Обед с призраком

Ладонь, зажимающая ручку ножа, онемела в бешеном, отточенном до автоматизма ритме. Каждое движение было выверено, микроскопично, ювелирно. Запястье ныло от постоянного напряжения, но я не могла остановиться. Не сейчас. Не когда от идеального бризуа этого трюфеля и безупречного кубика фуа-гра, нарезанного ровно в три миллиметра, зависела вся наша проклятая звезда Мишлен.

«Ле Канто» не просто боялся её лишиться. Он уже прощался с ней, как прощаются с дорогим, но безнадёжно больным родственником — с облегчением и тихой, ядовитой грустью. И мсье Жерар, наш шеф-тиран с лицом, как у ощипанного грифа, назначил меня, Светлану Воронцову, главным врачом, ответственным за предсмертные процедуры. Своего рода палачом с сотейником.

— Воронцова! — его шипящий, пропитанный луком и коньяком шёпот обжёг мне ухо. Он стоял так близко, что я чувствовала дрожь в его руках. — Если этот усатый мефистофель, критик из «Гастрономического обозрения», не увидит в тарелке гармонии вселенной, твою гармонию он увидит на помойке заведения «Быстро и Вкусно»! Понятно?

— Так точно, шеф, — пробормотала я, не отрывая глаз от работы.

Гармония вселенной. Да он просто объелся на вчерашнем ужине у конкурентов, и ему нужно не блюдо, а цистерна активированного угля и тишина.

Но я молчала. Я резала, взвешивала, сбрызгивала коньяком, выдержанным ровно столько, сколько правил Людовик Справедливый, и ни днём больше. Всё моё существо сузилось до размеров полированной гранитной столешницы, до аромата трюфеля, дорогого, как чья-то жизнь, и до звенящей, давящей тишины за тяжелой дубовой дверью, где сидел тот самый «мефистофель» и с умным видом ковырял вилкой в нашем обеде, выискивая изъяны.

Мой мир всегда был таким: тридцать сантиметров рабочего пространства, раскалённая конфорка и свирепый, всепоглощающий голод. Голод других людей. Голод на признание, на уникальность, на крошечную звёздочку в гиде, которая одним своим блеском оправдывала все эти бессонные ночи, сожжённые пальцы, сны, в которых ты переворачиваешь стейки, и забытые личные жизни.

Я сделала глубокий вдох. Выдох. Последний штрих — микро-цитронная эмульсия. Капля. Ещё капля… Идеально!

И в этот самый момент мир взорвался. Не метафорически. Абсолютно буквально. Ослепительная, белая, беззвучная вспышка, сожравшая все тени и краски на сверкающей кухне, ударила по глазам.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот, от которого задребезжали, затанцевали на крюках медные кастрюли — гордость «Ле Канто». Я инстинктивно, всем телом рванулась к своему блюду, к этому шедевру, на который положила душу, кусок сердца и все нервы, но под ногами вдруг не стало плитки. Не стало привычного, надёжного пола.

Я падала. Вокруг меня, в немом, замедленном кино, крутились обрывки моего старого мира: перекошенное ужасом и бешенством лицо мсье Жерара, летящая на меня кастрюля утиного конфи, клочья пара, взрыв искр от плиты… и тот самый, идеально нарезанный, чёрный, бархатный трюфель, уносившийся куда-то вверх, прочь от меня, в хаос.

А потом — удар. Тупой, тяжёлый, вышибающий из лёгких весь воздух со свистом. Тьма и тишина.

Пахло. Но это был не знакомый, родной запах дыма, дорогих трюфелей и свежей зелени. Пахло пылью, старым, сырым деревом и чем-то ещё… горьким, приторным, забытым. Как будто сто лет назад здесь жарили репчатый лук на пригорелом масле и навсегда забыли проветрить.

Я лежала на спине, уставившись в непонятный, низкий потолок с почерневшими от времени и копоти массивными балками. В ушах звенело, в висках стучало.

«Звезда… — промелькнула единственная связная, жалкая мысль. — Лишились мы её или нет? Из-за взрыва? Или он всё-таки попробовал?»

С невероятным трудом, будто всё тело было одним сплошным синяком, я поднялась на локти. Кухни «Ле Канто» не было. Не было стерильного блеска нержавейки, ни истеричных криков поварят, ни сводящего с ума запаха двадцати блюд, готовящихся одновременно. Не было и мсье Жерара.

Я сидела на холодном, грязном каменном полу посреди совершенно незнакомого, полутёмного помещения. У одной стены чернела зёвом огромная открытая печь, похожая на пасть какого-то доисторического чудовища. Деревянные полки, покосившиеся от времени, ломились от глиняных горшков, склянок с непонятным, мутным содержимым и пучков засушенных трав, похожих на веники для уборки. В воздухе висела та самая пыль веков, которая щекотала ноздри.

И тут мой взгляд упал на единственный «живой» объект в комнате.

Прямо передо мной, на том самом месте, где только что должен был находиться мой шедевр для критика, парил в воздухе… прозрачный мужчина. Вернее, его размытый, мерцающий контур. Он был одет в нелепый, расшитый потускневшими нитями камзол и напудренный парик, съехавший отчего-то набок. Его полупрозрачные руки были сложены на груди в позе величайшей скорби, а на бледном, эфемерном лице застыло выражение глубочайшей, вселенской, неподдельной тоски.

Он медленно повернул ко мне голову. Его взгляд был тяжёлым, влажным, полным чистейшего, дистиллированного разочарования — того, которое накапливается десятилетиями.

— Очередной претендент на мою кухню? — произнёс он голосом, в котором скрипели все двери в этом мире, плакали несмазанные петли и стонала старая древесина. — Напрасно трудились, сударыня. Моё искусство умерло. Как и я. Позвольте предложить вам жареного слайма в соусе из пиявок. Это блюдо как нельзя лучше отражает тщетность бытия и конечность всех устремлений.

Я медленно, очень медленно перевела взгляд с этой призрачной фигуры на окружающий меня хаос. Потом на свою руку, всё ещё сжатую в кулак от напряжения и ярости последних минут в «Ле Канто». Я разжала онемевшие пальцы.

В ладони, на самой линии жизни, лежал один-единственный, идеально нарезанный, иссиня-чёрный ломтик трюфеля. Вот же ж… блин.

Я продолжала сидеть на пыльном каменном полу, ощущая холодную шероховатость плиток под ладонями, и тупо переводила взгляд с полупрозрачного дяденьки в парике на идеальный ломтик трюфеля в моей руке. Мозг наотрез отказывался складывать эти две картинки в одну логичную мозаику. В висках стучала навязчивая, монотонная мантра: «Контузия. Сотрясение. Галлюцинация от переутомления. Точечная психическая атака конкурентов — Жерар же говорил, что те подлецы из «Ля Гренадьер» на всё способны. Сон. Просто кошмарный, до жути подробный, со всеми запахами и тактильными ощущениями сон».

Призрак — или моя галлюцинация — вздохнул так театрально глубоко, что пламена в закопченных светильниках на стенах заколебались, отбрасывая прыгающие тени на его прозрачное лицо.
— Немое оцепенение. Понимаю. Такова неизменная реакция смертных, столкнувшихся с гениальностью, которую их ограниченное восприятие не в состоянии постичь. Однако позвольте заметить — сидеть на полу негигиенично. И крайне неприлично для особы, пусть и столь… экстравагантно одетой.

Он небрежно махнул рукой — и из густой тени в углу, скрипя и подпрыгивая на неровностях пола, выкатилась… табуретка. Самая обычная, деревянная, трёхногая, до боли знакомый убогий ширпотреб. Такая же, какую мне в детстве, в оренбургской деревне, подставляла бабушка к раковине, чтобы я могла дотянуться до крана и помыть руки перед обедом. Она с тихим стуком упёрлась в моё бедро.

Боль от удара была вполне себе реальной, острой и очень знакомой. Это ощущение, этот знакомый укол в кость развеял последние сомнения — никакой это не сон. Я медленно подняла на него глаза, в которых, уверена, плескалась смесь из шока, ярости и полнейшей растерянности.

— Вы кто? — мой голос прозвучал хрипло, непривычно низко, будто кто-то другой говорил моими устами. — И где это, простите за вопрос, я нахожусь?

Призрак — а это определённо был призрак — выпрямился, приняв величественную позу, от которой его камзол, пусть и прозрачный, будто лучился незримым величием.

— Мастер Огюстен де Сент-Амур. Вечный шеф-повар и несомненный дух сей обители вкуса, известной как «Обед с призраком». А вы… — он прищурился, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по моей фигуре, — судя по одеянию, особа весьма эксцентричная. И явно, что радует меня, не местная. Здесь так не одеваются.

Я машинально посмотрела на себя. Моя некогда белоснежная, а ныне украшенная художественными подтёками соуса униформа от «Ле Канто». Профессиональные штаны-бананы с кучей карманов, в которых обычно лежали щипцы, термометр и парочка незаметно стащенных трюфелей. И любимые, до дыр заношенные кроксы, которые Жерар ненавидел лютой ненавистью, но на которые закрывал глаза, потому что я на них действительно стояла по двенадцать часов. Да уж. Эксцентричная — это мягко сказано. Я выглядела как беглая пациентка из клиники для уставших поваров.

В этот момент дверь, ведущая, видимо, в основное помещение таверны, с душераздирающим скрипом распахнулась, и в проёме возникла ещё одна фигура. Высокий, красивый мужчина, в засаленном до блеска фартуке, надетом поверх поношенной робы странного покроя. Его лицо украшал свежий синяк под глазом, а в руках он сжимал старую швабру так, как древний воин — копьё перед решающей битвой.

— Магистр Огюстен! Я слышал грохот! — его голос сорвался на фальцет от волнения. — На нас снова напали? Это алхимики-сан… — он замолк на полуслове, уставившись на меня, сидящую на полу у ног его магистра. Его глаза округлились, стали просто огромными на испуганном лице. Деревянная швабра дрогнула в его потных ладонях. — О нет. Они уже стали присылать женщин-инспекторов? Это жестоко даже для них!

— Успокойся, мальчик, — буркнул призрак с раздражением, явно недовольный вторжением. — Это не инспектор. Это… э-э-э… наша новая посудомойка. Судя по всему. Упала с чердака. Ищи себе голову.

Парень опустил швабру, не в силах скрыть изумления.

— С чердака? Но там же только летучие мыши, паутина и тот сундук с… — он запнулся, бросив взгляд на призрака.

— Неважно! — властно перебил его Огюстен. — Хватит болтать. Приведи себя в божеский вид и представься нашей… новой сотруднице. Быстро.

Парень сгрёб остатки своего достоинства, выпрямился во весь свой немалый рост и сделал неловкий, но старательный поклон.

— Феликс. Феликс Ростовский. Маг третьего круга… ну, почти что. Официант, уборщик, закупщик и… э-э-к… главный по защите от мелких бытовых происшествий. — Он горько усмехнулся, потирая синяк.

«Ростовский». Прозвище? Или тут такая фамилия? Маг третьего круга? Что это вообще значит? В голове каша. Я с трудом поднялась с пола, опираясь о ту самую злополучную табуретку. Мир поплыл перед глазами, но я сделала глубокий вдох, втягивая странный воздух этого места — пыль, старину, горечь и что-то ещё, неуловимо знакомое.

— Светлана, — выдавила я, чувствуя, как имя звучит чужеродно в этой обстановке. — Шеф-повар.

Призрак — маэстро Огюстен — фыркнул, и от этого в воздухе заплясали мелкие вихри пыли.

— Какая претенциозность для посудомойки. В моей кухне есть место лишь для одного шефа. И он перед вами!

Я наконец-то позволила себе осмотреться по-настоящему. Да, это была кухня. Бесспорно. Древняя, заброшенная, покрытая толстым, многослойным налётом жира, копоти и чего-то липкого, но кухня. На массивном деревянном столе лежали какие-то жутковатые корешки, в глиняной миске плескалось нечто, до жути напоминающее глазные яблоки, а на огромной, покрытой зарубками разделочной доске гордо красовался… синий, желеобразный блин, утыканный мелкими угрями. Тот самый пресловутый жареный слайм.

И тут меня вдруг затрясло. Не от страха или холода. От дикой, всепоглощающей, чистейшей ярости. Весь адреналин, весь страх, вся накопленная злость от этого проклятого дня, от критика, от унижений Жерара, от падения с кухни моей мечты в этот бредовый кошмар — всё это вырвалось наружу одним единственным, кристально ясным и простым побуждением.

Я резко шагнула к столу, схватила тот самый «шедевр» с угрями, ощутив противную, студенистую текстуру, и с размаху, вложив в бросок всю свою ярость, швырнула его в ближайшую каменную стену.

Хлюп.

Синяя масса с противным чавкающим звуком медленно сползла вниз, оставляя за собой маслянистый, блестящий след.

В наступившей гробовой тишине было слышно, как Феликс сглотнул.

Я повернулась к призраку. Мои руки мелко дрожали, но голос прозвучал низко, каким он бывал на моей кухне в самые жаркие моменты сервиса.

— Я не посудомойка. И не инспектор. Меня, кажется, куда-то не туда занесло чёрт знает как. Но пока я здесь, — я ткнула указательным пальцем прямо в его прозрачную грудную клетку, ощутив лишь ледяной холод, — Никто не будет подавать на тарелке эту… эту гадость! Понятно? Никто!

Огюстен де Сент-Амур отплыл на полметра назад, его эфемерный рот открылся от немого изумления. Феликс замер у стены, боясь пошевелиться, будто заворожённый.

— Как вы смеете! — просипел наконец призрак, и его голос зазвучал как скрежет ножа по стеклу. — Это блюдо ценил сам барон фон Умффен! Лично одобрил! Оно…

— Меня не интересует, какой там барон фон что-то там ценил! — перебила я его, повышая голос. — Меня интересует, где тут у вас, чёрт возьми, соль, мука и что-то, напоминающее нормальное мясо, а не глаза и угри! Потому что я голодна. А когда я голодна, — я сделала шаг вперёд, и призрак невольно отступил, — Я очень, ОЧЕНЬ зла.

Мой взводящийся от бешенства взгляд скользнул по кухне, выискивая хоть что-то знакомое, и упал на скромный холщовый мешочек в углу, из-под завязки которого выглядывала знакомая соломенная шелуха.

— Ага, — я протянула руку, развязала мешок и вытащила оттуда обычную, крепкую, знакомую до слёз репчатую луковицу. Я подняла её над головой, как факел, как единственное доказательство того, что я ещё не совсем сошла с ума. — Вот. Это — лук. С него, мы и начнём.

Феликс и призрак молча, с разными выражениями на лицах, смотрели на меня. На кухне повис тяжёлый запах жареного слайма, пыли и начавшейся революции. А у меня в голове, сквозь туман шока, начала проясняться одна-единственная, оглушительно простая мысль: «Куда, в какую точку мироздания меня занесло? И, что самое главное, какого чёрта мне теперь со всем этим делать?»

Луковица в моей руке была твёрдой, упругой, пахла землёй и… реальностью. Единственная знакомая вещь в этом безумии. Я сжала её так, что пальцы побелели. Это был мой якорь. Пока я держалась за него, мир не мог окончательно распасться на куски.

Паника? Она была. Глухая, ледяная, свинцовая волна где-то глубоко внутри, под рёбрами. Но я годами училась её давить. На кухне «Ле Канто» не было места истерикам. Там были срывы сроков, сгоревшие соусы, ожоги, крики Жерара и слёзы стажёров в подсобке. И ты должен был взять глубокий вдох, сжать зубы и делать своё дело. Потому что за дверью ждали гости. Потому что от тебя всё зависело. Эта привычка — работать через «не могу», через шок и отчаяние — была вбита в меня, как узор на рукоятке ножа. И сейчас мой мозг, отказываясь принимать реальность призраков и магов, цеплялся за знакомый алгоритм: шок - задача - действие. Готовка была моим щитом, моим языком, моим единственным известным способом взаимодействия с миром. Даже если этот мир был совершенно безумен.

Призрак медленно проплыл ко мне, его прозрачное лицо исказилось от возмущения. А у меня внутри пробежались мурашки — не от страха, а от чистого, неподдельного «что за чёрт?!».

— Сударыня! Это недостойный овощ для высокой кухни! Его грубый аромат перебивает тонкие ноты…

— Замолчите, — отрезала я, даже не глядя на него.

Его слова были просто фоновым шумом, белым шумом абсурда. Мой взгляд сканировал помещение, выискивая точки опоры. Печь. Дрова. Нож. Тот самый, что валялся на столе — огромный, зазубренный, похожий на тесак мясника. Я схватила его. Вес был неправильным, баланс ужасным, но это был нож. Оружие. Инструмент. Продолжение моей руки. В этом был смысл.

Феликс отпрыгнул, подняв швабру для защиты.
— Э-э-э, мадам Светлана? Что вы задумали?

Я проигнорировала его. Подошла к столу, смахнула на пол склянку с чем-то слизистым. Бам! Стекло разлетелось, запахло уксусом и гнилью. Отлично. Акция-реакция. Я контролирую хаос. Я его создаю и я его уничтожаю. Место расчищено. Я положила луковицу на дерево и со всего размаха рубанула по ней тесаком.

Тук!

Не самый изящный рез, но луковица послушно распалась на две половинки. Сок брызнул. Слеза выступила на глазу. Знакомая, почти родная боль. Я снова почувствовала себя собой. Здесь есть лук. Здесь есть нож. Значит, я могу готовить. А всё остальное… подождёт.

— Феликс! — бросила я через плечо.
— Я?!
— Ты же маг? Сделай огонь. В печи. Не костёр, а ровный, средний жар.

Он перевел взгляд с меня на призрака, который замер в позе глубочайшей обиды, и обратно.

— Ну, в теории… да. Но на практике… у меня заклинания иногда…

— Прекрасно, — не дала я ему договорить. Мне было всё равно на его «иногда». Мне нужен был результат. Фокус на задаче — вот что не давало мне разлепиться на молекулы. — Делай. Мастер Огюстен.

Призрак вздрогнул и надменно поднял подбородок.
— Я не намерен участвовать в этом варварстве!

— Вы будете наблюдать, — сказала я тихо, но так, что он невольно прислушался. — Вы будете наблюдать, потому что вы — шеф-повар. А шеф-повар должен знать, что едят люди. Даже если лично он этого уже не может. 

Это была не только просьба. Это был вызов. И я намеренно говорила с ним на его языке, на языке профессиональной гордости, чтобы отвлечь и его, и себя от сумасшествия происходящего.

Я принялась рубить лук. Грубо, быстро. Не идеальные кубики, как для соуса, а крупные, угловатые ломти. Пока я работала, краем глаза я следила за Феликсом. Он подошёл к печи, зажмурился, начал бормотать что-то на непонятном языке и делать пассы руками.

Раздался хлопок. Из топки вырвался клуб чёрного дыма, и Феликс откашлялся.

— Извиняюсь! Не тот слог! Попробую ещё раз!

Призрак смерил его взглядом, полным презрения.
— Это дилетантство. В моё время…

— В ваше время не было такого, — я отложила нож и принялась шарить по полкам. 

Мой внутренний диалог был отчаянной попыткой остаться в здравом уме: «Не думай о том, где ты. Думай о том, что есть. Картошка. Ищи картошку. Вот же, сморщенная, но сойдёт. Масло? Боже, пусть будет масло…» 

Мои пальцы нашли знакомую шершавость — картофель. Несколько сморщенных клубней. И… о, боги! В глиняном кувшине с крышкой — масло. Нечто, напоминающее сливочное, с лёгким душистым оттенком. Пахло немного странно, но сойдёт. Еда. Настоящая еда. Это было лекарство от паники.

Феликс снова что-то бормотал. Раздался ещё один хлопок, и на этот раз из печи вырвалось жадное жёлтое пламя, которое тут же принялось лизать древнюю сажу на своде.

— Есть! — выдохнул он, сияя. Его лицо в свете огня стало почти симпатичным, если не считать синяка.

Я нашла сковороду — чугунную, тяжёлую, заброшенную. Плюнула на раскалённую поверхность. Слюна тут же зашипела и испарилась. Идеально. Ритуал. Привычка. Всё как всегда.

— Масло, — пробормотала я себе под нос, отправляя в сковороду добрый кусок. Оно зашипело, расплылось, наполнило воздух ореховым ароматом. Я высыпала лук. Шипение стало громче, навязчивее. Я схватила сковороду за ручку и начала встряхивать, заставляя лук подпрыгивать в золотистом масле. Этот звук, этот запах — вот мой родной язык.

Призрак, который всё это время молча наблюдал с каменным лицом, невольно сделал движение вперёд.

— Слишком сильный огонь! Он сожжёт нежные сахара!

— Он их карамелизует, — поправила я его, не отрываясь от сковороды. — Это совсем другой вкус. Глубина. Сладость. 

Спор о кулинарии — это территория, где я чувствовала себя уверенно. Даже с призраком. 

— Феликс, картофель! Чисти! Быстро!
— Чистить? Но кожура содержит массу полезных…
— ЧИСТИТЬ!

Парень подпрыгнул и схватил картофелину и нож. Он чистил её так, будто пытался провести хирургическую операцию в ураган.

Лук становился прозрачным, золотистым. Я бросила в сковороду наскоро порезанный картофель. Посолила щепоткой соли из солонки, что стояла на столе. Перемешала. Накрыла крышкой.

И наступила тишина. Тихое, уютное шипение тушения. Парень и призрак смотрели на сковороду, как загипнотизированные. И я вместе с ними. Эта пауза была первой, за которую я смогла зацепиться. Не бежать, не паниковать, а просто ждать, пока готовится еда.

Через несколько минут я сняла крышку. Пар хлынул наружу — густой, маслянистый, с ароматом карамелизированного лука и нежной картошки.

Я сняла сковороду с огня и сунула в руки Феликсу.

— Держи.

Потом отломила кусок чёрствого хлеба с полки, сунула его в рот и, не глядя, протянула второй кусок призраку.

— Ешь.

Он отпрянул, как от раскалённого железа.

— Я не ем грубую пищу! И вообще, я мёртв!

— Ты призрак. Ты можешь чувствовать запах. А запах — это половина вкуса. Нюхай. 

Я говорила уже почти автоматически. Сквозь онемение. Но это был единственный мост, который я могла протянуть между нашими мирами.

Я протолкнула кусок хлеба прямо в его прозрачную грудную клетку. Он замер. Его нос (если его эфирную проекцию можно так назвать) дрогнул. Он невольно втянул в себя воздух. Его брови поползли вверх. Лицо, веками хранившее маску трагедии, вдруг исказилось от простого человеческого любопытства.

Феликс, тем временем, уже запихивал в рот обжигающий картофель.

— О-о-ох… это же… это же просто картошка с луком… но это так божественно! — он выдохнул, и изо рта у него повалил пар.

Я стояла, уперев руки в боки, и смотрела на них. На восторженного мага с набитым ртом и на призрака великого кулинара, который с недоумением нюхал кусок хлеба, пропитанный ароматом простейшего блюда. И в этот момент паника отступила окончательно. Её место заняло что-то другое. Острые, почти болезненные щипки ответственности. Они смотрели на меня. Ждали. И я поняла, что мой шок, моё «как отсюда выбраться» могут подождать.

— Вот это, — сказала я тихо, — Это едят люди. А не слаймов с угрями.

Огюстен де Сент-Амур медленно поднял на меня глаза. В его взгляде уже не было обиды. Было нечто большее. Растерянность. И первая, крошечная искорка интереса.

— И… что это за блюдо? — наконец выдавил он.

— Драники, — солгала я. — Точнее, почти. Это жареная картошка с луком.

Мы ели жареную картошку с луком. Но в тот момент она пахла раем. Теплая, с хрустящими золотистыми краешками, пропитанная маслом и тем самым простым, неубиваемым ароматом, что веками заставлял людей чувствовать себя дома. Я зажмурилась на секунду, позволяя вкусу заполнить всё существо. Это был не просто ужин. Это был акт утверждения реальности. Моей новой, безумной реальности, в которой хоть что-то оставалось знакомым.

Феликс уплетал свою порцию с жадностью давно голодающего, чавкая и обжигаясь. А потом, словно размякший от еды и тепла, он внезапно разговорился. Словно плотина, которую годами сдерживали, наконец прорвало. Он говорил торопливо, запинаясь, его слова вылетали пулеметной очередью, перескакивая с одной проблемы на другую.

— …и с проверками опять нагрянут, это точно… — он мрачно ковырял пустоту  вилкой в тарелке, словно выискивая там ответы. — Алхимики-санврачи. С их палочками и свитками. Они всегда найдут, к чему придраться! Всегда! В прошлый раз оштрафовали за то, что тень от горшка на пол падает не под тем углом! А долги… — он горько усмехнулся, — Я продал уже все фамильные сережки мамы, даже те, что бабушка завещала. Клиентов нет. Совсем. Последний раз гном заходил три месяца назад, и то потому что заблудился. Так тот полпорции не доел, сказал, слайм пахнет носками тролля… — он вздохнул так глубоко, что казалось, вот-вот сдуется. Потом поднял на меня взгляд, в котором смешались отчаяние и внезапно вспыхнувшая надежда. — А вы… вы так легко это сделали. Вот так, раз и готово. У вас, наверное, какой-то невероятный ресторан? Вы главный повар? Наверное, у вас там всё блестит, и клиенты знатные…

Я медленно отложила кусок хлеба, который вдруг стал на вкус как вата. Горло сжал комок. Ресторан… «Ле Канто». Критик. Взрыв. Это казалось сейчас сном.

— Я… да, я шеф-повар, — голос мой звучал хрипло. — Но мой ресторан… — я беспомощно повела рукой, очерчивая убогое окружение: закопченные стены, грубый стол, парящего в углу призрака. — Я оказалась здесь… каким-то странным образом. В самом прямом смысле. Я стояла у плиты, готовила блюдо… потом ослепительная вспышка, грохот… и я здесь.

Я впилась в него взглядом, пытаясь прочитать хоть тень обмана на его простодушном лице.
— Феликс. Скажи мне честно. Где я? Что это за место? И… — я чуть слышно кивнула в сторону маэстро Огюстена, — Он… настоящий?

Феликс заморгал, и по его лицу пробежала волна понимания. Его глаза округлились.

— Ой! То есть вы правда не в курсе? Вы думали, что это… вам померещилось?

— Я думала, у меня галлюцинации после падения! — выдохнула я, и в голосе моем прозвучала сдавленная истерика.

Тогда он начал рассказывать. Мир, который я только-только начала считать хоть сколько-то устойчивым, снова закачался, поплыл, пошел трещинами по швам.

— Вы в городе Брамишоль! — объявил он с такой гордостью, будто это столица вселенной. — В самом сердце магических земель!

— Магических? — ели как выговорила я. — Это типо драконы и эльфы?

— Да. Драконы в облачных пиках живут, огненные и ледяные! Эльфы в Лесах Шепчущих Древ, такие важные и красивые, что глазам больно! Гномы в своих подгорных городах куют неслыханные вещи! А еще есть гильдия магов башня у них хрустальная до небес! И алхимики, и торговые гильдии, и…

Он сыпал названиями и образами, а я сидела, ощущая, как пол уходит из-под ног. Не метафорически. Меня буквально подташнивало. 

Фэнтезийный мир.

Магия.

Драконы. 

Эти слова бились в висках, как молотки, не желая укладываться в голове. Я смотрела на свои руки — настоящие. На тарелку — настоящую. На пыль на столе — настоящую. И весь этот настоящий, осязаемый мир был… чужим.

Другим.

— Постой! — перебила я его, и мой голос прозвучал слабо. — То есть… твой магистр Огюстен… он не… плод моего воображения?

— Нет! — Феликс даже подпрыгнул на табурете, обидевшись за предка. — Он самый что ни на есть настоящий призрак! Наш семейный! Таверна эта моя, по наследству от отца, а ему от деда… а Огюстен — он мой пра-пра-прадедушка! Легендарный кулинар! — восторг в его голосе сменился унынием. — Только… кулинарный талант, видимо, только к нему и перешел. А ко мне нет. Вообще. Я даже яичницу нормально поджечь не могу. А еще… — он понизил голос до шепота, — Люди побаиваются. Ну, знаете… призрак на кухне. Мертвый шеф. И его рецепты… ну, вы видели.

Он посмотрел на меня с такой внезапной, жгучей, почти детской надеждой, что у меня защемило сердце.

— Но вы-то тут оказались! Вам же некуда идти? Вернуться, наверное, нельзя? Так оставайтесь! — он вскочил, опрокидывая табурет. — Оставайтесь у нас! Будете нашим поваром! Я буду платить! Честно! Как только дела наладятся! Ну, пожалуйста! Вы же видите, в какой мы яме!

Я смотрела на его сияющее, наивное лицо. На призрака прадеда, который слушал этот разговор с каменным, нечитаемым выражением. На эту грязную, пропахшую неудачами кухню. И в голове, ясно и четко, как приговор, прозвучала мысль: «Я в другом мире. В другом мире. Меня здесь никто не ждет. У меня нет денег. Нет документов. Нет крыши над головой. Абсолютно. Ничего.»

Страх был острым и леденящим. Настоящим. Но под ним, на самом дне, было странное, щемящее чувство… облегчения? Тысячетонная глыба ответственности, карьеры, амбиций, которая давила на меня в «Ле Канто», — исчезла. Растворилась в этом магическом воздухе. Здесь не нужно было бороться за звезду Мишлен, угождать критикам и терпеть тиранию Жерара. Здесь нужно было просто выжить. Накормить двух потерянных душ — живую и мертвую. Это было до примитивности просто.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох и посмотрела Феликсу прямо в глаза.

— Ладно, — сказала я, и мое собственное слово прозвучало приглушенно и чуждо. — Договорились. Я остаюсь. Вашим поваром.

Феликс издал такой победный вопль, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Он схватил мою руку и начал трясти ее, бессвязно бормоча благодарности. Призрак фыркнул, развернулся и отплыл к печи, бормоча что-то скрипучее о «нашествии безродных кулинарных дикарей».

А я сидела и понимала, что только что подписала контракт с сумасшедшим домом.

Тишина после моего рокового «ладно» была короткой, но очень насыщенной. В ней уместилось скрипучее фырканье призрака, закатившего глаза к потолку (на который, я уверена, он смотрел последние сто лет), и мое собственное ошеломленное молчание. А потом эту тишину разорвал звук, сравнимый разве что со взрывом парового котла.

Это был Феликс. Он издал такой ликующий вопль, что с одной из полок с грохотом свалилась банка с чем-то фиолетовым и шевелящимся. Парень подпрыгнул на месте, схватил мою руку и начал трясти её с такой силой, будто пытался высечь из меня искру, чтобы растопить печь.

— Вы остаётесь! Вы правда остаётесь! Спасибо! Спасибо! Мы теперь точно выкарабкаемся! — он тараторил, сияя как новогодняя ёлка, на которую только что повесили золотой шар. Смотреть на это было одновременно трогательно и глупо. Чувствовала я себя примерно так, будто согласилась возглавить цирк-шапито, где главные артисты — неуклюжий жонглёр и привередливый фокусник, который ещё и прозрачный.

Маэстро Огюстен, тем временем, с достоинством удалился в тень возле печи, бормоча что-то о «профанации высокого искусства» и «нашествии кулинарных вандалов». Но я заметила краем глаза — он не уплыл наверх и не растворился в стене. Он остался. Наблюдал. Как старый кот, который делает вид, что игнорирует нового щенка, но уши держит на макушке.

Ладно, ликование ликованием, но пора было переходить к делу. Я встала, отряхнула ладони о бока штанов — привычка, от которой меня не мог отучить даже сам мсье Жерар.

— Так, праздник окончен, — объявила я, и в голосе моём снова зазвучали стальные нотки шефа, привыкшего, что его слушаются. — Первый пункт программы, тотальная зачистка. Готовить в этом музее ужасов я не намерена. Здесь пахнет не кухней, а архивом судмедэкспертизы.

Феликс замер, его сияющее лицо померкло.
— Убираться? Прямо сейчас? Но уже вечер… и мы так устали…

— Именно что вечер, — парировала я. — Значит, у нас есть вся ночь. Завтра у нас первый рабочий день. И я не хочу встречать его, спотыкаясь о банку с чьими-то глазами. Где тут у тебя арсенал? Мётлы, вёдра, тряпки?

Он покорно, шмыгнул в чулан и вернулся с охапкой самого жалкого уборочного инвентаря, который я видела в жизни. Метла похожа на облезлого дикобраза, ведро — сито с одной ручкой, а тряпки… эти тряпки выглядели так, будто ими уже мыли пол во времена того самого пра-пра-прадедушки.

— Ну что ж, — вздохнула я с философским смирением. — С этого и начнём. Начинаем с полок. Всё, что вызывает вопросы, отвращение или просто старше меня за борт. Понял?

Но не тут-то было. Едва я протянула руку к первой склянке, как пространство передо мной сгустилось и похолодало.

— Мои запасы! — прогремел голос, в котором скрипели все половицы в доме. Передо мной возник маэстро Огюстен, раскинув прозрачные руки, словно защищая невидимое дитя. — Мои ингредиенты, собиравшиеся веками! Мои пиявки, выдержанные в собственном соку! Это достояние гастрономической археологии!

Я уперлась руками в боки.
— Археологию в музей. А на кухне должна быть еда, а не экспонаты для выставки «Ужасы прошлого». Феликс, тащи тот ящик с синей дрянью!

— Остановитесь! Я призову духов всех великих кулинаров прошлого! Они проклянут это место! — призрак задрал голову, и его парик закачался.

— Отлично, — не сдержалась я. — Пусть приходят. Может, хоть они помогут вынести этот хлам. А пока проходите, не задерживайте уборку.

Я решительно взяла с полки увесистую бочку, из щелей которой торчало нечто, напоминающее щупальца спрута. Феликс, поколебавшись, ухватился за другой край.

— Вы… вы вандалы! Барбары! Ваши палитры не развиты для тонкостей моей кухни! — визжал Огюстен, но мы уже тащили наш трофей к окну.

— Моя палитра развита ровно настолько, чтобы не есть пиявок! — рявкнула я в ответ, и мы с Феликсом, пыхтя, перевалили бочку через подоконник. На улице раздался оглушительный всплеск и недовольное шипение. Похоже, там было болото. Очень кстати.

После этого призрак сдулся. Он отплыл в угол и замер, наблюдая за нашим вандализмом с видом человека, присутствующего на собственных похоронах.

Мы работали несколько часов. Я шла по полкам, как танк, безжалостно выбрасывая всё, что попадалось под руку. Феликс бегал за мной с ведром, как верный оруженосец, и его комментарии были бесценны.

— Ой, а это, кажется, сушёные крылья летучей мыши! Магистр их для бульона использовал!
— В ведро.
— А это… ой, это ж желуди тролля! Редкость!
— В ведро. Если тролль захочет, пусть сам сходит за своими желудями.
— Ой, смотрите, желе из мандрагоры! Говорят, оно шепчет, если приложить к уху!
— Выброси. И уши после этого помой.

Было тяжело. Пыль стояла столбом, я чихала так, что, казалось, вот-вот вывернутся лёгкие. Руки покрылись липкой плёнкой вековой грязи. Но с каждой выброшенной банкой я чувствовала, как воздух становится чище, а мои собственные мысли — яснее. Это был мой способ обозначить: вот моя территория и здесь будет порядок. Мой порядок.

В какой-то момент я наткнулась на дальний угол полки и обнаружила там того самого синего слайма, которого швырнула в стену. Он съёжился, подсох и теперь напоминал жалкий, покрытый плесенью блин. Я подцепила его лопатой, с отвращением сморщившись.

— Ну, до свидания, «блюдо, отражающее тщетность бытия», — пробормотала я и отправила его в ведро с театральным жестом. — Отправляйся к своим пиявкам.

Феликс, таская очередную порцию мусора к двери, как всегда, споткнулся о собственную тень. Ведро опасно накренилось, и несколько склянок с противным звоном покатились по полу.

— Осторожнее! — крикнула я, подскакивая к нему. — Мы тут не для того, чтобы размазать эту гадость по всей кухне!

Он покраснел, как рак, и стал судорожно собирать осколки.
— Простите.

Я посмотрела на него — всего в пыли, с перепачканным лицом, но с горящими энтузиазмом глазами — и неожиданно для себя улыбнулась. Настоящей, не кривой ухмылкой, а широкой, усталой улыбкой.

— Ничего, — сказала я. — Привыкнешь.

Когда мы вынесли последнее, седьмое по счёту, ведро и распахнули настежь ставни, впуская внутрь прохладный ночной воздух, от кухни осталось лишь приятное ощущение опустошённости. Полки, пусть и пустые, дышали чистотой. Стол, протёртый до дыр, сиял бледной древесиной. Пол, хоть и в пятнах, был подметён.

Мы стояли, опираясь на свои убогие мётлы, и переводили дух. Пахло теперь не смертью и тленом, а пылью, потом и свободой.

Феликс вытер лоб грязным рукавом, оставив размазанную полосу по щеке.
— Никогда ещё здесь не было так… пусто, — произнёс он с лёгким недоумением.

— Это не пусто, — поправила я его, с удовлетворением окидывая взглядом очищенное пространство. — Это чисто. Это основа. Как чистый холст для художника. Завтра, — я многозначительно посмотрела на него, — Мы начнём рисовать наш шедевр.

Я перевела взгляд в угол, где в полумраке всё так же парил маэстро Огюстен. Он молчал. Но в его прозрачных глазах, насколько это вообще было возможно разглядеть, я увидела не просто обиду. Я увидела потускневший, но живой огонёк любопытства. А может быть, даже крупицу уважения к нашему с Феликсом упрямству.

Комната, которую мне выделил Феликс, оказалась каморкой под самой крышей. Дверь скрипела так, будто последний раз её открывали во времена прапрадедушки-призрака. Пахло пылью, старым деревом и тишиной, которая густела веками. Казалось, даже паутину в углах плели ещё при первом Сент-Амуре.

Но вот постель… Постель была загадкой. Льняное бельё, хоть и грубое на ощупь, было кристально чистым и пахло свежестью — словно его только что высушили на ветру. Резкий контраст с окружающим запустением был почти пугающим. Кто-то же заботился о том, чтобы здесь было хоть какое-то подобие уюта.

«Ну что ж, Света, — подумала я, проваливаясь на скрипучую кровать. — Теперь ты будешь тут жить. И главный твой враг на ближайшее время — не злой маг, а вековая грязь».

Сон пришёл быстро, тяжёлый и без сновидений, как после долгой смены.

Утро началось с того, что я открыла глаза и поняла — вчерашний кошмар не растворился. Я всё ещё здесь. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь запылённое оконце, золотил мириады пылинок, танцующих в воздухе. Я спустилась вниз, в зал таверны и обомлела.

При дневном свете всё выглядело в тысячу раз хуже. Пол, который вчера казался просто тёмным, на поверку оказался покрыт толстым, липким слоем грязи, въевшейся в щели между досками. Столы были липкими на ощупь, и на них красовались причудливые кольца от бесчисленных кружек, словно летопись былых попоек. Окна… эти окна! Сквозь слой грязи и паутины едва пробивался свет, окрашивая помещение в тусклые, унылые тона.

«Мда, — констатировал мой внутренний критик. — Сюда не то что гном — лицензированный маньяк побрезгует зайти. Здесь не пахнет едой. Здесь пахнет тоской и поражением».

Феликс уже копошился за стойкой, с видимым усилием пытаясь оттереть какое-то засохшие пятно. Увидев меня, он встрепенулся.
— Доброе утро, мадам Светлана! Я уже начал…

— Доброе, — буркнула я, подходя к ближайшему окну и проводя пальцем по стеклу. Палец оставил чистую полосу в чёрной массе. — Феликс, скажи честно. Когда здесь последний раз мыли полы? И окна?

Он задумался, сдвинув брови.

— Ну… полы, наверное, ещё до того, как магистр Огюстен окончательно впал в уныние… а окна… — он покраснел. — Кажется, я в детстве пытался. Но у меня заклинание мытья стёкол сработало наоборот, и они стали ещё грязнее. С тех пор…

— Понятно. С тех пор решили не искушать судьбу, — вздохнула я. — Ладно. План на сегодня простой, как три копейки. Вода, тряпки, много-много усилий. Никакой магии. Только руки и усердие.

Его энтузиазм, к счастью, не угас. Он слушался меня беспрекословно, как солдат на плацу. Я чувствовала себя капитаном корабля, ведущим единственного матроса на штурм айсберга.

— Так, для начала, все столы на улицу! Проветрить, отскрести эту вековую грязь!

— Есть! — Феликс схватил первый стол и потащил его к выходу, по пути чуть не зацепив углом единственную висящую на стене картину, изображавшую унылого оленя.

Пока он возился со столами, я нашла огромный чан, натаскала воды и принялась за окна. Это была медитативная, почти что буддийская практика. Сначала тряпка выходила чёрной после одного взмаха. Потом — после трёх. Через час из окна наконец-то можно было разглядеть улицу, а не абстрактное грязное пятно.

В какой-то момент из стены рядом со мной медленно просочился маэстро Огюстен.

— Суета, — проворчал он, с презрением окидывая взглядом ведро с мыльной водой. — Истинная красота в патине времени.

— Истинная красота в том, чтобы гость, зашедший на обед, не писал своё имя на столе пальцем, — парировала я, с силой оттирая очередное пятно. — Кстати, маэстро, раз уж вы здесь… Не подскажете, где тут у вас запрятаны щётки для пола? Желательно такие, которыми последний раз пользовались до вашей… э-э-э… кончины?

Призрак фыркнул и растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий запах старого ладана и обиды. Но мне показалось, он удалился не так быстро. Словно задержался на секунду, чтобы разглядеть, как преображается его «ресторан».

К полудню мы с Феликсом были мокрыми, грязными, но невероятно довольными. Столы, выставленные на улицу, просохли на солнце и пахли чистым деревом. Окна, наконец, пропускали свет, который золотистыми квадратами лёг на сверкающий, вымытый впервые за сто лет пол. Воздух стал свежим, пахнущим мылом и влажным деревом.

Феликс стоял посреди зала, тяжело дыша, и смотрел на всё это с благоговением.

— Никогда не думал, что здесь может быть так светло, — прошептал он.

— Это только начало, — сказала я, вытирая пот со лба и с удовлетворением окидывая взглядом результат нашего титанического труда. — Теперь, по крайней мере, сюда не стыдно будет пригласить голодного человека. Осталось только приготовить ему что-то съедобное.