Обманщики. Пустой сосуд

Если твой Путь зависит от других,

дай и их Пути зависеть от тебя.

Путь Ванталы

ГЛАВА 1, в которой угрожают расправой и медленно умирают

Когда отцветает вишня — заканчивается весна. Когда увядают цветы — наступает осень. Распад и увядание следуют за человеком по пятам.

Выведя последний иероглиф, Цзюрен распрямил спину и потер затекшую шею. Десять дней тяжелой, кропотливой работы подошли наконец к концу. Можно отступить, выдохнуть. Можно оценить сделанное, чуть отстранившись, взглянув сквозь ресницы.

Цзюрен никогда не бывал полностью доволен своей работой. Мастер Сокан, его учитель, любил повторять, что понимание совершенства приходит только в старости. А до того есть лишь стремление к нему, стремление вперед.

- Какие мрачные стихи… - Ин-Ин подошла неслышно и положила руку Цзюрену на плечо.

Он обернулся и глянул встревоженно. Ин-Ин исхудала за прошедший год, стала тонкой, хрупкой, почти прозрачной. Под бледной кожей проступили голубые паутинки вен. Одни только глаза ее остались прежними. Когда-то они пленили и встревожили Цзюрена и не отпускали с тех пор.

- Зачем ты поднялась?

- Все хорошо, - нежно улыбнулась Ин-Ин. - Я себя сегодня прекрасно чувствую.

Это была ложь. Все, что Ин-Ин говорила в последнее время с этой мягкой улыбкой, было ложью. Цзюрен ей верил по необходимости. Противные варианты пугали своей безысходностью. Поэтому он улыбнулся в ответ, обтер клинок куском замши и аккуратно уложил на подставку.

- Что ты скажешь?

- Прекрасная работа, мой супруг.

Цзюрен хмыкнул.

- Какие-нибудь замечания?

Ин-Ин покачала грациозно головой.

- Как я смею судить о том, в чем совсем не смыслю, супруг?

- Ты как всегда рассудительна, - вздохнул Цзюрен и нагнулся, чтобы поцеловать жену в лоб. - Я закончу клинок, отнесу его князю Джуё, и, когда вернусь, мы отправимся на прогулку. Я слышал, у Старого святилища уже зацветают вишни.

Лицо Ин-Ин озарилось улыбкой, светлой и нежной. Она любила смотреть на цветущие деревья, в особенности — на вишни. Говорила, что зрелище это поселяет в ее душе невероятный покой. Делает ее счастливой.

- До той поры, пожалуйста, вернись в постель. Я попрошу Ису что-нибудь для тебя приготовить. И принесу печатных пирожков с рынка. Мы будем есть их, пить вино и любоваться вишнями в лунном свете. Какую ты хочешь начинку? Сладкая фасолевая паста? Семена лотоса? Персик?

- Персик, - тихо ответила Ин-Ин.

Видно было, что она устала. Теперь даже небольшой разговор утомлял ее. На лице появлялся резкий, ярко-алый румянец. Только упрямое нежелание проявлять слабость, вбитое с детства в голову убеждение, что жена всегда должна быть прекрасной и радостной, всегда должна доставлять своему супругу удовольствие и ничем не тревожить его покой, не позволяло Ин-Ин потерять сознание.

Пресекая всякие возражения, Цзюрен подхватил жену на руки и отнес в ее покои. Окна комнат выходили на юг и восток, и утреннее солнце прогрело воздух, придав ему особенный, золотистый оттенок, который весной встретишь редко.

- Отдыхай, - велел Цзюрен, устроив Ин-Ин на широкой неприбранной постели.

Она тотчас же попыталась встать.

- Я должна закончить платье для вас, супруг…

- Ты должна выспаться сегодня, - строго погрозил ей Цзюрен, - иначе никакого вина, никакой луны и никаких вишен.

Ин-Ин снова попыталась подняться. Иногда ей, тихой и во всем покорной, свойственно было такое упрямство.

- Ничего не нужно, - Цзюрен удержал ее, не давая встать с постели. - У меня сундуки ломятся от одежды. Ты слишком меня балуешь. Побалуй и себя и отдохни.

Накрыв ноги Ин-Ин одеялом — они теперь постоянно мерзли — Цзюрен вышел. Ису в ожидании приказаний замерла возле дверей, опустив взгляд в пол. По мере того, как угасала хозяйка, бледнела и привязанная к ней служанка. Иногда казалось, все в доме увядает и распадается следом за Ин-Ин.

- Не позволяй госпоже подняться с постели, - приказал Цзюрен. - И проследи, чтобы она приняла лекарства.

В снадобьях никакого прока не было, они не помогали. Так только, для острастки совести. Цзюрен приносил их, Ису заваривала, Ин-Ин пила. Больше никого и не было в их усадьбе.

Во дворе Цзюрен постоял немного, оглядываясь. Это пока еще нельзя было назвать запустением. Усадьба была невелика, и Ису справлялась по хозяйству, а если требовалось, приводила из деревни пару помощников. Кузню, оружейную и зал для тренировок Цзюрен прибирал сам. Ощущение запустения создавало не какое-то неустройство дома, а царящая в нем тишина. Словно вымерли все.

Цзюрен сжал рукоять клинка, чтобы усмирить гнев и страх. Тут ему не с кем было сражаться. Он воин. Будь у болезни дух, плотское воплощение, Цзюрен вызвал бы этого духа на бой. Но болезнь бесплотна, неуловима, и он может только ждать.

Усадьба стояла в отдалении от города. После Великого пожара десять лет назад все мастерские изгнали из столицы на другой берег Желтой реки. Сперва кузнецов и гончаров, а следом за тем ткачей, изготовителей циновок и игрушек, мебельщиков, резчиков по камню и дереву. Одним только ювелирам дозволили остаться, слишком уж драгоценной была их работа. Река между двумя Широкими мостами каждый день превращалась в шумную ярмарку. Лодки сновали по спокойной, почти неподвижной воде, предлагая горшки, ткани, снадобья, корзины и шпильки. Набережная волей-неволей оделась в камень и ощетинилась причалами и сходнями. Возле одних пришвартовались торговцы и вовсю нахваливали свой товар, у других перевозчики предлагали за один-два ляна свои услуги тем, кто не желал идти к храмовым мостам, проход по которым ничего не стоит. На любом из Пяти городских мостов приходилось за это отдать целых два суна. Скучали в своих унылых лодчонках Речные девы. Их труд начинался уже после заката.

Путь Цзюрена лежал мимо всего этого, мимо шумной ярмарки, мимо Гончарной и Ремесленной слободы к Желтому мосту. Его узнавали, кивали приветливо, кланялись. У Садов попытались заманить в чайную чашкой горячего, пряного вина. Цзюрен ото всего отказывался. Хотелось поскорее покончить с делами и вернуться домой, к Ин-Ин. Он и вовсе не оставил бы дом, если бы не необходимость поговорить с господином Шаном, управителем почтенного Джуё.

Стражники на Желтом мосту оказались новичками, к тому же — не местными. Пришлось вынуть из рукава ярлык, дающий ему право всюду ходить беспрепятственно и даже вступать во дворец. И не платить податей. Его пропустили, извинившись, и долго еще провожали жадными взглядами. К тридцати четырем годам Цзюрен успел уже прославиться и пожалеть об этом.

На восточном берегу реки царил покой. Казалось, Дзичен отрекся от всего: от ярмарочного гула, гомона, чада посадов, даже от величественного оживления Храмового острова, и погрузился в медитацию. В жилых кварталах, отделяющих обширную усадьбу Джуё от реки, царила тишина. Их обитатели затаились за крепкими стенами, словно выжидая чего-то. Прохожих на узких улицах не было. До высокой, выкрашенной желтым стены усадьбы Цзюрен дошел, не встретив никого из знакомых.

Управляющего Шана он застал встревоженным. Это был небольшого роста, пухлый и очень суетливый человек, который, по наблюдениям Цзюрена, видел проблемы там, где их быть не может. Но его озабоченность бывала заразна. Пять минут в обществе управляющего Шана, и появлялось беспокойство, росла безо всякой причины тревога.

- Случилось что-то? - спросил Цзюрен, отказываясь от предложенного чая.

- Лекарь, о котором я вам рассказывал… - управляющий опустился в кресло напротив. Пальцы беспокойно перебирали кисти и амулеты на поясе. - Тот одаренный бессмертный из Хункасэ...

Цзюрен кивнул. Только ради знакомства с этим лекарем с запада, успешно победившим чуму в приграничье, он и согласился взяться за заказ князя Джуё.

- Этот лекарь прислал донесение сегодня. В Хункасэ свирепствует мор, он распространяется быстро. Повелитель может в любую минуту приказать закрыть города для всяких проезжих. И все дороги.

Сердце стиснули ледяные пальцы. Надежда упорхнула прочь с глумливым хохотом.

- Этот лекарь… Он прибудет в Столицу?

- Боюсь, что нет, мастер Дзянсин, - покачал головой управляющий. - Лекарь Иль очень предан родному городу. Он останется там и постарается остановить мор на западе. Вам придется изыскать другой способ.

* * *

- Ваше лекарство, наставник. Выпейте.

Ильян оторвался от книги и обеими ладонями растер немеющее лицо. Кожу покалывало неприятно. Перед глазами из-за долгого изучения мелких, плохо прописанных иероглифов плясали «мушки».

Солнце, как Ильян с удивлением отметил, уже клонилось к закату. Казалось, совсем недавно было утро, и он сел за книги.

В животе заурчало.

- Который час?

- Почти полдень, наставник, - ответила Лин, упрямо пододвигая ему чашку со снадобьем.

Пришлось выпить. В чашке было обыкновенное укрепляющее лекарство, от него немного было толку, но с Лин спорить было совершенно бессмысленно. Она стояла, прижимая к груди поднос, и ждала, пока Ильян не осушит чашу до капли. Когда Ильян ее вернул, девушка сказала:

- Вдова Бао очень плоха.

Ильян подскочил с места, и сразу же комната поплыла перед глазами. К этому сложнее всего было привыкнуть. Не к боли, скручивающей тело, и не к холоду, даже в самый теплый день пробирающему до костей. К чувству беспомощности, когда небо и земля меняются вдруг местами, а двери и окна начинают водить хороводы.

Лин поспешила подставить плечо.

- Осторожнее, наставник! Садитесь!

Ильян покорно опустился в кресло, пережидая минуту слабости. Лин захлопотала вокруг: подтащила поближе жаровню, принесла подбитый мехом халат, зажгла лампы. Каждая крупица света важна была во время приступов.

- Собери лекарства, - велел Ильян, переведя дух. - Нужно навестить вдову Бао.

Без лишних возражений Лин бросилась исполнять поручение. За это Ильян особенно ее ценил. Предыдущая его помощница, втайне лелеявшая надежду выйти за молодого доктора, окружала просто удушающей заботой, без которой шагу было нельзя ступить. А ведь тогда Ильян был почти здоров. Недуг еще не вцепился в него своими зубами, а лишь затаился где-то в костях, отзываясь только слабой болью по вечерам после долгого дня, полного работы. Без сожалений избавившись от Сунли, Ильян взял на службу Лин, в одночасье при живом отце превратившуюся в бездомную, никому не нужную сироту, и ни разу не пожалел об этом. Девушка была умна, талантлива, и хотя имела обо всем собственное мнение, что Ильян ценил отдельно, высказывала его редко и только по существу.

Она быстро собрала все необходимое, и уже через десять минут они вышли в город.

Лечебница располагалась в восточной части Хункасэ, на небольшом холме, а сам город лежал в долине. В прежние времена люди жаловались, что приходится преодолевать непростой подъем, чтобы увидеться с доктором, но Кабей, учитель Ильяна, не обращал на эти жалобы внимания. В конце концов, у людей был выбор: подняться к мастеру Кабею или же обратиться в одну из лечебниц в низине. «Исцеление, - любил говорить старый лекарь, - это как дорога к храму. Путь не должен быть слишком лёгким». Ильян с радостью устроил бы практику ближе к людям, но переезд занял бы слишком много времени.

Сейчас его совсем не было.

Казалось, город оделся в белое. Почти у каждой калитки было вывешено траурное полотнище. Небо заволокли облака благовонного дыма от курильниц. В храме, расположенном на горе — еще выше лечебницы, - не прекращаясь ни на минуту, шла служба.

Ничего не помогало.

Ильян плотнее закутался в халат — вечерние сквозняки продували его до костей.

Два или три дня тому назад — числа путались в голове — приходили городской голова и наместник. Сперва по привычке сулили нефрит и золото, затем принялись угрожать. Ко всему этому Ильян остался безразличен. Тогда они ударились в слезы, почти буквально.

Ильян пообещал отыскать решение.

Он все еще не понимал, с чем имеет дело.

Чума из южных пустынь разъедала тело. Больные буквально гнили заживо, она была необычайно заразна, но оказалась бессильна перед конским потом.

Водяная чума, от которой тела раздувались, как у утопленников, язык распухал, а глаза наливались кровью, происходила от плохой воды. Помогла очистка источников и травяные отвары.

Болезнь Гатун прибирала только детей. Пустынная лихорадка — слишком слабых. От ту-моу страдали женщины.

Новый мор не имел ни ясных причин, ни четких симптомов. Резкие, внезапные боли, головокружение, слабость, озноб — симптомы и лихорадки, и пустынных лихоимок, и застоя энергии. Поди сразу отличи. Мор поражал и молодых, и стариков, и слабых, и сильных телом. И так же обходил людей стороной. Ильян с ученицей повсюду ходили, навещали каждого больного в этом городе, и до сих пор их мор не затронул, хотя лекарь был достаточно слаб, а у девушки позади были годы недоедания и тяжелой работы по дому.

- Наставник, мы пришли.

Спокойный голос ученицы оторвал Ильяна от невеселых размышлений. Подняв взгляд от земли, он с замиранием сердца осмотрел ворота. Траурного полотнища на них не было. Пока.

- Идем, - Ильян толкнул створки.

Во дворе сильно пахло благовониями: их жгли в надежде отогнать злые силы, дух болезни. Вдова Бао была известна в городе. Супруг ее когда-то командовал в Хункасэ гарнизоном и заслужил репутацию человека храброго, прямого и честного. Сама вдова много лет заботилась о бедных, о сиротах, помогала бездомным, на свои деньги открыла школу. Поговаривали, в ее честь скоро начнут читать особую сутру в храме. Ничего удивительного, что возле дверей ее стоял настоятель Ван. На его лысую голову наброшен был шитый серебром капюшон. Дурной знак. Значит, старик уже не надеется, что вдова Бао исцелится.

- Почтенный Ван, - Ильян поклонился. - Лин, осмотри госпожу Бао и приготовь лекарство.

Сбросив на пороге дорожные туфли, ученица убежала.

- Это поможет, по-твоему, юный Ян? - мрачно спросил настоятель.

Ильян покачала головой.

- Мне все еще неизвестно, что вызывает эту болезнь, настоятель. Но от укрепляющих настоек вреда не будет.

- Иди-ка сюда, - Ван потянул лекаря за рукав. - Присядь.

Ильян опустился на табурет, радуясь возможности дать отдых ногам. С каждым днем он все больше слабел, и спуск с холма ему давался с большим трудом.

- Прибыло сегодня письмо из Великого Храма. Повелитель в скором времени издаст указ, закрывающий все города и дороги. Нужно торопиться.

- Я не поеду в столицу, - покачал головой Ильян. - Я нужен в Хункасэ.

- Для чего? - грубо спросил настоятель. - Вести подсчет умерших, пока сам не окажешься на кладбище? Думаешь, юный Ян, я не вижу? Ты болен. Болен с самого своего возвращения из приграничья.

Ильян слабо улыбнулся.

- От почтенного настоятеля ничего не скроешь.

- Ты мне зубы-то не заговаривай! - разозлился Ван. - Весь в отца! Он врал вот в точности с такой же улыбочкой. Отправился в паломничество на Восточную Гору, а вернулся с младенцем! И все улыбался, улыбался. Ты покинешь город!

- Но… - попытался возразить Ильян.

- Не спорь со мной, мальчишка! От тебя тут не больше пользы, чем от прочих, менее одаренных. Но кое-где твой ум может пригодиться. Отправляйся на север. Обойди Дзичен стороной, спустись по реке Кым до Северного монастыря Сыли. Я сумел раздобыть для тебя разрешение. В их хранилище немало редких, необычных книг. Может, там сыщется ответ. Только там, наверное, и сыщется, больше негде. Возьми.

Настоятель вытащил из рукава нефритовый знак и протянул через стол Ильяну.

- Даже если дороги закроют, с этим патрули вас пропустят. Во всяком случае, пока не узнают, что ты болен. Сейчас, боюсь, разбирать не станут, что за недуг тебя терзает. Поторопись. И не возвращайся, пока не отыщешь лекарство.

- Да, настоятель, - Ильян с поклоном принял знак и спрятал за пазуху.

- И девчонку береги, - проворчал старый Ван. - Я еще надеюсь благословить твоих детей.

* * *

Князь Джуё обедал. Жирный мясной сок стекал по подбородку и капал на желтую шелковую робу, оставляя на дорогой ткани некрасивые пятна. Шен Шен стоял в дюжине шагов от стола, опустив взгляд в пол, и запах еды дразнил его обоняние. Хотелось есть. В последний раз он нормально обедал дня два или три назад, а сухие кунжутные лепешки скверно утоляли голод. И Шен Шен за него держался. Голод не давал задумываться и паниковать.

Джуё покончил со свининой, сполоснул руки в чаше с водой и поманил Шена к себе.

- Подойди.

Джуё нравилось, когда человек падал перед ним ниц. В его усадьбе был выстроен зал — говорят, точная копия дворцового Зала Приемов, — где слуги простирались ниц перед повелителем каждое утро.

«Что ж, - думал Шен Шен, опускаясь на колени. - На то и спина гибкая, чтобы кланяться».

Это было несложно. Сложнее не метнуться вперед, зажав в руке шпильку, и не вонзить ее в жирную шею.

- У тебя было время подумать.

Доски пола, отметил Шен Шен, вымыты недостаточно тщательно. Еще отметил, что с туфель Джуё отлетает плохо пришитый жемчуг. Правый каблук наступил в собачье дерьмо. Говорят, это к деньгам.

- Я жду твой ответ.

Джуё нравилось создавать иллюзию выбора. Делать вид, будто бы человек перед ним сам принимает решение. Это делало Джуё еще внушительнее в собственных глазах. Вершителем судеб.

- Человека твоих талантов ценят высоко, Шен Шен, - продолжил Джуё. - И, привезя мне желаемое, ты получишь свою награду.

Как красиво, как заманчиво это звучало. Если не знать, что по сути речь идет о жизни родных Шен Шена. Дар поистине драгоценный: освобождение его матери и сестры.

- Здесь все, что тебе нужно знать.

Джуё сделал знак, и прислужник бросил Шен Шену под ноги измятый шелковый свиток, кое-где испятнанный кровью. Шен его поднял, прекрасно понимая, что сейчас ничего поделать не может.

- У тебя не так много времени, Шен Шен. К новому году снадобье должно быть у меня. Если управишься до осени, получишь награду сверх обещанного.

Махнула толстая, короткопалая рука, вся унизанная золотыми, нефритовыми, ониксовыми перстнями. Аудиенция была окончена. Теперь надлежало, не отрывая глаз от пола, унижено отползти назад, к двери, что Шен Шен и сделал.

Он редко находил что-то по-настоящему унизительным. Просто еще один лян в копилку. Однажды она наполнится, и Джуё все свое получит сторицей.

Оказавшись за дверью, Шен Шен поднялся, отряхнул колени и сунул свиток за пазуху. Прошел мимо стражников, вздернув подбородок.

За воротами усадьбы наконец-то перевел дух.

День уже клонился к концу. Начало темнеть, а с севера потянулись к городу тучи. Весной дожди в Дзинчене были делом обычным, и не раз на памяти Шен Шена Желтая река выходила из берегов. В основном затапливало низкий правый берег, все эти аккуратные зажиточные дома и новенькие, с иголочки, министерства.

Шен Шен люто ненавидел эту часть города. Хоть бы ее смыло совсем!

Он вышел на южный проспект и дошел до Храмового моста. Тот был заполнен народом — люди спешили на вечернюю службу — и приходилось протискиваться между ними. В воздухе уже висело низкое гудение колокола.

На острове Шен задержался ненадолго. Двор храма был огромен, здесь любая толпа делалась незначительной. Огромная, величественная Башня, ярусами уходящая в небо, возвышалась надо всем, напоминая, как малы и ничтожны люди перед богами. И все же, люди — муравьи, копошащиеся у ее подножия, — не унывали. Бойко шла торговля амулетами и легкими закусками. Выступали акробаты. Звучала музыка. Храмовые служки, у которых выдалась свободная минутка, играли на ступенях в ко-бан.

Возле Священного Древа Шен Шен задержался. Купив за три ляна небольшой амулет, он вывел алыми чернилами имена матери и сестры и повесил его на ветку. Налетевший порыв ветра завертел таблички, послышался легкий, нежный перестук.

На западном берегу реки было как всегда оживленно. По улицам сновали разносчики, артисты — кварталы эти принадлежали циркачам и храмовым служкам — прогуливались с важным видом рука об руку храмовые певицы и проститутки. Уже появились фонарщики с кувшинами масла и факелами. До утра эту слободу освещали яркие фонари, тогда как весь город тонул во мгле. Казалось, эти кварталы никогда не спят.

Шен Шен свернул во двор небольшой таверны, где часто собирались гадатели и артисты. Сегодня здесь было на редкость пусто, и Шен нашел себе стол в укромном уголке. Есть хотелось ужасно, но он здраво рассудил, что жирное мясо после нескольких дней поста может навредить здоровью. Да и денег совсем немного, их может не хватить на дорогу.

Заказав себе рисовую кашу и легкие закуски, Шен развернул свиток.

Ему было немало лет, во всяком случае Шен Шен едва узнавал выведенные на шелке знаки. Да и написание у них было необычное: так пишут разве что северяне, принадлежащие к самым старым, вымирающим кланам. По счастью, текст был снабжен грубоватым, наспех сделанным переводом.

Шен подвинул свечу ближе.

Подобно всем жителям столицы, он изучил примерно тысячу знаков по необходимости. Человека совсем безграмотного Дзинчен сожрет с потрохами. Здесь хватает жуликов, а еще больше законов, незнание которых сулит серьезные неприятности. По счастью, человек, писавший перевод, был, кажется, немногим более грамотным. Почти все слова были Шену знакомы, а неизвестные относились к именам или же географическим названиям. Их Шен запомнил, чтобы уточнить при случае.

Из-за малограмотности слов переводчику не хватало, и его бы следовало называть пересказчиком.

Вкратце выходило следующее: где-то посреди Северо-Западной пустыни расположено некое место — оазис, а может, город, — в сердце которого хранится настоящее сокровище, пилюля бессмертия. Путь туда лежит мимо четырех опорных столбов и открыт тому, кто умеет смотреть. Описание путаное и приблизительное, и конкретики никакой.

Шен Шен перемешал кашу задумчиво. Если он выйдет из города завтра поутру, то к границе доберется за пару недель. Быстрее, если по пути получится раздобыть лошадь. Хватит времени, чтобы подумать о странной подсказке про четыре столба и найти того, кто прочитает название то ли оазиса, то ли города. Северо-Западная пустыня невелика и через тысячу ли от границы упирается в горы. И она безлюдна, неприютна, мертва, хотя и не совсем лишена воды, растительности и животных. На это путешествие не потребуется слишком много времени. Он вернется еще до конца лета.

Шен положил в рот ложку каши.

- Точно говорю! Все закроют не позднее полудня!

Скрипучий голос Папаши Ханя, одного из воротных стражников, резанул по ушам. Как это всегда бывало, едва войдя в таверну, Папаша мгновенно заполнил все пространство, сделавшись просто необъятным. Отовсюду его было видно и слышно. Секретничал Папаша так, что тайну знали во всем околотке.

- Мор почти добрался до столицы, - «понизил» голос Папаша Хань, так что содрогнулись на прилавке кувшины с вином. - Чтобы не пустить его, ворота завтра запрут, цепи поднимут, а на дороги выйдут патрули. А там, глядишь, и малые воротца закроют. Так что сходи, братец, в храм, пока можно.

Шен Шен быстро проглотил кашу и бросил на стол несколько монет. Тянуть дольше было нельзя. Нужно было выбираться из города, пока есть еще такая возможность.

Коня он украл. Увел у самых стен города у одного зазевавшегося купчика из Цитоу, вспомнив юность. Купчик был сам виноват. В столицу он, конечно же, приплыл на барже, а коня прихватил, чтобы пускать пыль в глаза местным красавицам. Конь был хороший, с востока, привыкший к бескрайним степям; он застоялся в стойле и теперь радостно скакал бодрой рысью по утоптанному Пути Паломников.

Шен не собирался ехать этой дорого слишком долго. Очень скоро на ней появятся королевские разъезды, на каждой заставе станут спрашивать пропуск, а конь слишком уж приметный. Да и желающих посетить Северный монастырь сейчас, когда в южных и западных районах страны свирепствует мор, стало очень много. В толпе с одной стороны проще затеряться. С другой стороны, число стражников должны были увеличить, а конь под седлом приметный, клейменый.

Шен Шен принял решение покинуть тракт у первой же заставы, но сделать это вынужден был раньше. На третий день пути, когда по левую руку на горизонте уже выросли величественные Три Старца, чьи вершины скрывались в облаках — точно три седые головы — на дороге показался внушительного вида разъезд. Впереди ехали на вороных тяжеловесах закованные в броню королевские стражники. Следом легкий вестовой, готовый в любую минуту умчаться с поручением, и лекарская повозка. Замыкали отряд еще четыре стражника, вооруженные мечами и арбалетами.

Как велят правила и здравый смысл, Шен спешился.

Он надеялся, что стражники проедут мимо, не обращая внимания на пропыленного путешественника. Расчет, увы, не оправдался. Отряд остановился, и командир приказал Шену не двигаться с места, назвать свое имя и родной город. Шен представился Лю Саном из Лунцзы, назвав самый крошечный и неприметный городок на границы Карраски и земли Вонгай. Если верить матери, его отец был откуда-то из этих мест родом. Подобная глушь объясняла отсутствие документов. Если бы спросили про коня, пришлось бы выкручиваться, но Шен Шен не сомневался, что что-нибудь придумает.

Конь стражников не интересовал. По знаку начальника из повозки показались двое лекарей в черно-белых одеяниях и принялись осматривать и ощупывать Шена. Длилось это минут десять, пока лекари не удовлетворились увиденным и не отступили.

- Здоров.

Шен Шен выдохнул облегченно и совершенно искренне. Он не слишком боялся смерти — хотя, конечно, намеревался прожить подольше, — но болезнь могла помешать отыскать снадобье для Джуё. Только это поручение имело сейчас значение.

- Иди с миром, - старший протянул деревянную табличку с непонятными Шену знаками. - Встретишь разъезд, покажи это, и тебя пока отпустят без проверки. И держись подальше от больших городов. Уджан уже закрыли. Там нет здоровых людей.

Отряд умчался, лязгая оружием и скрепя тележными колесами. Шен проводил их взглядом и свернул с дороги.

Ночевать теперь приходилось под открытым небом, кутаясь в шерстяной плащ, а припасы, украденные вместе с конем, стремительно таяли. Впрочем, Шен не очень об этом беспокоился. Вскоре он должен был добраться до реки Кым. На ней было немало лодочных станций, к ней стекались торговцы со всей округи. Ни мор, ни война еще ни разу не смиряли ее оживленности.

К реке Шен вышел три дня спустя. Шумная, говорливая, с течением втрое быстрее степенной Желтой, она несла свои воды с юга на север, грохоча на порогах и даже образуя небольшие водопады. Мосты на ней долго не держались, их сносило почти каждый год паводком, и потому через каждые два-три ли устроена была паромная или лодочная переправа. Они же заменяли заставы. К одной такой Шен Шен и вышел, и был неприятно поражен количеством стражников. Его деревянный пропуск сработал, но история показалась не слишком удачной. Лунцзы расположен далеко на севере, там, где река Кым впадала в море, и всякий разумный человек отправился бы туда на лодке, а Шена этот вариант не устраивал.

Лошадь пришлось продать на глазах у стражников, и не за самую лучшую цену. Торгаш заметил и явно узнал клеймо, а Шену вовсе не хотелось проблем. На вырученные деньги он закупил провизию и направился к трактиру, чтобы подождать следующего корабля. Когда он прибудет, в суматохе и столпотворении легко будет перебраться на противоположный берег.

Корабль, как оказалось, уже стоял у причала, но всех его пассажиров на два дня ссадили на берег для проверки. Места во всех тавернах и чайных были заняты, и Шену пришлось разделить стол с парой путешественников. Юноша и девушка, по виду — молодожены — держались тихо и отстраненно, только поприветствовали парой кивков и вернулись к своим делам. Юноша читал книгу, его спутница вязала длинным тонким крючком. В столице такое точно не встретишь, там в моде вышивка, и ею занимаются все, от королевских наложниц до шлюх.

Шен Шен сел, налил себе чаю и принял вид самый независимый, но девушка притягивала его взгляд. Она была необычайно хороша — той изысканной красотой, что отличает сказочных фей. Ей бы не это простое дорожное платье, а королевский наряд, и она затмила бы всех дам в столице.

- Вы что-то хотите?

У юноши оказался очень мягкий, почти ласковый голос — под стать утонченной внешности. Шену он напомнил храмовых служек, изнеженных мальчишек.

- Нет, простите. Я просто задумался.

Юноша бросил на него быстрый взгляд поверх книги. Девушка вдруг встрепенулась.

- Наставник! Лекари!

Юноша медленно перевел взгляд на дверь.

- Ни о чем не беспокойся, Лин. Молчи.

Закрыв книгу, юноша повел плечами. Очень знакомо. Шену уже доводилось это видеть. Больных разбирал озноб. И слабость. И взгляд становился вот такой апатичный, сонный. Шен бросил взгляд на книгу, на ее заголовок, написанный замысловатыми знаками. Один из них напомнил Шену те, что были в свитке Джуё.

- Любезный господин...

Молодой человек обернулся и посмотрел выжидательно и насторожено. Шен Шен обезоруживающе улыбнулся той улыбкой, что всегда усыпляла бдительность его собеседников.

- Вы, сразу видно, человек образованный. Прочтете для меня два-три иероглифа? Я напишу.

На отрешенно-спокойном лице юноши появилась тень интереса. Он сделал знак своей спутнице, и та достала из сумки листы бумаги, тушечницу и несколько кистей.

Иероглифы Шен Шен запомнил довольно хорошо, а вот записать их оказалось непросто: слишком причудливые, с большим количеством замысловатых линий. Из-за напряжения даже руку свело. Юноша внимательно следил за каждым неловким движением кисти, а потом кивнул задумчиво.

- Неудивительно, что эти знаки вам незнакомы. Они...

Лекари приблизились.

- Этого я помню, - безразличный взгляд мазнул по Шену. - Он здоров. Господин, позвольте вас осмотреть?

Юноша не шелохнулся. На лбу у него выступили капельки пота. Его прелестная спутница стиснула свое рукоделие так, что пальцы побелели.

Шен, не тратя время на раздумия, выронил дощечку из рукава. Наклонился. Поднял ее.

- Господин, это не ваше?

Юноша посмотрел на табличку. На Шена. Снова на табличку.

- Вы правы. Это мое.

Лекарь забрал ярлык, оглядел его и вернул юноше, после чего повернулся к его спутнице.

- Барышню тоже надо осмотреть.

Руки девушки были пусты: ни брачного браслета, ни рисунков, которые женам наносили на ладони на юге. Легкая добыча: незамужняя молодая женщина, путешествующая с мужчиной.

- Я сам осмотрю свою ученицу, благодарю, - все так же любезно и мягко сказал юноша. - Я тоже лекарь.

Доказал ли он как-то свои слова, непонятно, но проверяющие удалились. Когда они скрылись за дверью, юноша выложил ярлык на стол.

- Благодарю.

Почти любой, с кем Шена сталкивала жизнь, дал бы деньги и посулил еще: за молчание или, возможно, за то, чтобы забрать ярлык насовсем. Этот просто поблагодарил.

- Оставьте себе.

Брови юноши взлетели вверх. У него вообще было подвижное лицо, такого обжуливать — одно удовольствие.

- Я сворачиваю с дороги, мне она не понадобится.

Юноша кивнул задумчиво и молча убрал ярлык в рукав.

- Что ж, ваши иероглифы. Совершенно неудивительно, что вы их не узнали, они очень старые. Я даже не уверен, что прочту их верно. Вот этот означает вероятнее всего «процветание», если вы верно его изобразили. Это - «руина», точнее «нечто оставленное». А третий знак — одно из священных направлений в Акулском учении, ему тысяча лет, и мало осталось последователей. Это… северо-запад.

- Благодарю, - кивнул в свою очередь Шен.

Юноша слабо улыбнулся.

- Могу я знать имя своего благодетеля?

- Лю Сан из Лунцзы, - использовал Шен уже проверенную ложь.

- Я Ильян из Хункасэ, - склонил голову юноша. - А это моя ученица, Лин.

Дальнейший разговор не клеился. Ильян вновь погрузился в чтение, его ученица занялась своим рукоделием, а Шен наконец принялся за ужин. Когда стемнело окончательно, он через задний двор покинул трактир и без труда отыскал нужного лодочника. Таких на переправах всегда хватало: готовых за щедрую плату переправить желающих в нужное место в обход стражников и чиновников. За десять сунов — втрое дороже обычного — лодочник перевез Шена на западный берег и указал безопасную тропу. Уже к рассвету река Кым осталась далеко позади.

* * *

Ильян проснулся от боли. До рассвета было еще далеко, и над станцией стояла тишина, нарушаемая только шумом быстро текущей воды да скрипом такелажа. Кое-как поднявшись, Ильян добрался до своих сумок и принялся в них копаться, разыскивая лекарство. Оно не помогало исцелить болезнь, но могло на какое-то время унять мучительную боль.

- Наставник, я приготовлю лекарство! - Лин отодвинула его в сторону.

- Тише. Нечего всем об этом знать, - процедил Ильян сквозь зубы.

Лин поклонилась с виноватым видом и зашуршала мешочками с порошками. Растворенное в воде, лекарство уняло боль, вернув Ильяну способность дышать и мыслить. Сев на свой тюфяк, он достал ярлык и провел по вырезанным на дереве знакам. Эта безделушка может их защитить на еще одной или двух станциях, но потом болезнь возьмет свое и станет слишком заметна. И слишком — фатально — похожа на нынешний мор.

Нужно спешить.

Ильян поднялся и принялся торопливо одеваться.

- Наставник? - встревожилась Лин.

- Собирайся, только тихо. Мы уходим.

- Куда? - Лин огляделась беспомощно. Она прожила в Хункасэ всю свою жизнь и впервые выбралась за пределы города. И все здесь казалось ей опасным и страшным.

- Наймем лодку. Нам нужно торопиться, - Ильян затянул пояс потуже и закинул сумку на плечо. - Веди себя как можно тише.

Ильян предпочитал действовать по закону и соблюдать правила, это существенно упрощало жизнь. Но он никогда за эти правила не держался слепо. Немало пропутешествовав в ранней юности, Ильян изучил теневой мир рек и дорог, контрабандистов, разбойников, мошенников и узнавал их с полувзгляда. Например, человек, назвавшийся Лю Саном, был из мошенников, нет сомнений. Не плохой человек, но и не хороший. И среди лодочников, заходивших сегодня днем в таверну, было немало тех, кто нечист на руку и с радостью нарушит закон за соответствующую плату.

У сходен дремал стражник, охранявший то ли груз, то ли пассажиров, а то ли покой королевства: заболевших на лодке официально не обнаружили, но угроза мора никуда не делась. Палуба поскрипывала под ногами, стонали доски, протяжно подвывал такелаж. Стражник дремал, убаюканный этими звуками. Приложив палец к губам, Ильян указал влево. Носом баржа уткнулась в высокий берег, заросший ивняком, и там при известной ловкости можно было взобраться на обрывистый пригорок. В прежние времена это не составило бы труда. Теперь в теле гуляли отголоски боли, в глазах двоилось, а руки и ноги дрожали от слабости. И в итоге первой на берег, ловко цепляясь за ивовые ветки, выбралась Лин. Устроив пожитки подальше от края, она протянула обе руки и помогла ослабевшему Ильяну подтянуться. Взметнулась из ивняка перепуганная птица. Плеснула вода. Упав ничком на землю, не размыкая неловких объятий, лекарь и его ученица затаились.

Стражник, глубоко погруженный в дремоту, не шелохнулся.

Переведя дух, Ильян осторожно поднялся и потянул Лин за собой.

Лодочники облюбовали пять маленьких ветхих причалов в стороне от больших кораблей. Их здесь было не меньше трех дюжин и самой разной осадки, от утлых рыбацких суденышек до торговых ладей под треугольными парусами и с командой человека три-четыре. Такие корабли чаще всего и промышляли контрабандой. Капитана одного из подобных судов Ильян заприметил днем. Мужчина держался слишком нагло и уверенно для торговца, застигнутого в дороге непростой ситуацией.

На корабле еще не спали. Или, подумалось, уже. Выглядело все так, словно капитан готовится к погрузке, и свидетели ему не нужны. Когда Ильян поднялся по трапу, в шею ему ткнулся клинок. Лин, ойкнув, отступила.

Ильян не любил оружие. Оно заставляло нервничать.

- Проводите нас к капитану, будьте так любезны, - попросил он мягко.

- Убирайся, пока не расстался с головой, - ответили ему, - а твоя девка с девичьей честью.

Лин снова ойкнула, на этот раз возмущенно.

- Я хочу увидеть капитана, - Ильян достал из рукава связку монет. - Отвезете нас к Сыли, получите больше.

- Что помешает нам снять деньги с твоего тела, мальчик? - капитан показался наконец из трюма.

- Я плачу за дорогу не деньгами, - покачал головой Ильян. - Я лекарь и могу сделать так, что проверяющие не найдут у твоей команды признаки болезни.

- Среди моих людей нет заболевших, - спокойно ответил капитан. - А появятся, попросту ссажу на берег. За борт его.

Меч контрабандист убрал, зато схватил Ильяна в охапку и потащил к борту. Сопротивляться лекарь не стал, наоборот, расслабился и, улучив момент, выскользнул из верхнего халата. Усилие было невелико, но в глазах теперь двоилось, и сердце колотилось как после долгого бега. Кое-как Ильян перевел дух.

- Лекари останавливают не только тех, кто заражен мором. Думаешь, степная зараза их не встревожит? - и Ильян с самым выразительным видом тронул себя за кончик носа.

Глаза капитана сузились.

- И что ты можешь сделать, мальчишка?

- Что? Вылечить. Невелика задача. У меня с собой нужные травы. Но вы доставите меня и мою ученицу к монастырю Сыли в кратчайший срок.

Капитан посопротивлялся еще какое-то время, больше для вида, но наконец кивнул.

- По рукам, мальчик. Шесть яданов с тебя и еще четыре с девчонки.

Ильян смерил его задумчивым взглядом.

- По рукам. Деньги вы получите, когда прибудем на место. Если попытаетесь отнять силой — пожалеете.

Они попытались. На следующую же ночь заявились втроем в потайную каморку, где разместили свою живую контрабанду. Лин спала, свернувшись калачиком под одним из теплых халатов и спрятав нос в пушистую меховую оторочку. Ильян сидел у переборки, закрыв глаза, и слушал собственное сердцебиение, плеск волн, скрипы, издаваемые кораблем. Шаги.

Они вошли, сдвинув в сторону дверь. Двое направились к Лин, третий — к Ильяну. Мелькнула шпилька.

- Сука! - возопил несостоявшийся насильник.

Подскочив, Лин бросилась к Ильяну, готовая закрыть наставника своим худеньким телом. Пришлось отодвигать ее в сторону.

- На кончике шпильки яд. Он вас не убьет, конечно, но парализует. От бедер и…. - Ильян провел пальцем по воздуху. - Выше. Или ниже, как повезет. Противоядие поможет только если его принять в ближайшие полчаса.

Больше их не беспокоили до конца путешествия, здраво рассудив, что у лекаря и его ученицы есть еще трюки в запасе.

К причалу возле Северного монастыря они прибыли четыре дня спустя.

Ильян выбрался наконец из трюма и вдохнул с наслаждением влажный воздух низин. Впереди возвышалась громада древнего монастыря, своей величиной вполне способная поспорить с горами Сыли. В арку, прорезанную в монастырских стенах, легко проплывали корабли с полной оснасткой. Заплатив оговоренную ранее сумму, Ильян и Лин выбрались на влажный, скользкий причал.

Стена монастыря нависала, скрывая небо. Вверх уводила крутая лестница, перилами которой служила натянутая туго веревка.

- Нам… наверх? - оробела Лин.

Ильян кивнул.

В отличие от многих обителей, чья слава осталась в прошлом, Сыли процветал. Ступени лестницы были истерты не временем, а ногами паломников, которые день за днем поднимались наверх, чтобы преклонить колени перед святынями. Ильяну этот подъем давался нелегко. Немела рука, озноб бил, и с каждым шагом тело становилось все слабее, все беспомощнее. Трижды он останавливался, чтобы передохнуть и переждать приступ, прежде чем добрался до вершины и уперся в массивные, окованные железом ворота.

- А меня пропустят? - тихо, робко спросила идущая следом Лин.

- Вот сейчас и узнаем, - ответил Ильян.

* * *

Сплетни в столицу стекались со всех концов страны, и обычно Цзюрен не придавал им значения. В этих россказнях было немного правды, и вреда от них было больше, чем пользы. Но сейчас он был готов поверить во что угодно.

Вишня зацвела. С каждым годом старое, искривленное, узловатое дерево во дворе цвело все пышнее, точно предчувствовало свой неизбежный конец. Поднявшись тем утром, Цзюрен обнаружил его в бледно-розовом облаке цветов. Ин-Ин уже была там. Стояла, кутаясь в ватное одеяло, и смотрела на старую вишню.

- Зачем ты поднялась и вышла так рано? Холодно!

Подойдя, Цзюрен обнял жену за плечи.

- Идем в дом.

- Вишня так красива, господин… - тихо проговорила Ин-Ин, не сводя с дерева глаз.

- Идем, тебе нужно лечь.

- Не хочу, - заупрямилась обычно покладистая Ин-Ин. Развернувшись в объятиях супруга, она положила ладони ему на грудь. Глянула серьезно. - Я смотрю на вишню в последний раз.

Внутри что-то оборвалось, лопнуло, и наступила пустота, холодная и мертвая. Цзюрен прижал женщину к себе, крепче стиснул в объятьях.

- Не говори глупости.

Прозвучало это грубовато, но Ин-Ин не обиделась, даже будто бы не обратила внимания. Улыбнулась только снисходительно, как улыбаются ребенку.

- Всему приходит конец, мой господин.

Цзюрен принес в сад лежанку, теплые одеяла, устроил женщину и, препоручив ее заботам Ису, вышел в город, как и в прежние дни. Собирать сплетни, раз ничего другого не осталось.

За последние несколько дней город пугающе изменился. Пока еще это было незаметно человеку поверхностному. Еще не закрыли малые ворота, и патрули на мостах были пока незаметны, но над улицами уже витал страх. В тавернах говорили о вещах незначительных, глупых, старательно не поднимая больную и жуткую тему.

Официально в городе заболевших не было.

Цзюрен зашел в первую же таверну по дороге, кивнул своим знакомым — людей сегодня было больше, чем обычно, — и занял стол у окна. Сразу же подбежал прислужник, принес кувшин воды и плошку с орехами, ахнул восторженно — в Кузнечной слободе Цзюрена знали особенно хорошо — и унесся с заказом на кухню.

Предыдущие его прогулки по городу никаких результатов не принесли, а в этот раз повезло, и даже долго ждать не пришлось. Спустя минут десять в таверне показались моряки с одного из кораблей, стоящих сейчас в порту. Они были одеты в пестрые северные одежды и увешаны звенящими амулетами. И голоса их, и манеры были отличны от столичных. Моряки производили немало шума, заставляя всех в таверне кривиться и морщиться.

Сперва их разговоры крутились вокруг заведенных в столице привычек. Затем послышались жалобы на портовых рабочих, на стражников, на взяточников, на капитана и всех присных его. Цзюрен решил уже, что и этот день ничего ему не принесет, и больше пользы будет от посещения храма.

- Братец мой весть прислал из Сыли, - сказал вдруг один из моряков. - Вон где жуть творится!

По залу таверны прошла рябь. Кузнецы — народ серьезный — не могли открыто демонстрировать свой интерес, но монастырь Сыли был местом известным, даже прославленным.

- Убийство у них, - веско сказал моряк. - Страшное. Жестокое. И пропажа. Свитки какие-то драгоценные унесли.

Это был не ответ, но знак. О монастыре Сыли Цзюрен до той поры не задумывался, хотя место это ему было, конечно, хорошо знакомо. Но воинов там не любили, а значит, и Дзянсина не привечали никогда. В его библиотеке хранилось немало древних трудов, в которых рассказывалось о диковинах со всех концов света, и монахи Северной обители ревностно охраняли эти сокровища. Будь Цзюрен чуть набожнее и не нанеси ему когда-то в юности в тех краях обиду, он вспомнил бы о Сыли сам.

Расплатившись, он поспешил в храм. Чужаков в Сыли не любили. Мирян обычно не допускали дальше двора, где можно было помолиться перед статуей Горнего Владыки, а воина и вовсе не пустили бы на порог, даже по лестнице подняться едва ли позволили бы. Лет пятнадцать назад, накануне битвы при Моутане, Цзюрен совершил паломничество по главным монастырям, но до Сыли так и не добрался. Чтобы попасть туда сейчас, необходимо было заручиться поддержкой.

На храмовом мосту Цзюрен остановился и оглянулся назад. Река поблескивала в мягком солнечном свете, и на воде царило привычное оживление. Все было по-прежнему. В столице было обманчиво спокойно.

Если он отправится в Сыли, Ин-Ин придется оставить дома на попечение одной только Ису. Сердце сдавили страх, дурные предчувствия, мучительное отчаяние. Что, если он не успеет вернуться? Что, если поездка эта окажется напрасной и ничего не даст? Что, если…

Цзюрен оборвал эти мысли. Никогда ему не свойственна была нерешительность. Никогда он не бездействовал, не прятался трусливо за «что» и «если». Сыли — это шанс, ненадежный, призрачный, но все-таки шанс.

Настоятель принял его незамедлительно. Хотя Цзюрен уже пять лет, как вышел в отставку, и только изредка, по особому заказу ковал мечи, слава о Дзянсине все еще гуляла по стране. Цзюрен не помнил уже, кто первый дал ему это прозвище, превратившееся в конце концов в утвержденный королем почетный титул. Дух меча — звучит так нелепо, так выспренно. Не лучше, чем «Читающий на ветру», как прозвали его в одной из поэм. Но имя это было определенным знаком, пропуском в места, куда Цзюрену из Ниту дороги не было.

Просьба о рекомендательном письме настоятеля озадачила. Врать Цзюрен не любил и не очень умел, говорить о болезни жены было опасно — как бы не было от этого беды, и пришлось всячески уклоняться от ответа. Эта тактика всегда помогала, и в конце концов собеседник сам сделал нужные выводы.

О чем думал настоятель, Цзюрен так и не узнал, но письмо было написано и запечатано золотой храмовой печатью. В благодарность Цзюрен оставил щедрое пожертвование. Выглядело это как покупка особых привилегий, ну и пусть.

Когда он вернулся домой, Ин-Ин уже спала. Ису рассказала срывающимся голосом, что госпожа много времени провела в саду, не поддаваясь никаким уговорам, да там и потеряла сознание. В конце концов девушка разрыдалась.

- Ты ни в чем не виновата, - успокоил ее Цзюрен. - Ты ничего не можешь поделать.

Ин-Ин удивительным образом сочетала в себе упрямство и покорность. Она никогда не спорила, но зачастую ее не свернуть было с выбранного пути.

Цзюрен сел на край постели и тронул влажное от испарины, горячее лицо жены.

- Мне нужно уехать. Закрой усадьбу и никого не пускай. И не позволяй хозяйке перенапрягаться. Если боги будут благосклонны, я привезу лекарство.

Если же нет... Цзюрен склонился и поцеловал Ин-Ин в горячий лоб. «Нет» этого он никогда не приемлет. Никогда.

Несмотря на ранний час, монастырский двор был полон народа. В основном здесь были простые паломники, желающие поклониться Горнему Владыке, обитателю гор Сыли. Несколько гостей из числа знати держались в стороне и не теряли надежду, что их пустят за ворота.

Ильян показал привратнику ярлык, представил свою ученицу, и их под недовольное ворчание прочих паломников пропустили во внутренний двор. Велели ждать.

Лин замерла, пораженная красотой и величием открывшейся картины. Ильян, уже бывавший здесь прежде, сел и устало вытянул ноги. Впрочем, вид со стены был и правда великолепный. По правую руку, почти точно на севере возвышались горы Сыли, чьи вершины походили на склоненные друг к другу головы старых седых сплетниц. Особняком держалась третья их сестрица, сравнительно невысокая, поросшая лесом Илсы, священная Медвежья гора, путь на которую для всех был закрыт. Река Кым текла через образовавшееся ущелье к морю Лотосов, уже мерцающему миражом на горизонте. Если обернуться к югу, глазам открывалась туманная равнина и широкая, вымощенная белыми плитами Дорога Паломников. На востоке видна была Желтая река, степенная и спокойная. На западе - пустыня. Ее отличало желтоватое сияние, и легко было представить, как она, раскаленная солнцем, порождает миражи и мороки.

- Дух захватывает! - восторженно проговорила Лин, и ветер подхватил ее юный, звонкий голос.

Ильян приложил палец к губам, призывая к тишине, и согласился:

- Захватывает. Только веди себя потише.

- Идут!

Ильян обернулся. От золотых ворот к ним двигалась своеобразная процессия: впереди важный монах в желтой шелковой рясе, с ним пара молодых служек в облачениях попроще и четверо дюжих молодцев с дубинками. Оружие в Сыли не жаловали, но постоять за себя умели.

- Это вы принесли весть от моего старого друга мастера Вана? - голос у монаха оказался звучный.

Ильян поднялся.

- Я, святой отец. Весть и просьбу.

Монах глядел спокойно, без каких-либо эмоций. В сочетании с дубинками в руках его спутников это выглядело зловеще, и потому рассказ вышел несколько сбивчивый. В середине его Ильян поймал себя на мысли, что почтенного монаха боится больше, чем контрабандистов и разбойников.

- Я слышал об идущем с юга несчастье, - проговорил монах, едва Ильян закончил. - Сюда болезнь пока не дошла, но множество паломников просят заступничества. Я не знаю, чем обитель Сыли может в этом помочь.

Трудно было удержаться от мысли, что прославленная обитель предпочла бы и вовсе не замечать выпавшие на долю людей несчастья. Подавив раздражение, Ильян спрятал ладони в широкие рукава и поклонился.

- Я наслышан о великолепном собрании книг, хранящемся в почтенной обители. Я даже имел счастье видеть его собственными глазами семь лет назад. Я верю, что в таком богатом собрании найдутся и нужные мне книги.

Лесть монаху понравилась. Он даже зажмурился на мгновение, словно хвалили его самого, а не монастырскую библиотеку.

- Ваша правда, юноша, ваша правда. В нашем собрании немало по-настоящему ценных книг, и непременно отыщется нужная. Мы пропустим вас. Все должно делаться ради процветания государства, - глаза монаха метнулись к Лин, точно он впервые ее заметил. - Девочка пусть подождет за воротами.

- Это моя ученица, - покачал головой Ильян. - Мне во всем нужна ее помощь.

Глаза монаха сузились. Весь его облик говорил о крайнем неодобрении. «Распущенность!» - прошептал кто-то из служек с затаенной завистью.

- Женщине не место в обители, - отрезал монах.

- Она не женщина, а лекарь, - спокойно парировал Ильян.

Лин коснулась его ладони холодными пальцами. Это вольное прикосновение кожи к коже вызвало новый шквал молчаливого негодования.

- Я подожду вас снаружи, наставник. Там много людей, им может понадобиться моя помощь.

«Я не беспомощная, - сказал ее взгляд. - Я могу о себе позаботиться».

- Хорошо, - Ильян пожал руку девушки. - Возьми с собой травы. Может, и в самом деле пригодится. И молись за нашу удачу.

Идя за монахом и его свитой, уже в дверях Ильян обернулся. Лин стояла неподвижно и смотрела на север.

* * *

За ворота ее вытолкнули так поспешно, словно боялись чего-то. В другой бы раз Лин это позабавило, но не теперь. Сейчас она была слишком обеспокоена здоровьем наставника и сразу же пожалела, что согласилась покинуть внутренний двор. Там, за воротами, казалось, что это единственный способ погасить зарождающийся спор, но теперь Лин начали приходить в голову самые черные мысли. У мастера была по-настоящему железная воля, но никакая воля не способна исцелить болезнь. Слишком часто за последнее время Лин видела, как люди сдаются ей и умирают. Сильные люди, смелые, настоящие бойцы. И начало казаться, стоит только отвернуться, и болезнь эта приберет к себе и мастера Ильяна.

Однако же, Лин ничего не могла сейчас поделать. Только помолиться.

Стоя на коленях перед статуей Горнего Владыки, Лин шепотом перечисляла все те достоинства, за которые Небо непременно должно возлюбить и наградить мастера Ильяна. На случай, если Небесам достоинств этих окажется мало, она еще тише перечислила все то, от чего наставник ее избавил: жестокость отца; сварливость его старших жен; тычки и оскорбления, которыми осыпали ее братья и сестры. Злобу, жестокость и жадность людей, которых Лин благодаря наставнику никогда более не назовет своими родственниками.

Грубый окрик одного из монастырских прислужников ворвался, смел ее мысли, и дурные, и благочестивые, заставил поднять голову.

- Вы не войдете в обитель с оружием! И вообще… часы уже неприемные! Завтра приходите! Завтра!

- Вы, любезный, монах или околоточный чиновник? - с какой-то затаенной иронией спросил мужчина.

Был он высок, строен и держался со спокойной уверенностью, которую до той поры Лин видела лишь однажды, когда через Хункасэ проезжал сын удельного князя. До этой минуты Лин считала самым красивым мужчиной мастера Ильяна, но, кажется, ошибалась. У незнакомца были четко очерченные скулы, твердый подбородок и брови вразлет, и очень темные, почти черные глаза. Сильные длинные пальцы сжимали меч в простых, ничем не украшенных ножнах. Щеки Лин отчего-то опалило жаром. А потом она поняла, что мужчина смотрит на нее, и смущенно опустила глаза.

- Приемные часы, надо же! - мужчина подошел, поклонился коротко статуе и сел возле импровизированного костра, разложенного на камнях двора. В котелке над ним что-то булькало, и пахло странно, пряно и густо. Количество специй говорило, что мясо в котелке — так себе.

- Так уж тут заведено, добрый господин, - проворчала старушка, перемешивающая варево. - Они тут сами решают, кого пускать.

- Мне нужно видеть настоятеля, - твердо сказал мужчина, - и как можно скорее. У меня есть ярлык настоятеля Столичного храма.

- А у меня карта паломника, - пожала плечами вторая старушка, - да что толку? У них там свои правила. А после того, как их ограбили, стало еще хуже.

- Ограбили? - подхватив свои пожитки, Лин поспешила к огню. - Простите, что прерываю ваш разговор, но что это значит — хуже?

Старушки переглянулись и посмеялись над чем-то вполголоса.

- Ну как сказать, деточка… Одного пустили давеча, а час спустя вышвырнули, едва все кости не переломали. А кое-кто и вовсе не вернулся.

- Но ты не переживай, деточка, - первая старушка облизнула ложку, которой мешала варево, и подмигнула. - Твой любезный мне показался славным малым, кто такому милашке зло сделает?

Должно быть, ужас отразился у Лин на лице. Старушки вновь захихикали, и мужчина посмотрел на них строго и неодобрительно.

- Не беспокойся, барышня, ничего там с твоим женихом не сделают. Это все же монастырь.

- Он мне не жених, - насупилась Лин, - а наставник. И меня выставили за ворота, хотя я должна заботиться о мастере.

- А что ты хотела? - усмехнулся мужчина, и легкая улыбка совершенно преобразила его строгое лицо, сделав живым и особенно красивым. - Это мужской монастырь. Что там делать женщине, тем более молодой и привлекательной?

Нечаянный комплимент заставил Лин зардеться.

- Мне все же надо попасть внутрь… - мужчина достал пару ярлыков из нефрита — камни такой красоты Лин видела впервые — и посмотрел на них задумчиво и как-то неодобрительно. - Что ж, придется все же это использовать.

- Господин! - Лин поймала его, уже уходящего, за рукав. - Возьмите меня с собой! Помогите мне!

Мужчина опустил взгляд. Лин, смущенная, поспешила разжать пальцы.

- Как я тебе могу помочь, девочка?

- Я… я переоденусь в мужское платье, одежда наставника у меня с собой. Вы просто скажите, что я с вами. Господин, пожалуйста!

Мужчина смерил ее задумчивым взглядом.

- Как тебя зовут, девочка?

- Лин. Наставник дал мне свое родовое имя, так что я — Иль’Лин.

- А я — Цзюрен, безо всякого родового имени. Зачем тебе так нужно в монастырь, госпожа Иль’Лин?

- Я должна помочь наставнику!

- А без тебя он не справится?

Это был хороший вопрос. Лин верила, что мастер Ильян всемогущ. Но также она знала, что о себе он и в самом деле позаботиться не может. Он о том попросту позабудет, как иногда забывает есть и спать, слишком увлеченный делом.

- Н-нет. Мне очень нужно там оказаться.

Цзюрен разглядывал ее больше минуты.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Попробуем. Но если ничего не выйдет, ты не станешь устраивать скандал и мешать мне. Мне нужно в монастырь побольше твоего.

Лин с готовностью кивнула и юркнула за ближайшую палатку.

Мужская одежда мало чем отличалась от привычной ей женской, разве что ткань была тяжелее да подол верхнего халата короче и открывал щиколотки. Это Лин даже нашла удобным. А вот с прической пришлось повозиться. Волосы никак не желали складываться в тугой аккуратный пучок. Выйдя из палатки с зажатыми в зубах шпилькой и лентой, почти признавшая свое поражение, Лин вызвала тихий смех Цзюрена.

Смех был красивый.

Продолжая улыбаться, мужчина поманил ее пальцем. Лин подошла. Цзюрен был на голову выше, и взгляд Лин уткнулся в причудливо уложенные воротники, тонкое сочетание серого и бледно-зеленого. Теплые руки коснулись ее волос. Лин вздрогнула. До той поры ее не касались мужчины — наставник не в счет. Да и сама она так близко оказывалась только к пациентам, людям больным и немощным.

- Вот так-то лучше, - Цзюрен вколол в пучок шпильку и отступил. - Идем, молодой господин.

Возле статуи Горнего Владыки Цзюрен остановился и аккуратно пристроил свой меч у ног небожителя. Там уже лежали вещи, которые идущие в монастырь взять с собой не могли — на сохранении, под пристальным и строгим взглядом божества. Кое-кто из паломников косился недобро на эти скромные сокровища.

- А вы не боитесь, что ваш меч украдут? - тихо спросила Лин.

- Клинок Дзянсина? - хмыкнул мужчина. - Посмотрел бы я на это.

- Он волшебный?

- Можно и так сказать, - кивнул Цзюрен. - Идем.

В ворота монастыря он стучал не меньше десяти минут, но в конце концов из дверей появился недовольный прислужник. На этот раз нефритовые ярлыки и тихие — Лин ничего не смогла разобрать — слова произвели впечатление, и их пропустили внутрь. И служка даже поклонился со сдержанным почтением.

* * *

К средству этому Цзюрен прибегать не любил, но пришлось продемонстрировать свою личную печать из резного алого нефрита. В такие минуты становилось неловко, и Цзюрен казался себе обманщиком, хотя заслуги его были самые настоящие. Личная его печать всякий раз производила такое впечатление, точно сам Горний Владыка спустился с небес. Вот и сейчас храмовый прислужник посторонился, засуетился, шире открывая ворота, и едва ли не в поклоне согнулся перед столичной знаменитостью.

- Это со мной, - бросил Цзюрен и вошел.

Иль’Лин совсем по-женски засеменила следом. Цзюрен бросил на нее взгляд украдкой через плечо. Юноша из нее получился так себе, надо признать, слишком робкий, слишком нежный. Внешнего сходства, конечно, ни малейшего, но сейчас она напомнила Цзюрену Ин Ин в первые дни их знакомства. На ней тогда тоже было мужское платье, в таком путешествовать безопаснее, но она никого бы не обманула своим маскарадом. Краснея и бледнея Ин Ин пыталась пробраться в гарнизон чтобы передать срочное послание своему брату.

Его убили меньше чем год спустя.

Это ли сходство заставило Цзюрена вмешаться? Или решимость, прозвучавшая в голосе девушки? Она бы, пожалуй, могла ради своего «наставника» устроить переполох, который был сейчас совсем лишним. Нужно было как можно скорее разрешить дело и оставить Сыли.

Цзюрен показал второй ярлык и сказал о своем желании заглянуть в монастырское хранилище. Служка забормотал что-то оправдательное о мече, о правилах и о глупом послушнике, которого непременно накажут.

Время утекало сквозь пальцы.

Потребовалось шесть дней, чтобы добраться сюда от столицы. Цзюрен почти не спал, загонял лошадей, спорил со стражами и разъезжими, и вот он практически у самой цели, а этот мальчишка лебезит и тратит его драгоценное время.

- Книгохранилище, - веско повторил Цзюрен.

Служка пискнул что-то о настоятеле и убежал. Цзюрен прислонился к резной колонне и скрестил руки на груди, созерцая бескрайние дали. Вид, открывающийся со стены обители Сыли, умиротворял. Заставлял почувствовать себя приятно ничтожным и незначительным. Так хорошо иногда бывает ничего не решать и ни о чем не думать.

Позади скрипнула дверь.

- Почтенный Дзянсин.

- Настоятель Ифан, - Цзюрен поклонился почтительно, хотя настоятель и не понравился ему с первого взгляда.

- Большая честь видеть в нашей скромной обители столь прославленного человека.

- Большая честь оказаться здесь.

Обмен любезностями — как упражнение на баланс на бревне. Одно неосторожное движение, и ты на земле.

- Не скажет ли почтенный о цели своего визита?

- Мне нужно заглянуть в ваше прославленное книгохранилище, - потребовалось усилие, чтобы голос не звучал раздраженно.

- Не скажет ли почтенный, кто это с ним?

Цзюрен обернулся через плечо.

- Это мой… слуга.

Иль’Лин еще ниже склонила голову, проявляя похвальное благоразумие.

- Следуйте за мной, почтенный Дзянсин.

На обмен любезностями и распитие чая ушел еще час драгоценного времени, но наконец-то настоятель Ифан позвал служку и велел проводить гостей в хранилище.

У служки на поясе висела дубинка из железного дерева с каменным набалдашником в виде головы дракона.

Цзюрен поймал Иль’Лин за рукав и заставил идти ближе. Шепнул:

- Молчи, не высовывайся и не привлекай лишнего внимания. Считай, что я за тебя поручился.

Девушка кивнула.

В недрах монастыря, по большей части высеченного в скале, было холодно и сумрачно. И пусто. Вовсе не так выглядели процветающие обители, в которых Цзюрену довелось побывать. От этого еще больше становилось не по себе, и крепли смутные до той поры подозрения.

- Книгохранилище, - сообщил служка скрипучим баском, открывая дверь. Из проема пахнуло самым настоящим холодом.

Цзюрен шагнул в проем и потянул за собой Иль’Лин, и дверь закрылась за их спинами. Лязгнул замок.

- Славно… - пробормотал Цзюрен.

Тесно сдвигающиеся стены и низкие своды усиливали пугающее ощущение ловушки. И холод. С каждым выдохом пар вырывался изо рта и на мгновение кристалликами льда оседал на нижней губе.

- Наставник! - тихо и жалобно позвала Иль’Лин.

Темнота в дальнем конце комнаты зашевелилась, и спустя несколько мгновений на свет появился молодой человек, совсем юный на вид — не старше лет восемнадцати. Иль’Лин бросилась к нему, на ходу сдирая верхний халат, чтобы укутать плечи юноши.

Насчет учителя она, конечно, приврала.

- Наставник! Вы совсем продрогли!

- Лин-эр! - усталый и строгий голос мало вязался со смазливым юным обликом молодого человека, как и напряженный взгляд. - Что ты здесь делаешь? Нет, неважно. Как ты тут оказалась?

Девушка быстро оглянулась через плечо.

Юноша вздохнул, сбросил небрежно халат ей на голову и подошел. Сложив руки у груди, как это принято на западе, он поклонился.

- Сожалею, что моя глупая ученица доставила вам столько неприятностей. Это моя вина. Я не обучил ее манерам.

Цзюрен покачал головой. Юноша разогнулся, видно было, что он не слишком рад изображать перед незнакомцем нижайшее смирение, и вернулся к своей спутнице.

- Раз пришла — помогай. Сундуки у этой стены. И надень халат. Тут холодно.

Юноша вернулся к прерванным занятиям, а Цзюрен пошел по комнатам, изучая собрание книг. Их здесь и в самом деле было превеликое множество: в нишах, на полках, в сундуках. Здесь были связки тонких деревянных пластинок, шелковые свитки и аккуратно прошитые тетради. Цзюрен взял одну наугад. «Поучения Чистой Земли», довольно-таки нудный и совершенно бесполезный богословский трактат.

Цзюрен рассчитывал на помощь местного библиотекаря, но здесь были только юноша и его подруга.

Цзюрен подошел к двери и подергал ее.

- Заперто.

Юноша приблизился, листая книгу, потом положил ее на полку и обнял себя за плечи. Болезненно поморщился.

- Они опасаются воров. Несколько недель назад здесь побывали грабители, убили четверых послушников и украли ценные свитки.

Это многое объясняло: нелюбезность, настороженность, зловещие слухи.

- И что украли?

- Этого они и сами не знают, - усмехнулся юноша. - Хранилище в ужасном… состо…

Он вдруг побледнел, пошатнулся, и Цзюрен едва успел подхватить оседающее на пол тело. Подбежала Иль’Лин.

- Наставник! Наставник!

Вдвоем они усадили юношу на волглые подушки. Иль’Лин засуетилась, приготовляя лекарство, а Цзюрен нащупал пульс на холодном запястье. Он никогда не изучал медицину, разве что — быстрое исцеление ран — но у него был теперь определенный опыт.

- Вы больны!

Юноша открыл глаза и слабо улыбнулся.

- Как говорил мастер Ибугаса: врач, исцели себя сам.

Иль’Лин гневно фыркнула и заставила юношу принять пилюли, горькие, судя по тому, как он скривился.

- Это тот самый мор? С юга?

Глаза юноши сверкнули, и Цзюрен обнаружил вдруг, что испытывает удивительно знакомое чувство. Почти страх. То, что возникает, когда стоишь перед по-настоящему сильным противником.

- Не бойтесь, я не собираюсь никому рассказывать. Моя жена… больна.

- Нет. Это не мор, хотя симптомы похожи, и я даже надеялся, что мой недуг… Неважно, все равно не вышло. Это старая болезнь, ей уже несколько лет, и она совершенно не заразна, так что это вам бояться не следует, - юноша плотнее закутался в халат, отороченный мехом. - Я надеялся тут получить ответы, а нашел один только беспорядок... Но я был невежлив. Мое имя — Ильян, я родом из Хункасэ. Надеюсь, Лин, моя ученица, представилась вам прежде, чем все это затеяла.

На щеках девушки вспыхнул румянец, и она проворчала что-то неразборчиво.

- Мое имя — Цзюрен, и я прибыл из столицы.

- Приветствую Дзянсина, - склонил голову юноша, пряча улыбку.

- Приветствую лекаря Иля.

Цзюрен полагал, что знаменитый лекарь должен быть старше. Когда речь заходила о враче из Хункасэ и его успехах, представлялся убеленный сединами старец, обладатель и таланта, и опыта, годами совершенствующийся. Впрочем, Ильян был определенно старше тех восемнадцати, на которые выглядел, ведь слава его гремела уже больше десяти лет.

- Я не понимаю природу и причину болезни и то, как она выбирает себе жертву, - Ильян нахохлился, глубже спрятав кисти рук в рукава. - Я пока беспомощен и бесполезен.

- Но где, кроме Сыли, можно найти нужную книгу? - покачал головой Цзюрен.

- То-то и оно, что нигде. Все другие места я уже изучил. Лин, оставь меня в покое и займись книгами.

Насупившись, девушка отошла. Лекарь улыбнулся чуть виновато.

- Сожалею, что моя бестолковая ученица доставила вам неприятности.

Цзюрен покачал головой и оборвал обмен любезностями, вернувшись к делу.

- Что за книга нам нужна?

Ильян устало прикрыл глаза.

- Я просмотрел медицинские записи, что здесь разбросаны, и боюсь, остается только надеяться на чудо.

- Я в чудеса не верю, - отрезал Цзюрен.

Лекарь открыл один глаз.

- Что, если не чудо, помогло вывести нашу армию в карсинской битве из окружения?

- Трезвый расчет?

Ильян хмыкнул и снова замер с закрытыми глазами, неподвижный, точно статуя медитирующего монаха. Цзюрен еще раз огляделся. В одном молодой лекарь был прав: отыскать что-то в этом беспорядке поможет только божественное вмешательство.

- Наставник! Взгляните!

Из темноты возникла Иль’Лин, прижимающая к себе груды шелка, белого и желтого, местами изорванного и покрытого весьма характерными бурыми пятнами.

- Кровь? - Ильян протянул руку и схватил свитки. Цзюрен заглянул юноше через плечо.

Понять написанное оказалось непросто. Многие из знаков Цзюрен видел впервые; другие были смутно знакомы, но выглядели причудливо. К тому же, свитки были сильно испорчены кровью и сыростью.

- Что это? - спросил Цзюрен, поскольку юный лекарь явно понимал написанное.

- «Писания Источника», сказания о всевозможных чудесах, очень старый текст. Если он где и гуляет сейчас, то только как упрощенное собрание волшебных сказок. Помните: лунные девы, красавицы с ширмы, фея в зеркале?

Цзюрен насмешливо фыркнул.

- Да, - согласился лекарь, - тут есть доля сказки. Но вот в этом свитке описывается богатая гробница Ван Хэя, Горнего Владыки. Она где-то здесь, в недрах гор Сыли. А это…

Взгляд молодого человека вдруг остекленел, а голос сделался напряженным, точно натянутая тетива.

- Лин, помнишь того человека, с которым мы столкнулись на реке?

- Вы имеете в виду господина Лю Сана?

- Да, - кивнул Ильян. - Господин «Лю Сан». К нам подошел человек на одной из переправ. Ему нужно было знать смысл нескольких весьма древних иероглифов: процветание, руина и северо-запад. Очень редкие иероглифы, и вот — они здесь…

Ильян резко поднялся, побледнел и пошатнулся. Цзюрен едва успел подставить плечо.

- Я в порядке, в порядке. Нам нужно встретиться с настоятелем.

* * *

Это оказалось непросто, и пришлось вновь использовать свое громкое имя. Служка изучил ярлык, посмотрел с подозрением на Иль’Лин, поддерживающую учителя под локоть, но все же повел их наверх, на самый верхний ярус монастыря, где «настоятель медитировал». На поверку это значило, что настоятель Ифан пил чай и любовался окрестностями. Вид отсюда открывался еще лучше, чем с монастырской стены, а вершины гор казались совсем близкими, только рукой подать.

- Присаживайтесь, - настоятель указал на подушки, глядя при этом настороженно. - Нашли, что вам хотелось?

У чая настоятеля вкус был скверный, и, сделав глоток, Цзюрен отставил чашку. Ильян так и замер, не пригубив его.

- Не скажет ли почтенный настоятель, что было недавно похищено из хранилища?

Настоятель остался неподвижен, но вопрос ему совершенно явно не понравился.

- Осмелюсь предположить, - спокойно продолжил лекарь, - один из свитков «Писания Источника»?

- Это, молодой человек, вас нисколько не касается. Я принял вас только из уважения к вашему почтенному деду. То же касается и ваших заслуг, мастер Дзянсин.

- А если я скажу, что, возможно, видел похитителя свитка?

Настоятель ничем не выдал своего волнения. Лицо его оставалось спокойным, разве что глаз чуть-чуть дергался.

- Дело в том, что свитки эти вам преподнес король? Вы опасаетесь его гнева? - поинтересовался Цзюрен.

- Нам бояться нечего, почтенный Дзянсин, - степенно и важно ответил настоятель.

Лекарь Ильян усмехнулся криво, да и Цзюрен не смог сдержать улыбки. Повелитель славился своим крутым нравом и не раз посылал самого Цзюрена «усмирять непокорных», повинных лишь в косом взгляде и неосторожно оброненном слове. Требовалось немало усилий и дипломатических талантов, чтобы не обрушить на себя гнев повелителя и не причинить вреда невинным.

- Я встретил человека, - спокойно продолжил Ильян, вертя в руках чашку. - Он ехал на северо-запад, куда-то в сторону пустыни. И… он явно держал в руках один из похищенных свитков. Я могу вернуть его вам, если узнаю, о чем там говорилось.

Настоятель остался неподвижен.

- И никто, почтенный Ифан, кроме нас, ничего знать не будет.

Настоятель повернул голову и посмотрел на юную Иль’Лин. Девушка попыталась спрятаться за спину своего наставника.

- Вам, почтенный Цзюрен, и вам, господин Ильян, я верю, но юные девушки болтливы.

- Моя ученица будет молчать, - отрезал лекарь. - Расскажите, что было написано в том свитке.

Настоятель колебался еще несколько мгновений, прежде чем подозвал замершего у дверей служку.

- Приведи мастера-библиотекаря и подай еще чаю.