возле шкафа в том месте, где исчезла Нюся. — Почему не встречаешь? Ты покушала?

— Ага… мам, а из чего стены делают?

— Из кирпичей, из блоков… — рассеянно пожав плечами, ответила мама. — У нас панельный дом, значит — из панелей. А что?

— А в стенах бывают… дырки, что ли, или щели? — Люба старательно не смотрела на то место в стене, где исчезла Нюся. Впрочем, мама всё равно ничего не заметила — она разувалась и шуршала пакетами с покупками.

— В старых домах бывают. Не бойся, наш дом довольно новый.

— А я и не боюсь, — еле слышно прошептала Люба и прикрыла ногой конфетную обертку на полу.

***

Вот так вот и началась дружба между ученицей 1-го «А» класса 35-й школы Любой Зайченковой и квартирной Нюсей—из-за—Шкафа.

Люба очень быстро привыкла к тому, что из стены в любой момент может появиться длинный зелёный нос. Привыкла каждый вечер бросать за шкаф конфеты, зефир и булочки — Нюся питалась исключительно сладостями. И даже к странным путешествиям в компании своей зелёной приятельницы Люба постепенно привыкла и не находила уже в них ничего необычного, как, впрочем, и в самой Нюсе.

«Мало ли кто какого цвета, — думала она. — В конце концов, это личное дело каждого».

Папа ещё с утра был жутко сердитый. Собственно, по утрам (особенно до завтрака) он всегда бывал слегка не в духе (папа утверждал, что он — «сова», и поэтому вставать рано для него совершенно невыносимо… к сожалению, его начальник никак не желал с этим считаться), но сегодня он был не просто не в настроении.

Оказалось, что ночью кто-то задел сигнализацию на его машине, стоявшей во дворе. Конечно, как только папа проснулся, он спустился вниз (Зайченковы жили на восьмом этаже) и выключил сирену… но, как выяснилось, сосед снизу — с шестого этажа — проснулся гораздо раньше. А  проснувшись, прямо-таки рассвирепел, не поленился выйти во двор и чем-то разбил фары на папиной машине. Про соседа папе рассказал сонный и угрюмый с утра дворник, недовольный тем, что ему пришлось сметать осколки с асфальта.

Люба, конечно же, проспала всё самое интересное и теперь слушала папин рассказ, прихлебывая чай с гренками. Папа пил уже третью чашку кофе (он просто ужасно не выспался; так и сказал — ужасно) и всё сыпал невнятными угрозами в адрес неизвестного соседа снизу.

— Ну послушай, — пыталась умиротворить его мама, — может быть, надо сообщить в полицию? Наверняка они заставят его выплатить стоимость ремонта.

— Я звонил! — свирепо ответил папа и разлил свой кофе на клеёнку на столе. — Они не желают даже составлять протокол. Говорят: в гараж ставить надо! Вот скажи, зачем я плачу налоги? Да я пойду и разберусь с ним сам! Куда он денется! Заплатит ещё, как миленький. Не на того напал! — он грозно поправил очки и попутно перевернул локтем сахарницу.

Мама только вздохнула, вытирая со стола кофейную лужу, в которой медленно растворялся сахар. Было ясно, что придется теперь платить за установку новых фар. И что соседу они ничего не сделают.

«Конечно, — догадалась Люба, — наверное, у него нет машины, чтобы выбить и ему фары…»

— И зачем только некоторые портят другим жизнь, — очень по-взрослому — совсем как мама — вздохнула она.

— Не знаю, солнышко, — мама пожала плечами, убирая со стола посуду. — Этот тип, с шестого этажа, — он, кажется, алкоголик. Чего от него ещё ожидать? А вообще-то, — она, нахмурившись, обернулась к папе, — я давно тебе говорила, что нужно купить сигнализацию на брелоке. Или арендовать гараж. Ведь эта сирена в самом деле, может быть, многим мешает.

Папа только вжал голову в плечи и упрямо поджал губы. Потом он, не переставая бормотать угрозы, ушёл на работу. А Любе пора было собираться в школу.

***

Первое, что Люба увидела, вернувшись из школы, — это Нюся, развалившаяся в кресле в гостиной и болтающая ногами. В руках у неё был пульт от телевизора.

— Вам надо купить новый телевизор, — заявила она. — Этот показывает какую-то ерунду.

— Новый телевизор мама с папой уж точно сейчас не купят, — вздохнула Люба, бросая рюкзак с учебниками на пол.

— Почему?

— Ну, знаешь, у нас теперь этот кредит за квартиру висит, — небрежно сообщила Люба. Она не очень точно знала, что такое «кредит», и почему он висит и на чём, но мама всегда мрачнела, когда произносила эту фразу. И звучало это, по Любиному мнению, очень внушительно. — А ещё папа будет машину ремонтировать. Это тоже, наверное, дорого.

И она рассказала Нюсе про машину во дворе, про сигнализацию, про фары и про соседа-алкоголика.

— Мда... — Нюся решительно нахмурилась. — С соседом надо что-то делать. Давай, что ли, в гости к нему заглянем?

— Ой... не знаю. Мама вообще-то не разрешила бы, наверное...

Сказать по правде, Люба чуточку испугалась. Совсем немного.

Во-первых, с соседом она была незнакома. Мама всегда предупреждала, чтобы она не знакомилась с незнакомыми людьми. Это слегка удивляло, потому что со знакомыми людьми знакомиться уже как-то глупо. Но маме Люба всё-таки доверяла.

А во-вторых, она знала, что алкоголики — это такие специальные люди, которые всё время со всеми дерутся. Некоторые из них, правда, ещё тихонько лежат и спят, причем обычно в самых неожиданных местах. Но к какому из этих двух видов алкоголиков относился сосед с шестого этажа, она не имела ни малейшего представления.

— Да ладно тебе! — небрежно махнула тощей лапкой Нюся. — Всякого соседа ещё бояться! Мама об этом даже не узнает. А если и узнает, то всё равно не поверит. Ну? Идем!

И вдруг Любе стало как-то разом совершенно не страшно, а скорее даже наоборот — весело и здорово. Она почувствовала себя невероятно смелой. И она решительно взяла Нюсю за руку и шагнула в стену вместе с ней.

Вообще-то пробираться в стене — занятие не из самых приятных. Представьте, например, что продираетесь через высокий-высокий — выше своего роста — снежный сугроб. Идти трудно, вокруг ничего не видно... Зато потом можно всех удивить, выскочив как будто из ниоткуда. А уж если ты выскакиваешь прямо из стены…

Но спускаться вниз в стене оказалось ещё и непросто.

— Ну смотри, вот — ноги ставишь «по-балетному», — показывала Нюся снисходительно, — потом приседаешь, как лягушка, и спускаешься, как будто по лестнице. Вот неумеха!

Люба старательно ставила ноги «по-балетному» и приседала «по-лягушачьи», но всё равно периодически едва не выпадала из стены. Нюся вовремя каждый раз её подхватывала, но ругалась при этом страшно.

— Нет, ну ты вообще соображаешь, что делаешь? — возмущалась она. — А вдруг в этой квартире кто-нибудь есть? Представь, смотрит там кто-нибудь на стену, а из стены твоя коленка торчит!

— Я стараюсь! — пыхтела Люба, действительно очень старательно выворачивая ноги. — А далеко ещё?

Один раз она даже высунула голову из стены и мельком увидела чужую гостиную на седьмом этаже: расставленные у стен уютные кресла, большой черный рояль и фотографии на стенах. Но Нюся не дала ей рассмотреть что-то ещё — она тащила Любу за руку, и приходилось, быстро-быстро перебирая ногами, спускаться дальше. На два этажа вниз и ещё на одну квартиру направо.

***

Квартира на шестом этаже выглядела странно.

— Ух ты! — невольно восхитилась Люба. — Он тут что, совсем-совсем никогда не убирается?

Честно говоря, Люба и сама-то была не великой любительницей уборки. Время от времени мама, заходя в её комнату, начинала громко сокрушаться, что дочка растет форменной грязнулей. Тогда Люба неохотно собирала игрушки с пола и раскладывала их на полке, а потом приходила мама с тряпкой и вытирала повсюду пыль. Правда, зачем нужно это делать, оставалось загадкой, ведь вскоре всё равно всё возвращалось на свои места — пыль оседала на полках и подоконнике, а игрушки как-то сами собой перемещались на пол. Люба считала, что просто у всего есть свое место, на которое оно, это всё, обязательно возвращается. Даже у пыли.

Однако то, что творилось у соседа снизу, просто-таки поражало воображение.

Обои на стенах кое-где висели клочьями.

Всё вокруг покрывал толстый слой пыли и грязи, а на полу валялись яичная скорлупа и какие-то обертки, кое-где на линолеуме виднелись прожженные пятна. На спинках стульев небрежно висела одежда. Воздух был очень затхлым.

— Жалко, мама этого не видит, — выдохнула Люба. — Она думает, у меня в комнате бардак.

— Да-а-а-а-а, — протянула Нюся. — Понятно, почему у него никто из наших не живёт.

— Из наших? — удивилась Люба.

— Да не из ваших, балда, а наших. Из квартирных то есть, — Нюся посмотрела на недоумевающее Любино лицо, вздохнула и решила всё-таки пояснить. — Ну, про домовых-то ты слышала, небось? Ну вот. А мы — КВАРТИРНЫЕ. Домовые — они в старых домах жили, некоторые и сейчас ещё живут. Мы обычно рождаемся вместе с домом. Поэтому в нашем доме почти все квартирные одного возраста.

— А почему «почти»? — с любопытством спросила Люба. — А квартирные в каждой квартире живут? А я думала, домовые — это старички такие, вроде маленьких человечков…

— Вот балда. Говорю же — не в каждой. Из некоторых квартир уходят. Или вообще не появляются. Вот как здесь, например. А почти — потому что некоторые переезжают вместе с хозяевами. Вот в квартире прямо над нашей, например, — там Соколовский-Квартирный живёт, так он вообще раньше домовым был, — в голосе Нюси послышались уважительные нотки. — Он старый-престарый! Он говорит, что раньше у Соколовских большущий такой дом был, и он за ним присматривал. Жил в кухне за печкой. Говорит, там был свой двор, и конюшни, и целая куча слуг, и много чего ещё всякого. Ещё у прадедушки нынешнего Соколовского. Аж при царе.

— Горохе? — уточнила Люба. Мама часто так говорила, когда хотела сказать, что что-то было очень давно: «при царе Горохе».

— Не, — мотнула головой Нюся. — При батюшке.

— Почему батюшке? — не поняла Люба.

— Ну откуда я знаю? Соколовский-Квартирный так говорит: при царе-батюшке.

— Ой! — вспомнила Люба, — а над нами — ты же говорила, там девица живёт, которая бумажки рвать любит…

— Ну да, живёт, — кивнула Нюся. — Она же Соколовских дочка и есть, Оксанка. А вообще-то нам с тобой тут болтать некогда. Того и гляди, хозяин придёт. А нам ещё убраться тут надо.

— То есть как это — убраться? — Люба так удивилась, что даже села на диван, случившийся рядом. Впрочем, тут же вскочила с него, потому что пребольно укололась о валявшуюся на нем рыбную косточку.

— Обыкновенно убраться, — буднично сказала Нюся, оглядываясь вокруг в поисках веника и совка. — Во-первых, должны же мы из этого неряхи приличного человека сделать? А во-вторых, не могу я в такой обстановке разговаривать. Мы, домовые и квартирные, всякого мусора и беспорядка на дух не переносим. У нас от него характер портится.

— А как же ты в моей комнате живешь тогда? — ужаснулась Люба, вспомнив свою комнату. — Мама говорит, у меня вечно беспорядок.

— Вот так и живу! — сварливо ответила Нюся, но потом, смягчившись, снисходительно добавила: — Ну, вообще-то у тебя ещё ничего. Понимаешь, в детских — можно, когда игрушки, — тут она замешкалась. — Ну не могу я объяснить! — рассердилась она неожиданно. — Природа у нас такая. Когда в доме люди хозяйственные, и ещё когда семья хорошая, и когда любят друг друга — нам тогда хорошо. А вот в таких вот квартирах, вот как в этой, — плохо.

— Поня-я-я-ятно, — протянула Люба, так ничего и не поняв. Но про себя решила всё-таки прибирать в своей комнате почаще, чтобы у Нюси характер ещё больше не испортился.

Нюся тем временем уже откопала где-то растрепанный веник и принялась им размахивать в воздухе.

— Ну, чего ты стоишь? Давай одежду складывай в стопочки. И пакеты из кухни неси, будем мусор собирать. И найди там тряпку. И обязательно протри подоконник. Ну куда ты пошла? А посуду на кухню захватить?! И посмотри заодно, есть там какое-нибудь ведро вообще?

Оказалось, что Люба умеет удивительно хорошо и чисто прибираться — под Нюсиным руководством всё получалось очень быстро, хоть и слегка бестолково. Люба хваталась то за веник, то за тряпку, то за посуду, и спустя полчаса оказалось, что квартира просто-таки сияет чистотой. Подружки раздвинули пыльные шторы и распахнули окна. Стало немного прохладно, зато очень светло и солнечно.

Сама квартира, кстати, выглядела слегка удивлённой — она и не помнила к себе такого внимания.

За всеми хлопотами Люба и Нюся и не услышали, как хлопнула входная дверь и вошёл хозяин квартиры. Просто в какой-то момент Люба обернулась — и увидела, что он стоит на пороге комнаты.

Сосед-алкоголик, о котором утром говорили мама с папой, оказался совсем ещё не старым — кажется, едва ли старше Любиных родителей. Был он небрит и всклокочен, на нём были мятые брюки и несвежая криво заправленная рубашка. И ещё у него были очень-очень большие и полные ужаса глаза. Они всё увеличивались в размерах и грозили вот-вот выскочить из орбит. Одной дрожащей рукой сосед держался за сердце, другую вытянул почему-то перед собой. Губы его тряслись, он явно пытался что-то сказать, но из его горла вырывался лишь невнятный хрип.

— Здравствуйте! — сказала Люба, отложив тряпку и вежливо, как учила мама, улыбнувшись. — Мы тут у вас прибрались немножко, — она ненадолго замолчала, наблюдая, как сосед медленно оседает на гору мусора у двери. — Вы не возражаете?

— ЫЫЫЫЫ! — сосед открывал и закрывал рот. Из его безвольно опущенной руки выпал полиэтиленовый пакет, в котором что-то стеклянно звякнуло.

— А вообще-то вы этого не заслужили, — продолжала Люба.

— В-в-вы к-к-кто? — смог, наконец, выдавить сосед.

— Ой! Вы извините, мы же не знакомы. Я — Люба! А это вот — Нюся! — Нюся в этот момент нервно дёрнула хвостом, — А вас как зовут?

— Т-толик, — сосед, часто-часто моргая, переводил глаза с Любы на Нюсю, причем складывалось впечатление, что последнюю он то видит, то не видит.

— А мы к вам, Толик, разбираться пришли, — важно продолжила Люба. — Вот скажите — вы зачем моему папе фары разбили?

— Я-я-я… я же не знал… вы п-простите… — забормотал сосед, зачем-то суетливо приглаживая волосы, торчавшие у него на голове неопрятным ёжиком.

— Ну успокойтесь вы, в конце концов. На диван, что ли, сядьте? Хотите, я вам водички принесу? — Не дожидаясь ответа, Люба прошла на кухню, по пути довольно бесцеремонно переступив через вытянутые в проходе ноги хозяина, налила воды из-под крана в чисто вымытый стакан, вернулась и протянула его несчастному Толику.

Тот молча взял стакан, отхлебнул из него, а оставшуюся воду вылил почему-то себе на макушку. Люба мысленно содрогнулась: довольно прохладная осень была в самом начале, отопление ещё не включили, а потому лить на себя холодную воду показалось ей довольно жестоким и бессмысленным занятием.

А потом Толик заговорил неожиданно нормальным голосом:

— Нет, ну это надо же, а? Чтоб до зелёных чертей! И главное, при чем тут маленькие девочки?..

— Маленькие девочки тут при том, что нечего чужое имущество портить, — назидательно сообщила Нюся.

Толик вздрогнул, глянул на Нюсю, но обратился к Любе, почему-то как к взрослой, на «вы»:

— Вы знаете, — доверительно сказал он, — вы знаете, я, пожалуй, больше не буду пить. Никогда не буду. И фары бить не буду тоже. Вот я теперь уже прямо непьющий человек.

— Вот и правильно, — с облегчением сказала Люба.

***

Толик Мухин — такая была у соседа с шестого этажа совсем нестрашная фамилия — был прирожденным борцом за справедливость. И от этого постоянно в жизни страдал.

Всюду, где видел какую-нибудь несправедливость, Толик рьяно кидался в бой. Когда-то, несколько лет назад, он состоял разом в десятке общественных организаций, боровшихся за права того-то и сего-то, ходил с маршами на демонстрации и организовывал акции протеста против всего подряд.

У него была тогда неплохая работа, был он женат и даже растил дочку Машу. У неё был курносый веснушчатый нос и весёлые ямочки на щеках. Толик запомнил, как забавно она шепелявила, когда у неё выпали молочные зубы, и как долго она не могла примириться с наличием буквы «р» в алфавите. В шесть лет Маша увлечённо занималась фигурным катанием и, как говорил её тренер, «подавала большие надежды».

Но однажды на работе случилось так, что его начальник совершенно несправедливо, по мнению Толика, уволил сразу нескольких сотрудников. Сам Толик в их число не попал, но он тут же высказал начальнику всё, что о нём думает. И уволился сам. «В знак протеста», — как охотно объяснял всем.

А потом, уже дома, он страшно поругался с женой. «Ты совершенно о нас не думаешь! Как мы будем теперь жить!» — рыдала она. «Но у меня есть принципы, — возражал Толик, — я не мог иначе!».

Вот так, слово за слово, они и разругались навсегда, разменяли квартиру, и бывшая жена даже запретила Толику видеться с дочерью.

Теперь Маше было 11 лет, и она выступала на соревнованиях за юниорскую сборную области по фигурному катанию. Но об этом наш Толик уже не знал. Он запомнил её шестилетней курносой девочкой с коньками под мышкой.

Было так странно начинать жить заново — на новом месте, разом без семьи и без работы, — что Толик запил.

Теперь он работал грузчиком, и за справедливость боролся лишь в очереди к ларьку. Ну или когда у соседа среди ночи срабатывала сигнализация во дворе.

***

— Понимаете, — вздохнул теперь уже бывший алкоголик Анатолий, — тут в соседней квартире недавно ребёнок родился. А мне через стенку всё слышно. Он и так по ночам, бывает, орёт… а когда эта сирена завыла — так он вообще потом полночи успокоиться не мог. И я не спал. Это же ужас, что такое. Тут, видите ли, стены картонные…

— Не может быть, — недоверчиво сказала Люба. — В картонной мы бы с Нюсей не поместились.

— Ну, это так говорится — картонные, — со знанием дела пояснила Нюся. — В смысле — тонкие. Всё слышно через них.

Толик ошалело переводил взгляд с Любы на Нюсю, очевидно ничего не понимая, но потом, откашлявшись, всё же продолжил:

— Так вот вы скажите вашему батюшке…

— Царю? — уточнила Люба.

— Почему царю? — удивился сосед, совершенно уже сбитый с толку.

— Ну вы же сказали — батюшке! — терпеливо объяснила Люба. — А Соколовский-Квартирный говорит — при царе-батюшке.

— Ваш батюшка — царь? — Толик затряс головой, на его лице была написана полная безнадежность.

— Нет, это вы говорите, царь! — Люба поражалась бестолковости соседа. — А я говорю — Соколовский-Квартирный! Домовой!

— Батюшка — домовой?!

— Да нет же! Квартирный!

Толик посмотрел на Любу долгим печальным взглядом, вздохнул и вдруг заплакал, опустив на руки давно не стриженую и нечесаную голову.

— Пойдем, — Нюся потянула Любу за рукав. — От него больше ничего не добьешься.

***

— Пап! — сказала Люба вечером за ужином, размазывая кашу по тарелке и искоса поглядывая на родителей. — А знаешь: на шестом этаже в одной семье ребёночек родился. Он по ночам, бывает, плачет.

— Правда? — рассеянно спросил папа, разворачивая газету.

— Правда-правда, — Люба заговорила увереннее. — И у них окна прямо во двор. А когда сирена воет, он тогда вообще не спит и всё время плачет. И мама его не спит, и все соседи не спят, потому что стены картонные. То есть это так говорится — картонные. Значит — тонкие. Всё слышно через них.

Папа удивленно посмотрел на Любу, а потом виновато снова опустил глаза в газету.

— Вот видишь, — с упреком сказала мама. — Я же говорила.

— А я уже…

В этот момент раздался звонок в дверь, папа торопливо вскочил, сунув газету под мышку, и пошёл открывать.

Почти сразу Люба и мама услышали приятный, хорошо поставленный мужской голос из прихожей.

— Добрый вечер! Позвольте представиться: Анатолий. Мухин. С шестого этажа, — обладатель голоса явно стеснялся и говорил короткими, отрывистыми фразами. — Я к вам, собственно, извиниться. Вот этот неприятный случай с вашими фарами — этого больше не повторится. Я готов оплатить ремонт…

Люба выглянула в прихожую. В дверях и в самом деле стоял Толик с шестого этажа, хотя узнать его теперь было не так-то просто. Это был совсем не тот Толик, что днем: он оказался чисто выбрит, аккуратно причесан и абсолютно трезв. На нем была свежая рубашка и тщательно, хоть и довольно неловко, отутюженные брюки — видно было, что Толик очень старался, но сделать на брюках утюгом одинаковые ровные стрелки оказалось выше его сил.

— Нет, ну что вы, в самом деле, — отнекивался Любин папа, забыв о своих утренних угрозах. — Не надо никаких денег! — одной рукой папа нервно мял газету, другой вытирал пот со лба. — Это вы должны извинить меня! Я был неправ и совершенно свою вину признаю. Но я уже договорился обо всем. С завтрашнего дня арендую гараж. Так что машины больше под окнами не будет.

— Но ваши фары… — тут Толик заметил Любу, вышедшую из кухни, сильно побледнел и забегал глазами. — Ну, я, то есть, пожалуй, пойду, — он слегка заикался и теребил рукой волосы. — Если, вы, ваше величество, не возражаете, я… вы извините…— всё это он бормотал, уже пятясь в направлении лифта.

Папа постоял ещё некоторое время в дверях, задумчиво глядя на лестничную площадку и комкая в руках газету.

— Странно… — немного недоуменно сказал он. — Такой на вид приличный человек. Он точно алкоголик?

— Уже нет, — сообщила Люба, улыбаясь от уха до уха. — Мам, а правда, папа у нас — молодец?

— Конечно, правда, — ответила мама и чмокнула дочь в макушку. — А я завтра напеку пирожков с капустой и схожу, извинюсь перед той семьей, что с ребёнком. Наверняка их маме готовить некогда. Вот и познакомимся с соседями заодно.

— Познакомь меня с другими квартирными, — попросила однажды Люба.

— Ну с кем тебя познакомить? — Нюся была очень занята: мама Любы купила первых, ещё чуть зеленоватых мандаринов, и Нюсе удалось стянуть несколько штук. Теперь она увлечённо поедала добычу, разбрасывая кожуру и жмурясь от кисло-сладкого сока.

— Ну, не знаю…— деланно-равнодушно протянула Люба. — Вот про Соколовского-Квартирного ты мне рассказывала. И про Тешу Закроватного. Познакомь, а?

— Ладно, — Нюся, причмокнув, отправила в рот последнюю мандаринную дольку. Люба проводила дольку тяжелым взглядом. Она точно знала, что за пропавшие мандарины достанется ей. — Если хочешь, можем и в гости сходить. Пошли к Соколовскому!

Взявшись за руки, Люба и Нюся вошли в стену и начали подниматься. Люба пробиралась в стене уже почти привычно — не так ловко, как юркая Нюся, но, по Нюсиному же выражению, «не так уж плохо для неуклюжего бесхвостого создания».

Прямо над Любиной комнатой располагалась комната Оксаны Соколовской. Здесь всё было чисто прибрано, но на кровати валялись как попало брошенные платья и блузки. Похоже было, что хозяйка в спешке выбирала и примеряла наряды, а потом бросила отвергнутые, не удосужившись прибрать их в шкаф.

— Поня-а-а-а-тно, — протянула Нюся, мельком взглянув на разбросанную одежду. — У Оксанки опять новая любовь.

***

Оксане Соколовской было под тридцать лет, и она очень хотела замуж. Беда была, видимо, в том, что она всё время выбирала «кого-то не того». Так, по крайней мере, считали её родители.

Она работала в библиотечном отделе художественной литературы, и обычно ходила на работу в серых юбках или застиранных джинсах и растянутых свитерах. Ещё она носила очки с толстыми стёклами в широкой оправе и стягивала волосы в тугой пучок на затылке.

Но примерно раз в два-три месяца Оксана раз и навсегда влюблялась. Она влюблялась очень легко: стоило только появиться в библиотеке новому посетителю более или менее интересной наружности и улыбнуться бесцветной библиотекарше, подписывая формуляр, — и суровое библиотекарское сердце таяло, как последний весенний лед на жарком майском солнце. «Это Он!» — сразу догадывалась Оксана.

Всякий раз она влюблялась без оглядки, забывая обо всём на свете. И сразу начинала строить планы на совместную жизнь, выбирая обои в будущей гостиной и придумывая имена будущим детям.

В моменты влюблённости Оксана совершенно преображалась. Она начинала долго наряжаться перед выходом на работу, в конце концов неизменно выбирая Желтое или Малиновое Платье (или, если летом, — Белый Сарафан). Тщательно подводила глаза и губы, укладывала волосы в немыслимой красоты причёску и обязательно надевала колье с крупными бусинами из белого коралла. Коралловые бусы были непременным атрибутом Оксаниной влюбленности. Они были её хорошей приметой. Эта примета ещё не разу не срабатывала, но Оксана об этом всегда забывала. Влюбляясь, она начинала сиять, в глазах появлялся блеск, на губах играла улыбка, — и прохожие оборачивались ей вслед, а посетители библиотеки забывали, зачем пришли.

А дальше бывало по-разному.

Случалось, предмет Оксаниных воздыханий так и не понимал до последнего, что все эти коралловые бусы — ради него. Он приходил иногда в библиотеку, брал какие-то книги и вежливо улыбался миловидной девушке за столом выдачи. Но Оксана-то знала точно, что улыбается её избранник не просто так, а со значением. Из формуляра она выясняла, как его зовут, и мысленно вела с любимым долгие разговоры, полные далеко идущих планов. Постепенно она и сама забывала, что все эти беседы она сама выдумала — от начала и до конца.

— Он читал мне Бодлера! — вдохновенно рассказывала она родителям за ужином. — А ещё сегодня он взял Кафку. Знаете, у нас столько общих интересов!

Примерно через месяц таких «отношений» Оксана понимала, что всё зашло слишком далеко и что пора бы уж определяться с датой свадьбы. Какое-то время она молча ждала предложения от избранника. Потом начинала сердиться. А потом, в один прекрасный день, высказывала ничего не подозревающему посетителю библиотеки все, что накипело… Больше тот не появлялся в библиотеке никогда.

А бывало и иначе: замеченный Оксаной посетитель сам обращал внимание на симпатичную библиотекаршу. Бывало, он с ней заговаривал и перекидывался время от времени парой фраз. Два или три раза случалось даже так, что объект воздыханий предлагал Оксане вместе поужинать.

Но через месяц всё равно происходило то же самое: Оксана, уставшая ждать от судьбы милости, а от любимого — предложения руки и сердца, делала предложение сама — напористо и резко, и заодно высказывала всё, что думает о столь нерешительных мужчинах.

И тут-то выяснялось, что он, например, женат. Или просто не готов к таким серьезным отношениям. Или ему срочно, вот прямо сейчас, нужно уехать. В другой город и навсегда.

— Мерзавец! — рыдала потом Оксана уже дома и, за неимением любовных писем, страстно рвала его формуляры, специально для этой цели принесённые из библиотеки. — Верлена он читал! После всего, что между нами было!

— Ну, Оксаночка, — утешали её родители, — ты ведь у нас такая красавица. И такая молодая еще. Ты ещё влюбишься, выйдешь замуж…

— Нет! Никогда! Никогда больше я не полюблю мужчину! — решительно объявляла Оксана, вновь затягивала волосы на затылке в привычный узел, влезала в удобный растянутый свитер и с этого дня опять ходила на работу с таким видом, будто весь мир её смертельно обидел.

А через месяц-другой в библиотеке появлялся новый симпатичный посетитель, и Оксана разом забывала все былые удары судьбы и любовные раны.

***

Всего этого Люба, конечно, не знала.

Нюся объяснила ей кратко:

— Ну, у Оксанки когда новая любовь, она тогда надевает бусы и красивая делается. А потом снимает бусы, рыдает и бумажки рвёт. Ну её, в общем, эту Оксанку. Соколовский-Квартирный в соседней комнате живёт.

В соседней комнате стены были заставлены стеллажами с книгами. Окно было задернуто тяжёлыми тёмными шторами, так что дневной свет сюда почти не проникал. На полу лежал толстый мягкий ковер шоколадного цвета. Мебели здесь было совсем немного: пара уютных кресел да старинный маленький письменный стол («конторка», — пояснила Нюся), на котором очень странно смотрелся раскрытый ноутбук. Ещё одним пришельцем из другого мира казался вертящийся мягкий офисный стул перед конторкой.

— Эй! Соколовский-Квартирный! — громко позвала Нюся. — Мы в гости к тебе!

— Тут я, тут, — проворчал Соколовский-Квартирный, появляясь будто из ниоткуда.

Он выглядел именно так, как Люба всегда представляла себе домовых: крохотного роста мохнатый старичок, деловитый даже на вид. У него была длинная окладистая седая борода, которую он время от времени любовно оглаживал, морщинистое лицо, карие глаза и лохматые седые брови. Надо лбом Соколовского-Квартирного блестели залысины, а на висках волосы топорщились в разные стороны. Одет он был в короткие коричневые брюки и длинную меховую фуфайку. При этом его ноги — обычные человеческие ноги, разве что с чуть длинноватыми пальцами — были, как и у Нюси, босыми.

— Нечего так кричать. Пошли под стол.

***

Соколовского-Квартирного никто никогда не звал просто по имени. Да он, собственно, и забыл уже, было ли оно у него когда-нибудь — имя.

Всё дело в том, что домовые и квартирные живут до тех пор, пока стоит их дом. Стоит триста лет — живут триста. Если люди, уезжая, позовут домового с собой, то он переезжает на новое место жительства и продолжает хозяйничать уже там. Опять же — пока дом не рухнет. Если снова не позовут.

Соколовский-Квартирный родился очень-очень давно, когда был построен большой барский дом в родовом поместье Соколовских. Многоквартирных домов тогда, пожалуй, ещё и на свете-то не было. Он жил на кухне, за печью, как и полагается домовому. В те времена окрестные домовята из крестьянских изб звали его почтительно — Старший Хозяин. Он присматривал за кухарками, за бесчисленной дворней, нянчил детей, заплетал гривы породистым коням в барской конюшне — и всё это, конечно, совершенно незаметно для живущих в усадьбе людей. Поместье было справное, сытое, всем в нем жилось неплохо, и Старший Хозяин жил себе привольно.

А потом однажды случилось что-то странное. Стало разом шумно и страшно. Люди уезжали из родового имения в спешке, прихватив с собой вполне случайные вещи: оставив в старой усадьбе половину фамильных драгоценностей, почему-то сложили в развинченную коляску старый зонт, пару стульев, маленькую конторку резного дуба и куклу с льняными волосами. Из челяди барин с супругой с собой забрали старшую кухарку да нянечку — за двумя малышами-барчатами присматривать. Старуха кухарка, прежде чем сесть на закорки коляски, лихорадочно металась по кухне в поисках пяти рублей, заначенных «на чёрный день» в глиняном горшочке, да так и не нашла. А перед уходом, обернувшись, сверкнула вдруг глазами весело и лихо, да и выкрикнула в потолок куда-то заветное: «Хозяин! А поехали с нами!»

И Старший Хозяин поехал.

Было ему трудно, и было ему страшно. Несколько следующих лет он старался не вспоминать вовсе. А потом вроде бы всё утряслось как-то потихоньку. Только вот барин Соколовский от всех волнений и потрясений однажды взял да и помер. Барыня тогда пожала плечами и сказала: «А мне потрясаться некогда. У меня дети растут!» — и устроилась судомойкой в заводскую столовую. Где-то во всей этой суматохе потерялась сначала нянечка, потом от тифа умерла верная кухарка...

Старшему Хозяину непросто было прижиться в советской коммунальной квартире. По старой запечной привычке он попытался было поселиться под примусом в общей кухне, да быстро обнаружил, что там малого народца уже полным-полно собралось. Каждый второй из жильцов огромной коммуналки,  тянувшейся во весь этаж, привез с собой своего домового. Вот и жались они на кухне — очень несчастные, лохматые, в свалявшейся шерсти, все как один со слезящимися от газа глазами и вечным насморком. В коммуналке водились в изобилии клопы и тараканы, оттого домовые ещё больше усыхали и чихали аллергически.

«Птьфу!», — сказал бывший Старший Хозяин и ушел жить в комнату Соколовских, под чудом уцелевшую во всех передрягах конторку резного дуба… А на вопросы зачуханных местных домовых представлялся просто: «Соколовский. Ныне квартирный». Так и стал Старший Хозяин Соколовским-Квартирным.

А дубовая конторка и сейчас ещё стояла в кабинете старшего Соколовского — уже правнука того, что бежал когда-то из родовой усадьбы. Старый домовой мог бы рассказать ему о двойной задней стенке третьего выдвижного ящика письменного стола, но векселя, хранившиеся там, давным-давно потеряли силу, да и Соколовский-Квартирный слишком хорошо знал, что полагается, а что не полагается хорошему домовому.

Годы прошли с тех пор, и не одну квартиру сменила семья Соколовских. Но всякий раз при переезде находился кто-то, кто — иногда в шутку, а иногда всерьез — говорил: «Хозяин, поехали с нами!».

Нынешние Соколовские об истории своей семьи мало что знали, поскольку барыня-судомойка подросшим детям ничего о барском прошлом не рассказывала, чтоб не проболтались, а потому росли они обычными советскими пионерами.

А Соколовский-Квартирный по-прежнему жил под той самой конторкой…

Глава семьи с супругой жили мирно, ругались редко, и квартирному жилось хорошо, разве что несколько скучновато. Всего и развлечения было — Оксанины влюблённости наблюдать, но они были столь однообразны, что Соколовский-Квартирный к ним привык, как к смене времен года. 

А заходившую иногда Нюсю он любил, как непоседливую внучку.

***

Гостьям Соколовский-Квартирный обрадовался, хоть и виду особенно не показывал, и ворчал непрерывно. Для них старый домовой сварил на кухонной плите в маленькой турке удивительной вкусноты горячий шоколад. Он принес его вместе с чашками под стол в кабинете — здесь ему было уютнее всего. Потом он долго развлекал их рассказами из длинной истории семьи Соколовских. А через некоторое время все трое услышали звук открываемой в прихожей двери, и стало ясно, что девочкам пора уходить — пришел кто-то из хозяев квартиры. Все трое прошмыгнули сквозь стену в Оксанину комнату и едва успели спрятаться, юркнув под кровать, — оказалось, пришла именно Оксана.

Первое, что она сделала, войдя в комнату — швырнула куда-то в угол коралловые бусы. Потом посмотрела на себя в зеркало и разрыдалась. По её щекам заструились жирные черные полосы, нос покраснел и распух.

— Никогда больше! — давилась она слезами. — Ни-ког-да!

— Ну, ясно, — прошептал Соколовский-Квартирный. — Значит, уже.

Все трое сидели под кроватью, стараясь не шевелиться. Прямо рядом с ними валялось коралловое колье с крупными белыми бусинами. Нюся смотрела на него хищными глазами.

— Даже не думай, — прошептал Соколовский-Квартирный.

— Ну Соколовский-Квартирный, ну ми-и-и-и-ленький… — заскулила Нюся.

— Вы о чём это? — шепотом же вмешалась Люба.

— Тссс! — шикнул на неё старик-домовой. — Услышит!

— Ничего она не услышит, — возразила Нюся. — Она сейчас так рыдает, что можно по комнате колесом ходить…

— Не вздумай! — строго повторил старый квартирный.

— Что я, дурочка, что ли? Понимаешь, — объяснила она Любе, — я эти бусы ну так хочу, так хочу… Давно уже хочу. Видишь, вот она сейчас их сняла и сразу некрасивая стала? А когда надевает — такая красивая… А я тоже хочу быть красивой! Поэтому бусы хочу.

— То есть как это — хочешь? — изумилась Люба. — Это же получается — украсть?

— Да ну тебя вовсе, — нетерпеливо отмахнулась Нюся. — Сама ты — украсть. Ничего не знаешь. У нас, у домовых и квартирных, Правила есть. У людей свои Правила, а у нас — свои. Нам в своём доме всё что хочешь можно брать. И никакая это не кража. Нам можно. Только если потом оказывается, что человеку эта вещь нужна, — ну, то есть если он искать её начинает, — тогда мы вернуть обязаны и положить на самом видном месте. А если не ищут вещь — значит, и не нужна она была, и тогда она у домового остается.

— А-а-а… так вот в чём дело, — сообразила Люба. — Я же говорила — ведь всегда всё находится вот там, где раз двадцать смотрела!

— Ну да. Мы честные. Мы всё возвращаем. Кроме носков, конечно.

— Почему носков? — удивилась Люба.

— Ну вот так полагается. Носки нам можно не возвращать, даже если их ищут. Но брать их можно только по одному. Сама, небось, слышала, как мама ругается, что все носки после стирки непарные? То-то. Все домовые коллекционируют носки.

— Но вы же их не носите!

— Ну и что? Люди тоже не носят почтовые марки, или там статуэтки слоников…

— А тогда в чем дело? Если вам всё можно брать, так и возьми уже эти бусы. Всё равно она их бросила.

— Нет, — пояснила Нюся. — Брать можно только в своем доме… или квартире. И бусы Соколовской может взять только Соколовский-Квартирный. А он, видишь, жадничает… — она сделала ударение на последнем слове, чтобы Соколовский-Квартирный её хорошо расслышал.

— Ничего я не жадничаю, — буркнул домовик. — А только я знаю, что она их всё равно завтра же искать начнет. А может, уже и сегодня.

— Ну, миленький, ну, пожалуйста, а вдруг не начнет?.. Ну пожа-а-а-луйста…

— Эх, — вздохнул Соколовский-Квартирный. — Старый я уже, с девицами спорить. Чёрт с тобой.

С этими словами он подобрал бусы и протянул их Нюсе. Та, порозовев от радости, вцепилась в бусы мертвой хваткой, чмокнула Соколовского-Квартирного в сморщенную щеку и быстро-быстро юркнула в стену — Люба едва успела схватить её за руку.

— Я теперь — я теперь — ух, какая красивая буду!!! — радовалась Нюся, быстро-быстро спускаясь в квартиру Зайченковых.

— А откуда ты знаешь, что это она от них красивеет? — спрашивала запыхавшаяся Люба.

— Ну а от чего? Платья она разные надевает, я специально смотрела. Только бусы всегда одни.

В Любиной комнате квартирная первым делом подлетела к маленькому зеркальцу и принялась перед ним примерять бусы. От восторга она была сейчас ярко-оранжевой, и глаза её горели, хотя в комнате было светло.

— Пошли! — решительно сказала Нюся наконец. — Надо Теше Закроватному показаться.

— Ну пошли, — недоуменно пожала плечами Люба.

***

Теша Закроватный оказался существом крохотного роста и великой упитанности. А может, так казалось из-за его пушистости — Теша был весь покрыт длинным светло-фиолетовым мехом и походил на мохнатый шарик с небольшими толстенькими ручками и короткими ножками.

А хвост у Теши был в точности такой же, как у Нюси — длинный и с кисточкой на конце. Ещё у Теши были висячие уши, как у собаки таксы, и маленькие черные глазки-бусинки.

— Очень, очень рад, — сказал Теша, застенчиво трогая Любину руку.

— Красивая я? — требовательно спросила Нюся.

— Конечно, — ответил Теша без тени сомнения.

— Вот! Я же говорила! — Нюся торжествовала.

— Что тут такое? — раздался вдруг голос откуда-то сверху, и с кровати вниз свесилась лохматая мальчишечья голова.

Теша, Нюся и Люба, не сговариваясь, разом нырнули в стену.

— Уф! Едва успели! — шепотом сказал Теша. — Это мой мальчик, Миша. Как думаете, он нас не заметил?

— Не знаю, — неуверенно ответила Люба. — А что, ты ему не показываешься?

— Не-а. Нам вообще-то не положено. Это только Нюся у нас — революционерка. Ну, Нюся, понимаешь, она — смелая. И вообще, она… ну, это ж Нюся! — в голосе Теши послышалось восхищение.

— И красивая? — строго уточнила Нюся.

— Конечно.

— Вот!

***

Вечером, после того, как мама пожелала спокойной ночи и выключила свет в детской, Люба собиралась уже заснуть, когда услышала рыдания и приглушённые голоса из угла комнаты. Она вылезла из постели и заглянула за шкаф.

Нюся сидела на полу и рыдала себе в коленки.

— Не отда-а-а-а-а-м, — всхлипывала она. Над с ней стоял мрачный, как туча, Соколовский-Квартирный с неумолимо протянутой рукой.

— Что? — шепотом спросила Люба. — Уже ищет?

— Ещё как, — буркнул Соколовский-Квартирный. — Уже все углы облазила.

— Ну немно-о-о-о-о-о-жко ещё, — плакала Нюся.

— Ты не хуже меня знаешь Правила. Всё. Точка.

Нюся, не поднимая головы, содрала с себя бусы и протянула их старому домовому. Тот молча взял колье и с кряхтением исчез в стене.

— Нюсь! Ну чего ты! Ну ты ж знала, что так будет… — Люба не представляла, что ещё придумать, чтобы утешить подругу. — Нюсь! А хочешь, я пирожных принесу? Папа купил, я знаю. Ню-у-у-у-сь!

— Не хочу я никаких пирожных!

Тут за обоями послышалось какое-то шевеление, и Нюся с надеждой обернулась. Но из стены вылез не Соколовский-Квартирный с бусами, а Теша Закроватный. При виде него Нюся разрыдалась пуще прежнего.

— Чего вы тут шумите на ночь глядя? Нюся? Нюсь, ты чего это? — Теша выглядел недоуменным, и Любе пришлось рассказать ему о произошедшей трагедии.

— Ой… ну надо же, — сказал Теша. — Нюсь, да ты послушай. Нюсь. Понимаешь, ты — ты очень-очень красивая. Даже и без бус. И с бусами тоже — всё равно красивая. Потому что бусы тут вообще ни при чём. Такое моё мнение. Я думал, ты знаешь.

— Правда? — Нюся подняла голову.

— Правда-правда. Кстати, зелёная ты мне даже больше нравишься, чем оранжевая.

— Да-а-а? А с бусами — всё равно красивее-е-е-е-е…

— Тьфу ты! Понимаешь, это, может, всяким там Оксанкам бусы нужны. А ты красивей всех Оксанок в мире. Без всяких там бус. Вот! Такое моё мнение, — Теша застенчиво закашлял.

— Точно-точно? — Нюся подняла голову, немного подумала, а потом перестала плакать и разом позеленела. — Йо-хо! Люба! Ну чего ты, в самом деле, сидишь? Пирожные неси, говорю! Видишь — гости у нас!

«Как немного, в сущности, нам, женщинам, нужно для счастья, — размышляла Люба по дороге в кухню. — Такие мы непостоянные!»