Обманутая истинная дракона. Хозяйка магазинчика "Сияй и властвуй"

— А, соизволила вернуться? —  приветствует меня Корнелия, моя свекровь, отрываясь от рассматривания очередного сапфирового кольца, которое ей подарил мой муж. — Нормальные жены завтрак мужьям готовят, а не шатаются непонятно где. 

— Матушка, я… — хочу сказать, что с самого утра искала в полях растение для нового состава крема, но решаю промолчать. — Сейчас сделаю.

— Что ты сделаешь? Ты только посмотри на себя. Выглядишь как замарашка, — фыркает она, окидывая меня брезгливым взглядом.

Да, мне пришлось спуститься в один овраг, чтобы добраться до салвирелии. Но я же не с ног до головы в навозе! 

Внутри потихонечку начинает закипать. 

Как потопаешь, так и полопаешь, между прочим. Если бы я не создавала новые рецепты, не было бы у нее этого колечка. Да и вообще, жила бы у себя в комнатке доходного дома.

“Я хорошая дочь для матери своего мужа”, — мысленно уговариваю себя и решаю не спорить.

— Да, матушка, — говорю более напряженно, натягивая на себя улыбку. — Я обязательно переоденусь и приготовлю завтрак. 

Не скажу, что мы с ней живем как кошка с собакой, я все же из любви к мужу стараюсь не вступать в конфликты. Хотя иногда я устаю. Но сегодня для моего Франца важный день, он должен получить письмо из столицы герцогства, Красмора, с ответом по поводу важного договора на поставки. Поэтому я не хочу портить мужу настроение. 

— Лидия уже прибыла? — уточняю я.

Хоть бы да! Мы с Лидией, подругой детства Франца, вместе придумывали, что могло бы заинтересовать аристократок такое, чтобы не было больше ни на одной другой фабрике кремов. И я придумала! 

Очень хочу с ней поделиться. А потом мы вместе расскажем об этом Францу. Это точно будет прорыв!

— Хороша же хозяйка, — усмехается Корнелия. — Не знает, кто в ее доме! Ха! — она откидывается в своем кресле и обмахивается веером. — Говорила я Францу еще семь лет назад: из легкомысленных попрыгушек не получается ничего толкового. Выброси это.
Корнелия вытирает лицо шелковым платком и кидает его на пол.

Познакомимся к героями поближе?
Героиня, Лизабет. И любит, и ненавидит на олную катушку

Любимая свекровушка

Смотрю на дорогущий платок, едва ли испачканный и поднимаю на свекровь взгляд:,
— Я передам прислуге, матушка.
Уж кто бы говорил про легкомысленность… Никто до сих пор не знает, кем был отец Франца. 

Сжимаю кулаки и спешу в свою комнату. 

Вот ничего подобного же! Да, я пошла против воли родителей, когда сбежала с Францем из дома, чтобы тайно обвенчаться. Но мы же любим друг друга! Разве могло быть как-то иначе? 

Меня хотели выдать замуж за какого-то страшного дракона. Но как я могла выйти за другого, когда в моем сердце был только Франц?

Мне пришлось многим пожертвовать, и сердце до сих пор болит от мысли о родителях. О том, что они отреклись после этого поступка. О том, что я не успела обнять их перед смертью.

Но да, нам с Францем пришлось строить нашу жизнь с нуля, без опоры на титул и деньги семьи. Однако, мы справились! И я честно очень рада, что могла ему помочь. Тихо, незаметно для него, чтобы он думал, что это все его заслуга, но… 

Вот и сегодня: если договор подпишут, то мои улучшения формулы будут очень кстати. Так что нет, не зря я за салвирелией ездила. 

Надеваю платье, которое больше всего любит муж. Он говорит, что я в нем выгляжу совсем юной, и мне это нравится. 

Слегка закалываю волосы, которые за прошедшие два месяца лета заметно выгорели и стали совсем пшеничного цвета — ну не люблю я шляпки! 

И слегка наношу на губы крем с нашей фабрики, который делает их визуально чуть пухлее и соблазнительней — в конце концов, утро должно же начинаться с поцелуев дорогого мужа. 

Бегу на кухню, чтобы приготовить любимый кофе Франца — с нотками фруктов и цветов, чуть-чуть кисловатый. Выставляю на поднос две чашки, чтобы мы могли вместе насладиться завтраком, и блюдечко со свежими ароматными круассанами от модной пекарни “Сладкие булочки”. 

— Мало того бестолковая, еще и копуша, — закатывает глаза Корнелия, когда я прохожу мимо нее через гостиную. — В кабинете он. Сказал, что ждет тебя побыстрее. Новости у него для тебя какие-то очень важные новости. 

Я улыбаюсь снова своей дежурной улыбкой “для Корнелии” и спешу к мужу. Уже заранее предвкушаю, как он будет рад, как я буду за него — да что там! — за нас рада. Улыбка на губах становится искренней, а внутри как будто подожгли фитиль фейерверка, который должен взорваться, когда Франц расскажет мне про заключение договора. 

Но кажется, что где-то что-то идет не так… Я локтем открываю дверь кабинета и захожу, не сразу поднимая взгляд. А когда поднимаю, не сразу осознаю то, что вижу.

— Доброго утра, лю… бимый…

 Поднос накреняется в ослабших пальцах и на пол друг за другом падают и блюдце, и чашки, и круассаны… Взрыв. Осколки и брызги разлетаются в стороны, словно огни фейерверка, который начал взрываться, не успев взмыть в воздух. 

Взгляд выхватывает странные подробности: яркие, чересчур вызывающие чулки Лидии, распахнутая рубашка Франца, опрокинутая чернильница на столе, из которой вытекает темно-синяя жидкость, заливая какие-то записи. Кажется, это мои мысли по поводу состава эмульсии для волос…

Взгляд Франца поднимается ко мне, и муж разочарованно цыкает:

— Просил же мать задержать тебя, — он отстраняется от Лидии, практически лежащей на столе, и поправляет запонки, которые я подарила ему на день рождения. 

Он поправляет не рубашку, не платье его… моей подруги. А запонки! Ему плевать на то, что я увидела. Ловлю себя на мысли, что рада, что не успела застать что-то более откровенное: наверное, меня бы вывернуло прямо здесь.

Я с трудом проглатываю обжигающий ком в горле, и собираюсь спросить, что же это все значит, но мне даже не приходится этого делать.

— Лизабет, мы разводимся.

Да что ты говоришь, милый...
💔❤️‍🩹💥
Дорогие читатели!
Рада видеть вас в своей новой истории по миру Эльвариама. 
Вроде все банально, но у наших героев богатая история, которая началась задолго до этого эмоционального момента. И совершенно непонятно, куда приведет. Только конечно, обо всем по порядку...
Благодарю за сердечки, комментарии. И обязательно добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять! 
Обнимаю, ваша Адриана 💔

И еще наши герои
Муж Франц, которому хочется засунуть запонки... куда-нибудь

И подруга "дней его суровых"

Но тут, кажется, кого-то не хватает, да?
Не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы узнать, кого)))
Больше визуалов и новостей в моем телеграм-канале Адриана Дари|Будни на писательской даче

К этому моменту Лидия успевает слезть со стола и вытирает губки пальчиками. А взгляд такой… Как будто она на дуру смотрит. 

Хотя кто я, если не дура? Считала ее подругой, мужа — верным. А на деле рядом была стерва и козел. 

“Пока жива — борись”, — звучит в голове хрипловатый низкий голос того, кто меня спас. Первое, что я услышала, когда оказалась в этом мире. Голос, вселяющий уверенность, дающий ощущение защиты.

Сколько лет прошло? Лет… двадцать? А эта фраза навсегда осталась со мной. Стала девизом в моей жизни и помогла пройти сквозь множество проблем. 

— Струсил? — спрашиваю я Франца, игнорируя довольный взгляд Лидии. 

Делаю вдох, словно замораживая все чувства, которые бурлят и терзают меня изнутри. Переживать буду потом — а сейчас надо разобраться с этим безобразием. 

— Что? — мой муж явно ожидал другой реакции. 

— Говорю, струсил сказать об этом прямо до того, как я застала тебя верхом на Лидии? 

Франц мрачнеет, сжимает челюсти и делает шаг вперед, наступая на один из осколков чашки. Раздается противный хруст, как будто мой муж окончательно топчет все то, что было между нами. 

Он отдается холодком по моей спине и тянущей болью где-то под ложечкой. Не время. Не место. Я выпущу все свои чувства на свободу, но потом. 

— Не слишком ли ты много себе позволяешь, Лиз? — угрожающе говорит Франц. 

Но когда морозишь эмоции, страх тоже отключается. 

— Странно, что об этом спрашиваешь ты. Кажется, это ты в обход наших клятв позволил себе лишнего, — отвечаю я. 

— Ладно, нам надо поговорить, — равнодушно заявляет Фарнц. — Лидия, выйди. 

Она обхватывает руку Франца, тянется к его щеке, целует и тихо, но так, чтобы я слышала, говорит: 

— Не будь с ней слишком жесток, бедняжка и так в шоке. 

Мурлыкающим таким голосом. Возможно, мне надо бы вцепиться в ее волосы, выдрать шпильки вместе с накрученными завитушками. Но почему-то именно сейчас марать руки о Лидию не хочется. Противно.

Она проходит мимо меня, обдавая запахом духов моего мужа. А ведь я ему их дарила. Помню, как долго выбирала, подбирала, заказывала у парфюмера из столицы. Кажется, я теперь навсегда возненавижу этот запах лаванды и кориандра. 

— Садись, — небрежно кивает мне Франц, поправляя, наконец, свою рубашку. 

Я не двигаюсь с места. Просто не двигаюсь, прожигая взглядом своего благоверного. Жаль, он не воспламеняется. 

— Как хочешь, — усмехается он. — Неужели даже не будет претензий, слез, мольбы?

Будут слезы. Но не на глазах у Франца. 

Я как будто впервые вижу его настоящего. Как будто шелуха моей уверенности в его честности и непогрешимости слетелось в тот миг, когда кофе залил мой подол. 

Франц жаждет увидеть, как я буду биться в истерике, умоляя его остаться. Хочет видеть мое унижение, как будто хочет отыграться. 

— Почему?

Этот вопрос его злит. Не этого он ждал, и маска равнодушия резко спадает.

— Что почему? Почему разводимся? — резко оборачивается Франц, доставая из бара бутылку с бокалом. — Семь лет, Лизабет! Семь лет я терпел тебя, твои эксперименты, твое... 

Я смотрю на своего мужа, словно это передо мной не он, а какое-то чудовище, которое только выдает себя за Франца. Но понимаю, что где-то очень глубоко внутри я догадывалась. Лидия всегда рядом. Мать, которой он позволял шпынять меня как котенка. Открытое желание показать, что все мои идеи — это глупые выдумки, хотя я же точно знаю, что именно они и работали. 

— Знаешь, чего мне стоило жениться на тебе? — продолжает Франц разгораясь. — Я ждал получить приданое баронессы, связи твоей семьи, уважение общества! А вместо этого получил что? Беглянку, которая испортила мне всю жизнь!

— Хватит! — резко останавливаю его я.

Но он уже вошел в раж. Он резко дернулся ко мне и схватил за запястье, дергая так, что я едва удерживаю равновесие. 

— Нет уж, Лизабет. Хотела узнать, почему Лидия? — спрашивает он, окидывая меня пренебрежительным взглядом. — А ты посмотри на себя и на нее! Она сияет, а ты… чахнешь. Если раньше тебя можно было терпеть за твою молодость, то теперь… Ты даже забеременеть не смогла за семь лет. Не то что удовлетворить меня хоть раз. 

Он отталкивает меня и залпом выпивает содержимое бокала. 

— Не то, что Лидия, да? — хрипло вырывается у меня. — Какая же ты мразь!

Все яркие солнечные картинки из прошлого словно покрываются ржавыми противными пятнами. В груди огромный растущий пузырь, мешающий дышать и говорить. Безумно хочется заорать, только бы он сдулся. 

— Документы на развод будут готовы завтра, — припечатывает он. 

— Какая скорость! — фыркаю я. — А моего мнения ты спросить не подумал?

— А при чем тут твое мнение? — он пожимает плечами. — В этом доме нет ничего твоего. В моей жизни нет ничего твоего. Я забрал тебя от родителей в одном платье. Так же и уйдешь.
___________________
Как вы поняли, нас ждет борьба! Поддержим Лизабет? ;)

Даже так. Нет уж, дорогой Франц. Я, может, и слепая, и наивная, но точно не безвольная. 

Мой муж все это время думал, что я не лезу в его дело. А я слишком долго позволяла Францу верить, что вся фабрика на его плечах. Ведь для мужчины же так важно, знать, что это он обеспечивает семью.

А по факту уже давно все дела веду я через нашего управляющего, только у него за молчание еще премии есть. Он умеет очень хорошо преподнести информацию так, чтобы Франц думал, что гениальная идея принадлежит ему самому. 

В глазах вспышки, чувствую, как руки дрожат от злости. Правильной такой, которая позволяет не сдаваться, а заняться делом. 

Хочу высказать ему все, что накипело. Но годы воспитания хорошо вколотили в голову и характер, что женщине стоит держать язык за зубами. Придержу. Ну почти.

— Посмотрим, дорогой… 

Резко разворачиваюсь на пятках, чтобы уйти, но этот козел не успокаивается, он хватает меня за плечо и, дернув к себе, обжигает ухо злым шепотом:

— Смотри не обожгись, мотылек, когда играешь с огнем. Как вспыхнешь, так и сгоришь… Смирись сейчас, и я тебе даже денег на дорогу дам. 

Я высвобождаю руку из его хватки и, распахнув с силой дверь, выхожу из кабинета. На входе чуть не налетаю на Лидию. Она растерянно, немного раздраженно смотрит на меня, как будто я застала ее за чем-то нехорошим. 

Подслушивала? Плевать. 

Обхожу ее и бегу на улицу. Времени на раздумья почти нет: документы будут завтра, а, значит, мне нужно подать протест еще сегодня. Но для этого мне надо сначала к нашему семейному адвокату.

— Что-то вы быстро позавтракали, — как ни в чем не бывало Корнелия продолжает сидеть на том же кресле, но уже с довольной улыбкой. — Порадуй меня, скажи, что Франц наконец-то выставил тебя.  

Всеблагой! Да неужели нельзя просто промолчать? Хотя о чем я? Надо же насладиться своим триумфом. 

— Увы, вам как минимум сутки придется еще потерпеть, матушка, — отвечаю я ей улыбкой. — Ах, да… Платочек-то поднимайте сами. 

Решаю не тратить время на то, чтоб заложить карету, поэтому приказываю седлать моего Грома, а сама жду у въездных ворот. Этого жеребца я попросила в качестве подарка в честь открытия нашей фабрики. Он не был племенным или особо чем-то выделяющимся, но как только я его увидела, поняла, что он должен стать моим. 

Покупка не била сильно по скудному бюджету, но позволяла мне тратить меньше времени на поиски нужных трав. Ну и… напоминала о беззаботных деньках, когда я иногда втайне от родителей уезжала в поля просто прокатиться на лошади. 

Гром словно мысли мои читал! Мне даже не приходилось направлять его руками. Сам нес меня, куда надо. 

Пока жду, когда моего коня подготовят, нервно хочу из стороны в сторону: стоять на одном месте — пытка. Мне нужно чем-то себя занять. Внутри так сильно все дрожит, что невозможно сосредоточиться, мысли разбегаются, как тараканы, когда включаешь свет. 

“Пока жива — борись”. Все так. 

— Нира Левенс? 

Меня из раздумий буквально силками вырывает раздавшийся рядом мужской голос. 

— Я? — отзываюсь, поднимая взгляд. 

На меня удивленно смотрит паренек в почтовой форме. Действительно, кажется, как будто это я у него уточняю, кто я. 

— Заказное письмо из Красмора для Франца Левенс, — поясняет паренек. 

Договор. То, что должно было обрадовать меня и моего мужа. Но теперь вряд ли меня обрадует, что бы там ни было написано. 

— Да, давайте я его передам, — говорю я, и он передает мне бланк для подписи. 

А что, имею право получить за своего благоверного, пока развод не оформлен. Отдам потом. Сейчас пусть помучается. 

Письмо прячу в карман как раз тогда, когда конюх выводит мне Грома. 

— Не женское это дело — на конях скакать, — ворчливо качает головой он. — Вы бы поаккуратнее, госпожа. 

Я улыбаюсь ему: не со зла он это говорит — заботится. Может, я и правда неправильная какая? Все знакомые женщины только на каретах и разъезжают, а я… 

Хотя на это сейчас тоже плевать. Время важнее. 

Гром чувствует мое настроение, мое напряжение и нервно перебирает копытами, словно ему, как мне, тяжело стоять на одном месте. 

Потерпи родной, нам сейчас надо потрудиться, чтобы утереть нос одному негодяю и его собачкам. Натягиваю поводья и направляю коня к дороге в ближайший городок, Дасквин. 

Когда мы с Францем обвенчались, у нас не было денег на дом в городе — взяли развалюху неподалеку от крепостных стен, рядом с высоким уступом выше по течению реки. Да и то на те деньги, которые согласились дать мне за рубиновое колье моей бабушки. Очень дорогое моему сердцу, но которое дало нам возможность начать жизнь.

На земле, что мы купили, было невозможно заниматься сельским хозяйством, поэтому она стоила копейки. Зато для нашей задумки место было идеальным. 

Кто же знал, что спустя семь лет я узнаю, что все мои стремления и мечты о счастливом браке были… только моими. А я, оказывается, была в одном только платье.

Я сама не замечаю, как оказываюсь перед конторой нашего адвоката, господина Краветца. Спрыгиваю с Грома, который едва ли перестал нервничать, и аккуратно похлопываю его по шее успокаивая. 

Хотя о каком спокойствии может идти речь, если я сейчас сама как натянутая струна? 

Пять ступенек крыльца, латунный молоточек на двери из массива красного дерева, и глухой отклик “иду!” из-за нее. 

А в ушах гулко стучит сердце, ладошки потеют, а в глазах пляшут искорки от волнения. 

— Нира Левенс? — второй раз за день на меня смотрят с искренним удивлением. 

Невысокий, пухловатый, похожий чем-то на большой мячик. Изумление в его глазах за круглыми стеклами очков меняется на сосредоточенность и беспокойство.

— Здравствуйте, — вежливо киваю и чуть-чуть откашливаюсь, потому что приветствие получилось хрипловатым. 

— Проходите, — он открывает дверь шире и пропускает меня внутрь. — Вторая дверь направо, мой кабинет.

Да, я помню. Мы были здесь с Францем пару раз, когда нужно было решить вопросы фабрики. 

— Присаживайтесь, — он указывает маленькой ладошкой с большой печаткой на указательном пальце на кресло перед его массивным столом с красным сукном и дорогой бронзовой чернильницей. — Чем обязан?

Я вытираю ладони о юбку и выкладываю ему все свои вопросы: от того, на что я могу рассчитывать при разводе, до того, мог ли мой благоверный провернуть все за моей спиной. 

— Ну… Что я вам могу сказать, нира Левенс, — хмуро произносит адвокат. — У меня для вас две новости.

По тому выражению лица, с которым на меня смотрит Краветц, я понимаю, что хороших новостей среди них нет. Но пошутить все же решаю, не готова я пока плакать.

— Начинайте с хорошей. 

Адвокат еще больше мрачнеет и двигает носом, отчего становится похож на маленькую толстую крыску. Он шмыгает, вздыхает и только тогда продолжает:

— Нет хороших. Есть факты: ваш муж запатентовал все рецепты и некоторые технологии, которые являются уникальными, — говорит он. 

— Конечно же, на свое имя? — уточняю я.

— Нет, в том-то и дело. На имя своей матери, — отвечает адвокат. 

— Но… как? — у меня внутри все обрывается. — Я же видела документы, господин Краветц. Там не было и намека на ниру Левенс… 

— Да… А потом мне прислали документы, среди которых была расписка, что вы передаете право владения вашей свекрови. 

— Да с какой стати мне это делать?! — возмущенно вскрикиваю я. 

— В сопроводительном письме было написано, что вы согласны с мужем, что хотите обеспечить безбедную старость вашей “матушке”, — последнее слово адвокат произнес так, что было понятно, что он разделяет мое мнение о ней. 

— И вы не уточнили у меня, не подумали, что это может быть подделкой? — ледяной поток разливается по моим венам. 

Если до этого я считала Франца мразью, то теперь он опустился до недочеловека. Мне требуется не меньше минуты, чтобы хоть немного успокоиться. 

— У меня не было повода не доверять вашему мужу — до этого вы всегда приходили вместе, и в ваших отношениях царила гармония, — ответил Краветц. — К тому же… расписка была заверена нотариусом. 

Ну конечно. Единственный раз, еще пять лет назад, я согласилась подписать пустой лист, когда у меня был жар, а нужно было срочно что-то решить. Всеблагой! Как тот единственный раз мог привести меня к краху?!

— Ладно. Вторая новость, — потирая виски, говорю я. 

— Все имущество записано…

— Можете не продолжать — на мужа. 

Он кивает. Да. Мы это сделали специально, еще когда покупали дом. Оформить все на одного было в два раза дешевле, а денег у нас тогда не было.

— Но… Судя по вашим словам… 

Я замираю, глядя внимательно на него. Неужели еще не все потеряно? 

— Если попробовать доказать, что тогда расписка была подделана. А сейчас вы не согласны с условиями развода… — Краветц потирает ладони. — Но это будет требовать… Финансовых затрат. 

Я усмехаюсь. 

— Я не останусь в долгу, господин Краветц, если вы выиграете дело, — говорю я. — И не буду поднимать тему того, что вы даже не уточнили у меня, согласна ли я исключить мое имя из патентов. 

За круглыми очками вспыхивают алчные огоньки. 

— Что ж… Тогда вы вовремя, нира Левенс. Раз документы еще не готовы — у нас есть неплохой шанс, — адвокат достает чистые листы и протягивает мне перо. — Давайте заполним документы. 

Я задерживаюсь у адвоката до вечера. Сумерки наступают чуть быстрее еще из-за того, что небо затягивают тучи, и начинает накрапывать мелкий дождь. Капли быстро испаряются с разгоряченного камня мостовой, отчего в городе становится душно.

Гром легко выносит меня за крепостную стену. Но меня трясет от одной мысли, что я сейчас вернусь в дом, в котором находятся они. И что, теперь спать снова в одной кровати с Францем? 

Прохладные капли все чаще падают на меня, впитываются в платье, которое начинает липнуть к коже. По телу пробегает озноб. От этого, а, может, от того, что дом был все ближе. 

Я поворачиваю Грома к уступу над рекой, чуть дальше от Дасквина, за нашим домом. Я часто там бывала, когда мне надо было подумать и помечтать. Сейчас мне надо просто оттянуть тот момент, когда я столкнусь лицом к лицу с Францем. Или Корнелией. Уже не знаю, что хуже. 

Дождь расходится все сильнее. Волосы, уже совсем промокшие, облепили лицо и шею, земля под копытами начинает напитываться влагой и становиться все подвижнее. Надо бы домой, но я не могу заставить себя.

Всматриваюсь в потемневшую даль за рекой, вдыхаю влажный воздух, наполненный ароматом чистой воды, и пытаюсь слиться мыслями с шумящим по уступам потокам. Гром нервничает, часто переступает копытами, что мне приходится его успокаивать. А когда вдали сверкает молния, резко подается в сторону, что я едва удерживаю его. 

По едва заметной сейчас тропинке ко мне поднималась хрупкая фигурка, держащая в руках зонтик. Изящная, грациозная, легко узнаваемая. Позади нее, у основания уступа стоит карета. 

Ну, конечно, настоящие женщины ездят только на каретах и боятся испачкаться и намокнуть. Такие, как Лидия. Которая сияет, а не чахнет. 

— Лучше уйди сама, — произносит змея, а я хоть и не вижу ее лица, но чувствую по голосу, что на нем оскал.

— Да уж не буду оставаться, поверь мне, — отвечаю я, подтягивая поводья Грома.

— Я не про это. Я видела, что ты была у адвоката.

— И что?

— Просто исчезни, — злится она. — И не даже не пытайся покуситься хоть на кусочек имущества! 

— А, так ты про это. Думаешь, я должна легко согласиться на то, чтобы отдать все свои наработки за семь лет и уйти с голой задницей? 

— Фу, что за выражения, — брезгливо говорит она. — Вроде бы баронесса должна была быть, а выражаешься как дешевка. Да ты и есть дура и дешевка. И ничего тебе не светит!

— Нет уж, дорогая Лидия, — огрызаюсь я. — Документы адвокат уже подготовил. Так что развод быстрым и тихим не получится. 

Она замолкает на несколько секунд и что-то ищет в своем плаще. Я уже собираюсь направить Грома обратно, вниз по склону, как Лидия что-то прикладывает к губам, и мой конь встает на дыбы, издавая оглушительное ржание. 

“Как больно!” — проносится в моей голове, словно это закричал Гром.

Поводья врезаются в мои пальцы, выскальзывая из ослабевшей хватки. Конь рвет с места, но не к склону, а вперед, вдоль края обрыва, слепой и оглохший от ужаса. Мир сужается до полосы размокшей земли под копытами, до свиста ветра в ушах.

Я пытаюсь что-то сделать, успокоить, но… чувствую, как под копытами Грома окончательно исчезает опора. Он поскальзывается на повороте. 

Меня дергает и вырывает из седла.

Перед моими глазами проносится жизнь. Это не пустые слова, так и есть: самые яркие кадры из жизни просто сами собой возникают в мыслях. В обратном порядке.

Франц и Лидия на столе перед ним. Первая крупная партия на нашей фабрике, которую мы вручную подписывали до рассвета. Размашистая подпись на договоре купле-продажи дома. 

Венчание с Францем ночью, в полузаброшенной часовне. Сообщение от родителей, что меня выдают замуж за дракона и страх от этого.

Несколько ярких впечатлений детства. И… глаза…

Яркие золотые глаза, смотрящие, как будто бы, в самую душу. “Пока жива — борись!”

Я жива! Я все еще жива! 

Меня больно бьет о царапающую кожу землю, острый край камня пропарывает мою руку от предплечья до самой кисти. Но именно это приводит меня в чувство. 

Я хватаюсь слабеющими пальцами за выступы склона, какие-то растения, упираюсь ногами, чтобы остановить стремительное падение к шумящему потоку воды. Время растягивается, я как будто превращаюсь в один комок стремления спастись. 

Останавливаюсь. Меньше, чем в метре от воды, потому что моих щиколоток касаются волны. Но я останавливаюсь. 

Меня колотит, я едва могу вдохнуть воздух, а сверху на меня обрушиваются струи дождя. 

Я жива! 

Не чувствуя ни пальцев, ни ног, я умудряюсь аккуратно сместиться так, что ноги находят опору, и я могу хотя бы сесть на камень. 

Стоит только чуть расслабиться, как меня сразу затапливает боль и страх. 

Гром… Что с ним? Не хочу верить, что с ним случилось непоправимое… Не хочу даже думать об этом!

“Пока жива — борись”. Сколько раз эта фраза помогала мне? Кто же знал, что она спасет меня… снова.

Отрываю кусок подола и перевязываю руку, чтобы уменьшить кровотечение. В глазах мутнеет, но я закусываю губу и заставляю себя сосредоточиться. Я не доставлю Лидии и Франку такой радости. 

Вверх подниматься сейчас — самоубийство. Не выберусь, в реку свалюсь, а дальше меня снесет потоком к уступу… Нет. Не вариант.

Желание спастись подкидывает воспоминание о том, как я однажды наткнулась на грот под обрывом. Речка тогда обмелела, я могла прогуляться вдоль берега, и меня вот так же застиг дождь. 

Решаю добраться до него. Аккуратно. Перебираясь с камня на камень, стискивая зубы от боли и дрожи, я двигаюсь вдоль берега, пока не нахожу знакомое углубление в обрыве. 

Сейчас оно частично затоплено водой, но там, в глубине, сухо и тихо. Шум воды снаружи будто отрезает, но становится невыносимо холодно. Особенно в мокром платье. 

Уверена, будь у меня свет, я бы увидела, как пар вырывается изо рта. 

“Мне нужен огонь”, — мысль единственная четкая и ясная. Без огня я не выживу. Дрожь уже сковывает все тело, зубы выбивают дробь.

Ну да… В такой ливень и в темноте мне только огонь добывать. 

По привычке сую руку в карман, и там… ничего, кроме мокрого письма. Мало пригодится для разжигания огня. А ведь обычно я ношу с собой кресало. 

Шарю руками по земле в поисках хотя бы чего-то, что могло бы помочь. И действительно нахожу несколько сухих палок и каких-то щепок. Видно, их вынесло водой сюда во время половодья, а позже оно все осталось. 

Ни ножа, ни других инструментов. Но камни еще никто у меня не отобрал. Здоровой рукой, стесывая и так саднящие пальцы, затачиваю одну палку, делаю почти на ощупь углубление в другой и насыпаю внутрь немного песка. 

Снимаю единственную сухую вещь — панталоны, рву их на лоскуты и складываю перед собой. Сверху кладу одну палку, в нее вставляю другую.

Откуда-то из детства на ум приходит фраза “труд сделал из обезьяны человека”. Не понимаю, причем тут эти милые животные, но сейчас мне надо хорошо потрудиться. И молить Всеблагого, чтобы мне улыбнулась удача. 

Сквозь боль в руке начинаю проворачивать палку между ладонями. Туда-сюда. Ладони горят, стираются в кровь. Мускулы плеч кричат от боли. Минута, другая... Ничего. Только запах растертой кожи.

Есть плюсы — я чуть-чуть разогрелась. И сдаваться не собираюсь, даже несмотря на то, что слезы застилают глаза. 

Сначала появляется едва заметный запах дыма. Потом — слабый оранжевый огонечек, который я аккуратно раздуваю до робкого язычка пламени… Он лижет сухие полоски ткани, перебирается на щепки, а следом охватывает и пару сухих веток. 

Я смотрю на огонь и не верю своим глазам. Словно загипнотизированная им, я отыскиваю все, что может пригодиться для поддержания костра. А потом падаю перед ним на колени, протягиваю к теплу онемевшие, окровавленные руки. И смеюсь сквозь слезы.

Ничего не получится ни у Франца, ни у Лидии. Я еще поборюсь.

Придвигаюсь ближе к огню, подтягиваю к себе колени и зачарованно смотрю на пламя. А вижу в нем тягучее золото глаз того, кто меня спас когда-то. 

Я была ребенком, мне было лет семь, наверное, сейчас помню уже очень плохо. У меня была семья, мой маленький, но уютный мир, друзья и вера, что так будет всегда. Не вспомню детали, но помню ощущения. 

А потом были ночь, ливень, извилистая дорога и яркие два фонаря прямо в лицо. Обжигающий легкие крик, ледяная вода и глаза, смотрящие на меня сквозь прозрачную толщу. 

Он вытащил меня на берег, заставил дышать и сказал те самые слова: “Пока жива — борись!” Мой спаситель ушел, а вместе с ним удивительное спокойствие, ощущение уверенности и безопасности. Почти сразу меня нашли другие люди, которые говорили мне, что я их дочь.

Не сразу я поняла, что я просто в другом мире. Не умерла. Не брежу. Просто теперь все… так. Но я-то помнила, как это — лишиться всего в один миг. 

Так что я еще поборюсь. Я не оставлю все так, как есть!

Пригревшись у костра, я задремала. А разбудил меня разговор где-то рядом: 

— Эта гадина даже умереть нормально не может! Почему я должна лазить по этим камням и искать ее труп?! — рычит Лидия.

Я напрягаюсь. Любое движение, даже минимальное, отдается болью во всем теле. Но я заставляю себя подняться. 

От входа внутрь тянется тонкая размытая полоска света — там только забрезжил рассвет, солнце даже не встало еще. А они уже на ногах? Какая ретивость. Неужто Франц испугался, что я не появилась? Подумал, что сбежала?

Костер уже потух, но от кострища еще поднимается дымок, а сизый пепел отдает жар. 

— Ли, — отзывается мужской смутно знакомый голос. — Ну зачем было всех поднимать-то? В такую ночь было невозможно выжить…

— Ты плохо ее знаешь! — фыркает Лидия. — Она же из любой передряги выбирается, как будто у нее много жизней! Думаешь, это первая моя попытка? Скорее, самая удачная!

Вот это… признание, однако! С кем рядом я жила! А ведь так умело притворялась хорошей!

— Или неудачная, — говорит мужчина. — Теперь же, пока тело не найдут, ни развод не оформят, ни умершей ее не признают. 

Чей же это голос?

— Смотри! Грот! — восклицает змеюка, и шаги слышатся все ближе.

Бросаю взгляд на кострище, на окружающую обстановку… Нет. Шансов сделать вид, что здесь ночью никого не было — нет. Но сдаваться я не собираюсь. Я собираюсь побольше послушать!

Поднимаюсь на дрожащие от слабости ноги и заставляю себя уйти глубже в провал. Там резко становится темно, мне приходится забираться и перебираться по скользким и ледяным камням, меня начинает снова колотить от холода. Но для меня сейчас это шанс. 

Когда глубже ползти уже совсем некуда, я ныряю за один из валунов и сжимаюсь в комок.

Одежда, к счастью, хоть немного, но подсохла. Уже не играет роли охладителя, что уже делает ситуацию лучше. 

— Тут явно кто-то был, — констатирует очевидный факт мужчина. 

Я точно помню этот голос. Ну, по крайней мере, точно не Франц. 

— А я тебе о чем говорила! Мне бы хоть кусочек ее везения, я б уже королевой была, — возмущается Лидия. — Смотри, тут кровь.

— Значит, она сильно ранена, — продолжает мужчина. — С сильной травмой она не сможет далеко уйти, Ли. 

Он говорит это успокаивающе и как-то… с нежностью? 

— Карл, — недовольно огрызается Лидия. — Ее надо найти! 

Карл? Наш главный техник на фабрике? 

— Может, она отползла вглубь? Смотри, тут следы, — говорит он.

Я даже дышать перестаю. Они не должны обнаружить меня сейчас — я ничего противопоставить им не смогу. А правосудие еще не свершилось. Очень хочется его свершить, а потом догнать и еще раз свершить!

Шаги останавливаются совсем рядом. Наверное, там, где я думала, что уже невозможно пройти дальше и… поползла. Он же не поползет? 

Пара долгих, убивающих своей медлительностью секунд, за которые я успела составить не менее пяти отповедей Лидии. 

— Не, — выносит вердикт Карл, снова удаляясь от меня. — Если она сильно ранена, тут бы она не спряталась, для этого нужны силы. 

Ох, как вы недооцениваете меня. Впрочем, уже начиная свои махинации, вы недооценили то, как я буду негодовать.

— Ее нужно найти, — повторяет Лидия, а потом меняет интонацию: — Обещай, что ты ее найдешь, Карл, — она растягивает нотки, как будто флиртует, а потом до меня доносится “чмок”. — Найдешь и добьешь. 

Я закрываю рот обеими ладонями, чтобы ни в коем случае не произнести ни звука. И я не знаю, что меня шокирует больше: то, что Лидия спит не только с Францем, но и с Карлом, или то, что она вот настолько спокойно просит другого человека пойти на убийство. 

— Все для тебя, моя Ли, — отвечает Карл, и я слышу очередной звук поцелуя. 

Всеблагой! Дай мне сил выдержать то, насколько мне противно. 

— Хотя… — внезапно более серьезно произносит Лидия. — Лиззи у нас же из этих, Избранных, — она выплевывает это слово как ругательство. — Их сейчас слишком мало осталось, ведь уже несколько лет, как не ищут. А один мой знакомый очень заинтересован в ее Искре… Пожалуй, ты просто найди ее и сделай так, чтобы все думали, что она подохла. А для Лиззи мы придумаем развлечение немного поинтереснее…

— Как скажешь, — обожание в голосе Карла убеждает в том, что он действительно сделает все так, как сказала Лидия. 

Они еще немного шуршат и целуются, а потом покидают грот. 

Ну, Лидия! Кажется, месть Францу начинается еще раньше, чем я думала. Но… За что боролись, на то и напоролись. Жалеть мне почти-бывшего мужа точно не хочется. 

Я жду еще немного, растирая немеющие ладони и с трудом сдерживаясь от того, чтобы от души шмыгнуть носом. И только спустя время поднимаюсь и лезу обратно. 

Это сложнее, потому что все части тела закоченели и почти не разгибаются. Но сейчас у меня втрое больше мотивации, чтобы выбраться и что-то делать. Еще не совсем знаю, что, но намерения выше крыши. 

Присаживаюсь снова у кострища, протягивая к нему руки. Так… Первым делом надо дать понять адвокату, что какие бы новости он ни услышал — я жива, и все еще заинтересована в разбирательстве с разводом. Только теперь надо действовать аккуратнее, тоньше.

Но куда деваться мне? Явно же не домой. Надо что-то придумать. И тут меня осеняет!

Запускаю руку в карман и достаю оттуда письмо с договором. Что же… Пришло время свое забрать себе.

Как никогда радуюсь тому, что всю значимую переписку защищают плетениями водо- и термостойкости. Ни в огне не сгорит, ни в воде не потонет. 

Вскрываю конверт и нахожу там именно то, что и рассчитывала: сопроводительное письмо, бланк договора и… аванс. Хороший аванс, который позволил бы на фабрике запустить новую линейку продукции. 

И я все сделаю, чтобы ее запустить. Только уже сама. За себя. 

В голове пошагово складывается план, как и себя вытащить из этой отвратительной ситуации, и Франца на место поставить, и вернуть хотя бы часть того, во что были вложены семь лет моей жизни. И точно не семью, которой, как оказалось, у меня вообще не было.

Я остаюсь в гроте весь день — там уже не так холодно, особенно если сидеть поближе к входу. Да и слышно все, что происходит снаружи. 

Недалеко от грота проходят еще несколько раз разные люди. Как я понимаю, вызвали даже стражу из Дасквина. Интересно, как им подали эту информацию? Что я не вернулась из города и все очень-очень забеспокоились? 

Так забеспокоились, что пошли беспокоиться, чтобы я точно не появилась больше. Живая, по крайней мере.

А вот что решила со мной сделать Лидия в итоге… Мне пока непонятно. Да, у меня есть Искра, из-за которой меня и хотели выдать замуж за дракона. Потому что только такие, как я, раньше могли родить дракону сына, который унаследует их Дар. 

Но несколько лет назад драконы получили возможность сходить в другой мир и найти себе истинных. Я-то точно не нужна стала… И вдруг кто-то все еще ищет Избранных? Зачем?

— Все, мне надоело, — раздается злой и немного усталый мужской голос снаружи, кажется, над гротом. — Мы целый день ходим вдоль берега, но смысл-то какой в этом? 

Я делаю пару аккуратных, тихих шагов к входу и замираю, прислушиваясь.

— Согласен, — отвечает ему немного шепелявый бас. — Если она упала в воду, то тело уже давно ниже по течению искать надо. 

— Давай домой? 

— Давай!

Они все еще продолжают что-то обсуждать, но их разговор все отдаляется и отдаляется. А я с облегчением выдыхаю. 

Солнце явно начинает опускаться к горизонту, потому что небо в узком просвете между каменными сводами постепенно приобретает красноватый оттенок. Но как только стемнеет, выбраться отсюда будет уже совсем сложно. 

Я уже больше суток без еды, да и попить я выбиралась только раз, и то очень быстро. Долго ли так протяну? Вряд ли. Силы и так утекают из моего израненного тела так, что я еле ноги передвигать скоро буду.

Поэтому, всеми силами понадеявшись на Всеблагого в том, что поиски моего бренного тела закончены, выбираюсь наружу. Если не рискнуть, смысла в том, что я осталась жива, вообще не будет. 

Чтобы осуществить мой план, мне надо как минимум добраться до главного города герцогства, откуда и пришел договор. Но туда в том виде, который у меня сейчас не добраться. Меня не то что в приличный экипаж не возьмут, на телегу побрезгуют. 

Позволяю себе остановиться, чтобы умыться и смыть с рук и ног кровь и грязь. И иду дальше вверх по течению вдоль берега. Там, чуть выше обрыв берега уменьшается, а течение становится более спокойным. И там же недалеко, за небольшим пролеском будет главный тракт.

Как раз в том пролеске есть местечко, где останавливаются на ночлег те, кто едет в город. Придумать бы еще, что поубедительнее соврать, чтобы с собой захватили. Или, в конце концов, денег заплачу. За деньги крестьянам будет вообще все равно, кого везти. 

А дальше доберусь до пригорода, недалеко от границ баронства моих родителей. Там остался единственный человек из моего прошлого, с кем я поддерживала связь. Такая крохотная, тоненькая ниточка к тому миру детства, которого я сама себя лишила. 

К сожалению, мне нужно было получить хорошенько по мозгам, чтобы понять, насколько это было глупо.

Но сначала выбраться отсюда. 

Чем дальше я иду, тем идти проще, потому что берег становится шире, камней меньше. Но при этом солнце уже опустилось за горизонт, и на землю начали наползать сизые сумерки. Надо бы поторопиться.

Я уже почти даже дошла до нужного мне подъема к пролеску, почти повернула, когда в воде, у самого берега что-то темное зацепило мой взгляд. 

Понятия не имею, почему, но я ощущаю необходимость проверить… И сердце ухает в пятки. Этим “чем-то” оказывается мужчина. Даже не успеваю задуматься, может ли он быть все еще жив, кидаюсь к нему, хватаю за ткань на плечах и тащу из воды на берег.

Он просто огромен, на нем обрывки кожаной одежды, на ногах тяжелые сапоги — в общем, одна неподъемная махина, которую я, упираясь пятками в каменистый берег, выволакиваю на сушу.

Испачканные кровью обрывки ткани не скрывают ни покрытого глубокими ранами рельефного пресса, ни могучей груди, к которой я приникаю ухом, чтобы прислушаться, стучит ли его сердце. Удар, удар… Еще один… Уверенно, размеренно. 

Я поднимаюсь и уже готова с облегчением выдохнуть, как мужчина распахивает глаза. 

Яркие глаза цвета расплавленного золота.

Меня словно молнией пронзает узнавание. Таких глаз не было больше ни у кого и никогда. Именно они снятся мне в самых кошмарных снах, только не пугая, а, наоборот, как ниточка, которая достает меня из пучины страха. 

Я, не ведая, вытащила того, кто однажды спас меня. 

Но в глазах сейчас бушует что-то опасное, что-то пугающе до ледяного кома в животе. В голове словно срабатывает сигнал “беги!”, но я не успеваю.

С по-настоящему звериным рыком обладатель золотых глаз резко вскидывает руки, и мои запястья оказываются в железной хватке его пальцев. Он резко перекатывается, подминая меня под себя с такой легкостью, которую совсем не ожидаешь от человека его размеров. 

Мужчина нависает надо мной, прижимает к холодным царапающим камням берега, лишая любой способности двигаться. 

Взгляд его золотых глаз мечется от меня к берегу, потом снова ко мне, словно ощупывает пространство, ищет угрозу. Как будто этот огромный мужчина только что был в смертельной схватке с кем-то и теперь намеревается продолжить битву. 

И мне с ним ни за что на свете не справиться. Спасла на свою голову!

Я замираю, даже не успев испугаться, зато успев зашипеть от того, как руку пронзила боль, когда этот амбал чуть сильнее дернул мои запястья вверх. 

Кажется, именно этот звук как будто выводит недоутопленника из состояния “убью всех”, и в его взгляде, наконец, появляется осознанность. Он сначала краткий миг вглядывается в мое лицо, а потом отталкивается от земли, одним стремительным движением оказывается на ногах, да еще и не меньше, чем в метре от меня. 

— Сумасшедшая, — первое, что срывается с его губ.

Он хватается ладонями за запястья, как будто проверяя что-то на своих массивных наручах. Сейчас я замечаю в них странной формы металлические вкрапления, которые светятся и как будто немного переливаются, словно ртуть. 

И только после того, как мужчина убеждается, что все с его наручами в порядке, он снова поднимает на меня взгляд. 

— И вам добрый вечер. Можете не благодарить. Всего доброго, — говорю я так, чтобы нельзя было прервать. 

— Что ты сделала? — спрашивает он таким голосом, как будто я его из воды не вытащила, а, наоборот, туда спихнула.

Медленно поднимаюсь, чувствуя, что ноги еле держат. 

— М-м-м… Дайте подумать… Помогла? — ответила я, и мой голос прозвучал удивительно едко, словно это говорил кто-то другой. Внутри все закипало от несправедливости. Снова.

— Мне не нужна была помощь, — низким, чуть хрипловатым голосом говорит он, но в интонации нет угрозы, только… досада? 

Мужчина окидывает меня пронизывающим, словно ледяной ветер, взглядом, который останавливается на моих ранах, как будто именно их он и выискивает. Развожу руками, даже не зная, как на это все реагировать:

— Ну… тогда простите, что прервала ваш заплыв. А теперь мне правда нужно идти. Можете плавать дальше! 

Я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, но жесткая команда останавливает меня еще до того, как я успеваю задуматься, выполнять ее или нет. 

— Стой!

Тяжело вздыхаю и все же оглядываюсь на этого странного человека. 

Он отстегивает от пояса какой-то артефакт, щелкает чем-то на его поверхности, и вот в его руках уже… плащ?

— Тебе это понадобится, — произносит незнакомец. — Тебе наверняка… Надо прикрыться. Считай это благодарностью за… то, что тебе пришлось вытаскивать меня. Теперь мы квиты.

Он накидывает теплую, но почти невесомую ткань, которая мягко обнимает мои плечи и скрывает меня целиком, почти до самых пяток. Неожиданно, но мужчина задерживает на лишнюю долю секунды руки на моих плечах, а потом снова резко отстраняется.

Наши взгляды пересекаются, и в глубине его глаз мелькает что-то похожее на резкий порыв ветра. А потом я бормочу почти себе под нос “спасибо” и убегаю. Но я почему-то уверена, что он меня слышал. И был этому доволен. 

“Квиты”. 

А вот и нет! Когда я вытащила его, я вроде как вернула долг. Он просто меня не узнал. А теперь, когда я иду в его плаще — снова остаюсь его должницей. 

Но эта мысль оставляет надежду на то, что мы встретимся снова. Может, снова лет через двадцать, и он снова не поймет, кто я. Но я верну плащик и, может, узнаю… Нет, непременно узнаю, как он оказался в воде. 

Просто из любопытства. 

К месту ночлега, где я рассчитывала встретить караван, который идет в столицу герцогства, я добираюсь, когда на землю уже опускается ночь. Но мне не везет: торговцы едут в обратную сторону, в Дасквин. 

Поэтому я представляюсь дальней родственницей адвоката, которая “позабыла сказать кое-что очень важное” и договариваюсь с ними о том, что они передадут записку Каветцу. Замечаю, что торговца так и распирает от любопытства, но делаю вид, как зачаровываю письмо, мельком упоминая, что если кто-то другой прочтет или не донесет, то покроется сыпью. А потом сверху прикладываю несколько монет, теперь практически полностью уверенная, что записка адвокату доберется в целости и сохранности. 

Я решаю быть лаконичной:

“Что бы Вам ни говорили, какие бы слухи ни пускали — я жива. То, о чем мы договаривались в силе. Свяжусь позже. Л.Л.”

Торговец засовывает письмо за пазуху и кивает на костер, приглашая присоединиться к теплу и небогатому ужину. Я, конечно же, не отказываюсь — после всего, что произошло со мной это по меньшей мере глупо. Да и неизвестно, как я еще завтра добираться дальше буду. 

Каша без масла и ржаной кусок хлеба кажутся пищей богов, а после ароматного чая с мятой, я так согреваюсь, что уже у костра начинаю потихоньку дремать. 

Ровно до того момента, когда не начинают ржать кони. Я, двое торговцев их жены и трое помощников резко вскакиваем со своих бревен и видим, как из леса появляются тени. 

Разбойники. 

Все смешивается в шуме, хаосе криков и отблеске на металле оружия. Ко мне резко приближается один из нападающих, а я выхватываю горящую палку из кострища. 

Что ж… Испытание водой было, теперь огнем?
____________________________________
Дорогие читатели! Приглашаю вас в историю
После развода с неверным мужем мне было тяжело работать на старом месте, где все про всё знали. И вот однажды мне выпадает шанс уйти на новое место, но в дополнение к такой удаче идёт напарник, с которым все отказались работать. Трудностей я не боюсь, так что уважаемый тёмный маг, держитесь, вы ещё с ведьмами не работали!

Со стороны телег раздаются женские крики, краем глаза замечаю, как кто-то из помощников достает меч, а кто-то из разбойников уже лезет потрошить телеги. 
Но все основное внимание сосредоточено именно здесь, передо мной. Приземистый, лысый, улыбающийся во все свои щербатые пятнадцать зубов разбойник. Он явно не воспринимает меня всерьез, рассчитывая, что я не смогу ни ударить, ни защититься. 
Но после всего случившегося в крови словно разгорается пожар. Как на конце моей палки! “Пока жива — борись!”
— Да ладно, красавица, брось каку, идем развлекаться, — выдает этот придурок. — Тебе, может, и понравится. Небось, никто с тобой такого еще не делал…
Что там делали со мной, и что собираются, я дослушивать не намерена, поэтому я перехватываю в ладони палку поудобнее и, замахнувшись, обрушиваю удар на разбойника. Он не ожидает, поэтому я умудряюсь попасть прямо по его плечу.
В разные стороны разлетаются снопы искр, разбойник берет одну не очень чистую ноту, которая быстро переходит в рык, а мне приходится уворачиваться от его меча. 
— Ах ты, сука! 
После первого взмаха мне удается еще раз ударить его палкой, а вот второй раз меч хоть и плашмя, но попадает по мне и как раз по травмированной руке. 
Боль взрывается фейерверками в глазах и заставляет судорожно втянуть воздух. Я роняю палку, а разбойник, изрядно обожженный мной, валит меня на землю. Когда он замахивается кулаком, я малодушно зажмуриваюсь, ожидая удара. Но что-то происходит не так, как я ожидаю.
Вместо него раздается глухой стон, треск ломающихся костей и тяжелый звук падающего тела.
Резко распахиваю глаза и, кажется, уже тогда знаю, что увижу — расплавленное золото в обеспокоенном взгляде. Он как будто безмолвно спрашивает, в порядке ли я, и отворачивается, только когда я едва заметно киваю. 
И уже ведь счет два-ноль…
Его сильное тренированное тело, все еще в обрывках ткани и кожи, кажется, принадлежит какому-нибудь богу войны у племен далекого запада. Отблески костра играют на окрашенном кровью лезвии его кинжала, а по тому, как напряжены плечи, понятно, что он намерен разобраться с разбойниками. 
Но их же, кажется, тут человек пятнадцать!
Не успеваю я это подумать, как на моего спасителя налетает сразу трое разбойников, один крупнее другого. Этот мужчина движется с невероятной точностью, скоростью и ловкостью. Он не колет, не рубит с размаху — его удары короткие, точные, выверенные. Он не убивает, он калечит, лишая возможности сражаться.
Подрезанные сухожилия руки — выпавший меч, вывихнутая нога — упавший разбойник… 
И еще трое нападают, тоже в итоге оказываясь на земле без шансов продолжить бой.
Один решает напасть на мужчину со спины, но тот, словно имея глаза на затылке, резко отступает на шаг, ловит руку в замок и с щелчком ломает запястье. Крик боли разрывает ночную тишину.
Увлекшись дракой, я не замечаю, как ко мне тоже подкрадывается разбойник, зажимает мне рот одной рукой и перехватывает поперек тела другой. Я успеваю только пикнуть, и меня уже тащат к темной кромке деревьев.
Мой спаситель замирает, резко вскидывает руку, запуская свой кинжал в одного из разбойников, который собирается заколоть главного торговца, а потом поднимает ножик одного из бандитов и медленно поворачивается. 
Этот взгляд заставляет негодяя за моей спиной замереть. 
— Убери от нее руки, и останешься жив, — низким, очень убедительным голосом говорит незнакомец. 
Я слышу, как шумно сглатывает бандит за моей спиной, а потом все же отпускает меня. Спаситель ждет, наклонив голову набок и словно рассматривая. 
Я же падаю на землю бесформенным кулем, потому что от страха ноги перестают держать, но заставляю себя собраться и хотя бы отползти подальше. Мельком осматриваю лагерь и понимаю, что разбойники остались только на земле. Ни одного, способного побороть даже жену торговца. 
— Раздевайся, — командует мой спаситель, а я от неожиданности перевожу взгляд на него.
Бандит издает какой-то очень странный звук, похожий на “кря”.
— У тебя плохо со слухом? — переспрашивает мужчина. 
Разбойник мотает головой и скидывает с себя куртку.
— Все. До нижнего белья. 
На лице — опасная усмешка, но она ни капли не касается золотых глаз.
На землю летят льняная рубашка, добротные кожаные штаны, ремень и, наконец, сапоги. Разбойника, кажется, пробирает дрожь, но, надо отдать ему должное, он даже пытается храбриться. 
— А теперь передай всем своим и прими к сведению сам. Я даю вам двести ударов сердца, чтобы вас здесь не было, — произносит спаситель. — Тот, кто будет еще здесь — останется в этом месте навсегда. Все ясно?
Бандит кивает и кидается опрометью к своим, которые, расслышав разговор, тоже начинают подниматься. Похоже, они понимают, что золотоглазый незнакомец не шутит, а с жизнью прощаться там никому не хочется. 
Спустя минут десять от разбойников остается только учиненный ими беспорядок и оружие, которое наш спаситель не дал им забрать. На лагерь опускается тишина, в которой все переглядываются. Потом ее нарушает сдавленный плач одной из женщин. 
— Мы... мы в долгу перед вами, господин. Жизнями своими обязаны, — главный торговец подходит к незнакомцу и протягивает мешок с монетами. 
Тот лишь молча кивает, не глядя на него, и, скинув с себя ошметки того, что было его одеждой, натягивает рубашку и куртку разбойника. А ведь он не просто так раздел бандита! Приметил, что по габаритам схожи. 
Но рубашка и куртка все же натягиваются на спине и руках, подчеркивая развитые мышцы. Только сейчас мелькает мысль: а ведь он был ранен! Если он так дерется, когда ранен, что же будет, когда здоров?
Незнакомец подбрасывает в костер сухих веток, и пламя оживает, освещая мужественный профиль и словно заигрывая с блеском его глаз. Он ведет себя так, словно просто прогнал назойливых псов, а не разгромил вооруженную банду. 
— Ложитесь спать, — наконец, произносит незнакомец. — Утром все приведете в порядок. 
Дрожь, которую я не замечала в пылу схватки, теперь становится очевидной. 
Этот незнакомец спас меня. Снова. И всех нас. Сделал это с пугающей легкостью. Кто он?
Вопросы крутятся в голове, но сил искать ответы нет.
Спаситель переводит на меня взгляд, а я укутываюсь сильнее в его плащ и так же долго смотрю в его глаза. Не знаю, сколько продолжались бы эти переглядки, но усталость, потрясения и поздний час берут свое, и я сваливаюсь в тяжелую дрему, в которой тепло и уютно. И нет вопросов, которые надо срочно решать, иначе весь мир обрушится.
Только сейчас я понимаю, что так и не расплакалась из-за предательства Франца. Как оказалось, это не самое ужасное, что может случиться. 

— Не ешь все яблоко, мне оставь, — сквозь сон я слышу странный, но как будто очень-очень знакомый голос. — Ну… 
— Сам в мешке возьми, — отзывается золотоглазый незнакомец. Уж этот голос я точно ни с кем не перепутаю.
— Себе сладкое выбрал… А мне кислятину предлагаешь, — снова произносит первый голос. 
А в его интонации я словно бы слышу фырканье коня. Не понимаю. 
Приоткрываю глаза, стараясь не подать вида, что уже проснулась и вижу очень радующую меня картину: незнакомец сидит у кострища и кормит с руки… Грома! 
И я уже готова вскочить от радости, пока не понимаю. Разговаривающих двое. А в лагере… больше никого!

Я даже зажмуриваюсь и снова открываю глаза. Может, мне чудится? А, может, я и умом тронулась после всего, что случилось. Даже будет неудивительно. 

Но я продолжаю слышать непринужденную беседу моего спасителя и моего жеребца. Он грязный, со спутанным гривой и хвостом, в которых застряли какие-то ветки и колючки. Но Гром жив и даже вроде не ранен, что меня радует до мурашек по телу. Седла, конечно, нет, но уздечка чудом сохранилась. 

И я продолжаю его слышать. Если это на самом деле так, то почему сейчас? Почему все те пять лет, что он у меня, я ни разу не слышала, как Гром разговаривает? Но… Тем не менее мне его голос же показался знакомым!

— Ты плохо умеешь притворяться спящей, — произносит мой спаситель своим низким голосом, словно наполняющим пространство. — Уже пора вставать, если ты хочешь сегодня хотя бы куда-то добраться. 

Я картинно зеваю, делая вид, что он не угадал и вообще разбудил меня. Но судя по его взгляду в мой спектакль он не поверил ни капли. 

Ни за что не покажу, что слышала их разговор. Если мне это померещилось, то он может счесть меня ненормальной, а мне отчего-то этого не хочется. 

— И вам доброе утро. Если бы вы представились, обратилась бы по имени, — говорю я, поднимаясь и разминая затекшее тело. 

Только сейчас понимаю, что спала не на голой земле, а на шерстяном покрывале. Да и вообще засыпала совсем не здесь. Значит, меня перенесли. И вопросов, кто это сделал, у меня не возникает. 

— Бьерн, — мой спаситель только мельком поднимает взгляд, продолжая что-то помешивать в котелке над костром. 

Должна признать, что имя мне нравится. Оно отдает силой, уверенностью и, с одной стороны, обещает защиту, а с другой — источает опасность для того, кто пойдет против человека с этим именем.

— Элиз, — представляюсь я так, как меня когда-то называла мама. С ударением именно на второй слог.

Возможно, говорю и не совсем правду, но было бы нечестно не ответить Бьерну, но и настоящего имени я сказать не могу. Все же меня наверняка ищут, а я пока не хочу, чтобы меня нашли.

Первым делом иду к Грому. Немного опасливо, потому что боюсь, что он сейчас опять заговорит. Но он лишь привычно фыркает и качает головой, глядя на меня своими умными глазами. 

— Как же я рада, что ты спасся, — обнимаю Грома за шею, глажу, едва сдерживаю слезы. — Я уж переживала, что не увижу тебя больше. 

— Твой? — спрашивает Бьерн, кивая на коня. 

— Мой, — все еще не в силах оторваться от своего верного друга, говорю я. — Был дождь, скользко. Я… вылетела из седла, а он убежал, испугавшись молнии.

Опять полуправда. Но это прекрасно объясняет и мой вид, и потерянного коня. А подробности Бьерну совершенно незачем знать. 

— Бери миску, перед дорогой надо позавтракать, — будничным тоном произносит мой спаситель. 

Я удивленно смотрю на то, что для нас оставили и посуду, и даже… мне платье? Да, простое, но, по крайней мере, чистое. 

— А где все? — спрашиваю я, выполняя то, что сказано, и, наблюдая за тем, как мне в миску наливается… мясная похлебка? 

— На заре поднялись и поехали в город, — говорит Бьерн и протягивает мне ложку. — Они сказали, что тебе в другую сторону, я сказал тебя не будить. Тебе явно нужен был отдых. Все остальное — благодарность от них. 

Я даже не знаю, что сказать. Отдых-то нужен был, но вот такая забота с его стороны выглядит… подозрительно?

— Ешь, не бойся, — кивает Бьерн на миску. — Это рябчик. Ему просто не повезло. Зато у нас есть сытный завтрак.  

Интересный взгляд на вещи. Но очень какой-то… жизненный, что ли?

Позволяю себе рассмотреть своего спасителя теперь подробнее, при свете дня. Он все так же одет в рубашку и куртку бандита, которого раздел. Только на предплечьях все те же наручи, что он проверил сразу, как очнулся. 

Надо сказать, одежда бандита очень гармонично смотрится на нем, я даже допускаю мысль: а сам-то он не разбойник ли? 

Широкие плечи, крупные мозолистые ладони, загорелое лицо, да и не только лицо — я вчера видела. Высокие скулы и упрямый подбородок. Уверена, что и характер такой же. 

Нет. По манере держаться видно, что не разбойник. Скорее, наемник. Вон, как вчера раскидал всех и никого не убил. Что тоже отправляется на чашу весов за то, что он не бандит. 

Возможно, очень дорогой наемник, в жизни которого настала не самая светлая полоса, учитывая, что я вчера нашла его в реке. И в этом мы похожи.

— Как Гром пришел? — спрашиваю я, совсем неаристократично дуя на ложку с похлебкой. 

Но она очень уже вкусно пахнет — так, что живот скручивает голодный спазм. А когда я все же пробую, то кажется, что вкуснее я ничего не ела. И это приготовил простой наемник на костре из самых обычных продуктов. Вот всегда говорила — в простоте счастье, а не в изысках. А родители меня все за дракона хотели выдать — говорили, что там я точно не буду никогда бед знать…

Кто знает, как было бы замужем за ним. Да и какой он вообще.

— Я за рябчиком и яблоками в лес ходил, там и и нашел. У яблони как раз, — говорит Бьерн, тоже пробуя похлебку. — Кажется, это его любимое лакомство?

“Это самая вкусная еда. Даже лучше морковки. Даже лучше сахара”, — доносится до меня голос Грома, и я закашливаюсь поперхнувшись. 

— Все в порядке? — подозрительно смотрит на меня Бьерн. 

Не нравится мне этот взгляд. Как будто он хочет залезть в мою голову и что-то там узнать.

— Да-да… Не в то горло попало, — отвечаю я, вытирая тыльной стороной руки губы и подбородок. 

— Что? — еще подозрительней переспрашивает Бьерн. 

Я немного задумываюсь, не понимая, что в моей фразе удивило. А потом доходит — я притащила ее из прошлой жизни. У меня осталось несколько слов и выражений, которые очень удивляли моих родителей, но они списывали их на детскую фантазию. 

Но местными они так и не стали, понятное дело, Бьерну непонятно. 

— Поперхнулась, — объясняю я. — Вам сделали перевязку?

Перевожу разговор, чтобы избежать лишних расспросов. Он вчера был ранен, спас нас, а мне даже в голову не пришло позаботиться о нем. Чувствую себя слабачкой от того, что так быстро и легко заснула. 

— Об этом не стоит беспокоиться, — равнодушно, даже немного холодно, отвечает он: заметил, что я не стушевалась, и ему это не понравилось. — Нам пора ехать. 

— Нам? — удивленно спрашиваю я. 

— Торговцы сказали, что ты едешь в сторону Красмора. Мне туда же. Думаю, ты согласишься, что вдвоем ехать логичнее. 

— Ехать? — продолжаю задавать гениальные вопросы я. 

— Гром сильный, выдержит обоих. 

— Только не говорите, что мы поедем…

— Да, Элиз, мы поедем вместе на Громе.
__________________________
Дорогие читатели!
Я надеюсь в дальнейшем придерживаться графика два через один. Надеюсь на стабильность и ваши эмоции и сердечки (они всегда подстегивают быстрее сесть писать!)
А сегодня приглашаю вас в историю

В день моей свадьбы я узнала страшную правду: муж планировал избавиться от меня ради наследства. Единственное шанс на спасение – укрыться под чужим именем в стенах Академии Даркайна.
Вот только декан факультета, Конрад Гримстон, кажется, видит меня насквозь. Острый на язык, непозволительно красивый и пугающе наблюдательный.
Студентки мечтают о его внимании, а мне оно грозит разоблачением.
Однако чем дольше я скрываюсь, тем сильнее чувствую необъяснимое притяжение между нами.

— Это возмутительное предложение! — не сдержавшись, восклицаю я. 

— Это практичное предложение, — возражает Бьерн. 

И ведь он даже не спорит. Он просто выдает факты, зная, что будет именно так и не иначе. Я, конечно, могу предложить ему пойти пешком… Но после спасения это кажется совсем нечестным. В конце концов, он и так ведет в счете спасений.

— Но сначала мы дойдем до небольшого ручья и приведем Грома в порядок. Так на нем нельзя ехать, — продолжает спокойно наемник, сворачивая одеяло, платье и кожаные штаны, что остались от вчерашнего бандита. — Ты тоже приведешь себя в порядок там. 

Открываю рот, чтобы возмутиться тем, что он тут раскомандовался, а потом смотрю на руки, на платье, ноги… Да, даже удивительно, что торговцы вчера меня спокойно приняли. Просто, наверное, не разглядели. 

— Ладно, — поджимаю губы и присыпаю уже потухший костер землей. 

Бьерн уверенными движениями, как будто делал это не один раз, связывает веревкой вещи и перекидывает через спину Грома. Тот фыркает, пристально смотрит на наемника, но… молчит. Может, мне все же показалось, что он разговаривает?

— Где-то в получасе отсюда по тракту есть небольшой спуск, там в стороне ручей. Умоешься там, — говорит Бьерн, вешая опустевший котелок на ветку, и отвечает на мой немой вопрос: — Торговцы поедут обратно. Смогут его забрать. А даже если нет — это было платой за вчерашних разбойников. 

Он прав — ручей там действительно есть, дальше он как раз впадает в речушку, на которой мы с Бьерном встретились. Правда, в нем совсем ледяная вода, так что особо не накупаешься, но умыться и слегка ополоснуться можно. 

Уже довольно высоко поднявшееся солнце припекает и слепит глаза. Примерно через пару часов и солнце чуть повернет, и тракт изменит направление, идти будет полегче. Но я сейчас понимаю, что прав был Бьерн, когда поторапливал меня. Все же лето, лучше выходить в дорогу раньше, чтобы самое жаркое время переждать где-то. 

— Здесь, — коротко сообщает мой спутник, сворачивая направо, под сень леса. 

Он ведет Грома под уздцы и несет весь небольшой скарб в виде одежды и одеяла. Но даже так он идет быстрее меня, и мне приходится поднапрячься, чтобы успевать за ним и не чувствовать себя улиткой. 

Мы отходим совсем немного от дороги, ее даже видно сквозь деревья, и Бьерн отпускает коня, сам бросая вещи на мягкую траву поляны и протягивая мне платье.

— Подождешь меня здесь? 

— Да, Грома возьми, пусть пока напьется, — говорит наемник, опускаясь на бревно. — Долго не возись, коня еще помыть надо. Да и ехать не близко. 

Киваю и сама ухожу туда, откуда доносится журчание ручья. Как только мы выходим к воде, Гром тут же опускает голову, начиная шумно и с удовольствием пить.

“Кажется, что я ничего не пил вкуснее”, — выдает Гром. 

Спотыкаюсь на ровном месте и, кажется, икаю. 

— Животные не разговаривают, — вслух говорю я сама себе.

Конь поднимает голову и как-то чересчур подозрительно на меня смотрит, а потом мотает головой, чуть позвякивая удилами. И возвращается к ручью, как будто он что-то подумал, а потом отказался от этой глупой идеи. 

Я следую его примеру, а потом набираю пригоршню воды и плещу в лицо. Ледяная влага обжигает кожу, смывая остатки прошедших дней. 

Я с наслаждением провожу мокрыми ладонями по лицу, затылку, шее, чувствуя, как усталость и напряжение немного отступают. Потом осторожно снимаю понарошечную повязку с руки и промываю рану. Она требует более пристального внимания и лечения: края воспалились и горят.

Приходится оторвать полосу от подола платья, что мне оставили торговцы. Да, это нелогично, но других вариантов пока нет.  

Само платье простое, из грубоватого, но мягкого льна, без всяких украшений. То, что нужно для дороги. 

Я быстро скидываю с себя грязное, изорванное платье — то самое, которое больше всего любит муж — и с чувством глубочайшего облегчения надеваю новое. Оно пахнет свежестью и простым мылом. И то, что я оторвала ткань только к лучшему — оно должно было быть мне длинновато.

Наскоро промываю волосы и сразу заплетаю их в тугую косу — когда будем ехать, она не будет мешать Бьерну. Старое платье хочу сжечь, поэтому захватываю с собой и уже собираюсь вернуться к своему спутнику, как до меня доносится мужской голос. 

Знакомый. И оттого пробирающий до мурашек. Карл. 

Гром тоже поднимает голову и смотрит в сторону поляны, где остался Бьерн. Я прикладываю указательный палец к губам, давая знак коню быть потише. Как будто он меня поймет! 

Но Гром действительно замирает так, чтобы не издавать ни звука. Все же умный жеребец!

Подбираюсь чуть ближе к разговаривающим и прижимаюсь телом к толстому дубу, раскинувшемуся у ручья. 

— …тела так и не нашли, — говорит он. — Такие дела. Муж никак не хочет верить, что она не спаслась. Думает, может, конь куда унес, его же тоже не нашли. 

А в интонации столько сочувствия, что даже я готова поверить, что Франц хочет меня найти. Бьерн молчит, поэтому Карл продолжает. 

— Может, видал? Коня серого в яблоках или девушку? Невысокая такая, со светлыми волосами, — скупо описывает меня Карл. — Может, раненая или в грязном платье.

Бьерн наклоняет голову набок и снова молчит. А я прикладываю руку к груди, не в силах сдерживать сердце, которое готово вот-вот выскочить. Считаю секунды, сжимаю кулаки и мысленно молю Всеблагого, чтобы мой спутник сказал “нет”. Но…

— Видел, — отвечает он. 
_______________________________________
Обещала вам недостающий визуал персонажа))) Бьерн Фларен. Единственный дракон в Эльвариаме, который так и не нашел свою истинную. Или...?

— А что ж ты ее ищешь, а не городская стража? — вместо дальнейшего ответа говорит Бьерн. — Раз уж она обезумела, может, и для других будет опасна? Вдруг бегает тут, напасть в любой момент может?

Вот это номер! Франц еще и сказал, что я с ума сошла. Не иначе как от горя, что мой благородный муж оказался той еще задницей. 

На этот вопрос Карл замялся, а потом неубедительно выдает:

— Так они искали вдоль берега, — говорит он. — А дальше сказали — к стражам герцога надо обращаться, городские этим не занимаются. 

— И твой господин, конечно, сразу отправил письмо герцогу, а то и сам к нему поехал? — продолжает Бьерн. 

— Да… В смысле, нет… У нас на фабрике сейчас сложный период, господин не может оставить ее, — кое-как оправдывается Карл.

Вот не умеешь врать — не берись. Даже я бы в эту чушь не поверила — любящий муж не может оставить фабрику, чтобы найти жену. Поправочка: любящий деньги и мнимую власть, но никак не свою благоверную.

— Вверх по реке ускакал ваш конь, — говорит Бьерн, не задавая больше вопросов. 

У меня даже колени подгибаются от того, что я с облегчением выдыхаю, когда он врет. Нагло и беззастенчиво. Но мне нравится. 

— Вы уверены? — переспрашивает Карл. — Мне казалось, следы ведут в эту сторону. 

— Ты спросил, я ответил, — отрубает наемник. — Других вариантов нет. 

Виснет молчание, которое звенит напряжением с обеих сторон. Мое сердце так громко стучит, что, кажется, Карл сейчас услышит. 

— Хорошо, — он сдается первым. — Спасибо. Сейчас воды наберу… 

Пальцами вцепляюсь в кору дуба, когда Карл делает шаг в мою сторону. 

— Стоять! — ему дорогу преграждает Бьерн. — Там моя женщина моется. Еще шаг, и искать придется тебя. 

Я чуть не охаю вслух от такого заявления и того, насколько серьезнее становится ситуация. 

— Твоя женщина? — Карл окидывает Бьерна взглядом. — Может, мне проверить, твоя ли?

— Рискнешь? — усмехается наемник. — У меня есть слово гвардейца герцога. А у тебя? 

Карл замирает. А потом разворачивается и уходит прочь. 

Только после этого я медленно спускаюсь по стволу дуба и оседаю на траву у его корней. Поверил? Или просто испугался и пойдет по нашему следу?

— Платье отдай, — раздается надо мной командный голос. 

— Что? — переспрашиваю я, поднимая взгляд. 

— Недоверчивому надо подсказок оставить, чтобы поблуждал подольше, — с коварной ухмылкой отвечает Бьерн. — А ты пока времени не теряй, коня своего отмой. 

Меня поражает его тон, но после разговора с Карлом я решаю, что не буду спорить, хотя по глазам вижу, что у Бьерна есть ко мне вопросы. 

Киваю, отдаю свое порванное платье и иду к Грому. Бьерн уходит вдоль ручья, скрываясь за деревьями и возвращается только часа через три, когда я уже начинаю кусать ногти от волнения.

Я успеваю и помыть Грома, и даже вытащить все репьи и ветки, что запутались в его гриве и хвосте. Потом отвлекаю себя сбором малины в зарослях неподалеку. И даже подумываю, не поехать ли мне одной, вдруг Бьерн передумал, что ему надо в Красмор, а я тут сижу жду как дурочка.

Но он возвращается и сразу же оценивает Грома. Без лишних вопросов Бьерн похлопывает коня по красивому лоснящемуся боку — я все же дома за ним хорошо ухаживала — и накидывает на спину свернутое в несколько раз одеяло. 

— Ты долго, — говорю я, подходя ближе и помогая расправить края. 

— Чтобы все выглядело правдоподобно, нужно было постараться, — он переводит на меня нахально-насмешливый взгляд и добавляет: — беглянка. Полагаю, спрашивать бесполезно, ты все равно не расскажешь?

Поджимаю губы, кусаю щеку и… не знаю, что ответить. С одной стороны, Бьерн мне уже сильно помог. Да и спас не один раз. А с другой — зачем ему это знать? 

— А что произошло с вами? 

Он задерживает на мне взгляд, поднимает бровь и, качая головой, мрачно смеется. 

— Что такого смешного? — смущаюсь я. 

— Ничего. Ты права — меньше знаешь, крепче спишь. Помоги мне. 

Он пристраивает разрезанные по внутреннему шву кожаные штаны бандита как самодельное седло, скрепляя снизу ремнем продетым сквозь отверстия в штанинах. Все лучше, чем ехать на голой спине, сминая под собой одеяло. 

Меня все больше восхищает этот наемник. И пугает.

— Все, не будем время терять, и так придется еще раз заночевать по дороге, — серьезно говорит Бьерн. 

— Нам не обязательно до самого Красмора сегодня ехать, — предлагаю я. — Там в часе езды от города есть небольшая развилка к предгорьям. Там живет… давний друг семьи. Можно переночевать у него, он не откажет. 

Бьерн смотрит на солнце, словно о чем-то раздумывая, а потом кивает. 

— Увидим, Элиз, — говорит он и легко запрыгивает на Грома. — Давай руку.

Я поднимаю с земли плащ и вкладываю свою ладонь в его пальцы. По телу пробегают мурашки, когда я чувствую тепло руки и шершавые мозоли Бьерна. Если я так реагирую на простое прикосновение, что же будет, когда мы поедем на одном коне. 

Мысль заставляет кровь прилить к щекам, но обдумать я не успеваю, потому что одним плавным движением Бьерн поднимает меня на Грома и усаживает перед собой. 

Мне непривычно чувствовать сильные мышцы коня вот так, без седла. Но еще более непривычно ощущать себя в коконе объятий совершенно чужого мужчины.  

Бьерн забирает у меня плащ, чертит какой-то символ на застежке, и в его руках снова остается просто артефакт, который наемник пристегивает на мою талию. И делает это так ловко, что я даже не успеваю возмутиться, когда его ладонь соскальзывает мне на живот, чтобы, притянуть меня ближе к телу. 

Настолько близко, что я ощущаю спиной жар, исходящий от наемника, чувствую движение его мышц, когда он направляет Грома. 

— Ты же не хочешь упасть, — усмехается наглец, когда я только открываю рот, чтобы выразить свое возмущение. 

— Я умею держаться в седле, — отвечаю я.

— Если ты не заметила, у нас нет седла, — иронично замечает Бьерн, а потом мягко направляет Грома к тракту. 

Конь, почувствовав твердую дорогу под копытами, переходит на уверенную рысь. Солнце уже высоко, и от земли поднимается марево. 

Нам навстречу попадается торговый обоз в семь тяжело груженых телег в сопровождении стражников из столицы. Видно, какой-то товар государственной важности. А, может, и вообще по королевскому заказу. 

Когда стражники проезжают мимо, я ненароком отворачиваюсь. Да, узнать меня в простом платье, да еще и в руках огромного наемника практически невозможно, да и Гром у меня конь не элитной породы, но все же. 

Бьерн тоже натягивает капюшон куртки поглубже, отчего выглядит еще опаснее. Тоже скрывается? По его поведению до этого было не заметно. 

Стражники хоть и окидывают нас взглядом, но без лишнего повода решают не связываться. Но как-то это не вяжется с тем, что он сказал Карлу. 

— Ты действительно… гвардеец герцога? — не выдерживаю и спрашиваю я, пытаясь прекратить молчание, которое как жаркая хмарь висит между нами.

Бьерн долго молчит, и я уже начинаю думать, что он не услышал вопроса. Но наемник все же отвечает:

— Нет, — вот так коротко, уверенно, и я точно знаю, что честно. — Но у меня есть слово. А кому оно принадлежит — не так уж важно.

И правда. На языке еще крутится какой-то вопрос, но я не могу то ли сформулировать его, то ли решиться спросить, поэтому перевожу тему.

— Что ты сделал с платьем?  

— Порвал, — отвечает Бьерн, но я слышу в его голосе издевку. — А ты хотела его снова носить?

Меня передергивает от одной идеи о том, чтобы снова надеть его. Не только потому, что от него и так остались ошметки, а потому что я помню ту интонацию, с которой Франц говорил: “Ты просто очаровательна в этом платье”, — и неизменно чуть-чуть сдвигал ткань, чтобы поцеловать в плечо. 

— Для этого не нужно было уходить так надолго, — ворча отвечаю я и отгоняю противную мысль, которая еще и причиняет боль. 

— А ты переживала, что ли? — продолжает провокацию Бьерн. 

— Да, за себя, — фыркаю я, — что я теряю время, дожидаясь тебя. 

— Все же перестала выкать, а я-то думал, что уже не дождусь, — снова шутит наемник, за что я бью его по руке. Он, естественно, даже не замечает. 

— И все-таки, что ты сделал? — Да, мое любопытство из-за того, как юлит Бьерн, только усиливается. 

— Разные части разбросал выше по течению реки. На разных берегах и чуть глубже в лесу. 

— Но… — я мысленно прикидываю, сколько на это требуется времени, и что-то у меня не сходится. 

— Почему ты сбежала от мужа? 

Намек понят. Я не выпытываю его секреты, и сама могу не отвечать на его вопросы. 

Дальше мы едем молча. Ближе к закату, когда солнце уже не жарит, а лишь мягко поглаживает кожу лучами, в которых все больше оттенков оранжевого, становится легче дышать. Но все сложнее держаться на коне — натертые бедра ноют, а спина отказывается держаться прямо. 

Я откидываю голову чуть назад, чтобы лучше видеть дорогу, и мой затылок касается плеча Бьерна. Он не отстраняется, наоборот, только сильнее придерживает меня свободной рукой. И я благодарна за это молчаливое понимание. 

Сердце сжимается так, что на какое-то мгновение боль в теле перекрывается ноющей тяжестью в груди. В сторону от тракта отходит узкая, до слез знакомая дорога, теперь почти заросшая травой. Она уходит к лесистым холмам, за которыми по моей собственной глупости осталось детство и все прошлое. 

И ради чего все? Ради этого момента, в котором я без денег и имени еду в никуда? С очень туманными перспективами, рассчитывая только на удачу? 

Сомнительное жизненное достижение. 

Как так вышло, что я еду с чужим мужчиной, практически прижавшись к нему спиной? Но от Бьерна пахнет дымом, лесом, кожей, как-то очень по-мужски жестко, и при этом я ощущаю защиту и спокойствие больше, чем с мужем. Не было никогда с Францем такого чувства.

Несмотря на то что после нескольких часов путешествия лишь с несколькими короткими остановками у меня болят все мышцы, добраться до места я хочу по другой причине. Я не могу заставить себя доверять этому наемнику. 

Да, он меня спас. Да, помог. Но… Я же вижу, что у него секретов на две моих жизни хватит. Францу я тоже верила, и чем это закончилось? К тому же скоро наши пути разойдутся, и можно будет не мучить себя. 

— Здесь надо свернуть, — говорю я, указывая направление к нужному нам дому. 

Сумерки уже сгущаются все сильнее, а по земле начинает ползти туман. Воздух становится прохладнее, пахнет хвоей и влажной землей. 

Вскоре перед нами появляется неказистый одноэтажный домик из потемневших от времени бревен и с крышей, покрытой мхом. На аккуратно прибранном дворе, огороженном низким плетеным забором колодец-журавль и пристроенная конюшня, из которой доносится фырканье лошади. 

Я нервно сжимаю пальцы на гриве Грома, он неодобрительно качает головой и до меня доносится: “Не так сильно, хозяйка!” А, может, опять чудится?

С Мартином, конюхом моего отца, я дружила с самого детства. Точнее, с моего попадания в этот мир. Благодаря ему я научилась ездить на лошади, ухаживать за ней, он покрывал некоторые мои чудные выходки и порой давал больше человеческого тепла, чем даже родители. 

И именно он не отказался от меня, когда я, ведомая глупым девичьим сердцем, сбежала из дома. Мы все эти годы переписывались с Мартином — и пока были живы родители, и после их смерти. 

Нам даже не мешало то, что он был неграмотным — под его диктовку мне писала местная знахарка. Они же и читала ему мои письма, иногда по нескольку раз одно и то же. 

Теперь я испытываю смесь стыда и надежды. Как он отнесется к моей истории? Скажет “сама виновата”? Да я это и так знаю. Прогонит? Свои ошибки всегда трудно признавать — а перед другими особенно.

Мартин выходит нам навстречу с фонарем и прищуривается рассматривая. Несколько долгих мгновений проходит до того момента, как его глаза расширяются в узнавании:

— Элиз, деточка… Да ты ли это? Давайте скорее, заходите! — конюх открывает створку ворот и запускает нас во двор. 

Он постарел. Нет, в нем все еще чувствовалась жизненная сила, которая и восхищала меня всегда. Но волосы заметно тронула седина, а тело утратило привычную мощь. 

Бьерн помогает мне спуститься, и я тут же оказываюсь в крепких руках Мартина. 

— Уж не надеялся встретиться, деточка моя, — говорит конюх и быстро отстраняется. 

Я чувствую его неловкость — все же я, хоть и отреченная, но дочка его господина, а он так по-простому. Но сейчас эта простая человеческая радость — как раз то, что мне нужно. Поэтому я сама снова обнимаю его, едва сдерживая слезы. 

— Бьерн, — коротко представляется наемник, спустившись с Грома и удерживая его под уздцы. 

— Дядька Мартин, — отвечает кивком конюх, оценивающе осматривая моего спутника, но не задавая лишних вопросов. — Коня можно расседлать там.

Бьерн не спорит, только бросая на меня понимающий взгляд: “Не буду мешать”. 

Мартин ведет меня в дом, начиная явно непривычную ему суету по хозяйству — привык жить один, гостей наверняка редко принимает. Пока он накрывает на стол, я перевязываю рану на руке и коротко пересказываю все те события, благодаря которым я оказалась тут, не останавливаясь лишний раз на своих чувствах. 

Он качает головой, отзываясь крепкими словами о Франце, а потом выносит вердикт: “Вы остаетесь на ночь тут”. 

Мне Мартин стелет на лавке, покрытой выделанной овчиной, где, похоже, всегда спит, а сам уходит на сеновал к Бьерну, который тоже решил в ночь никуда не ехать. 

Перед сном я выхожу на крыльцо. Ночь тихая, черная-черная, усыпанная бриллиантами звезд. Из конюшни доносится ровное дыхание Грома и тихий, размеренный скрежет — это Бьерн точит свой кинжал. Звук этот, странным образом, не пугает, а успокаивает.

— Не спится? — Мартин садится на ступеньку рядом со мной. 

— Нет, дядька, — отвечаю я, как в детстве. — То ли усталость слишком сильная, то ли мыслей слишком много. 

— И то и другое, деточка, — кивает он. — С такими-то жизненными переворотами. Уже придумала, что делать будешь?

Я неопределенно пожимаю плечами. 

— Пока поеду в Красмор, — говорю я. — Не могу я оставить все так, как есть. Франц…

— Козел рогатый, — заканчивает за меня конюх. — Проучить его хочешь?

— Хотеть-то хочу, дядька, — вздыхаю я, запрокидывая голову и вглядываясь в далекие звезды. — Не уверена, что получится.

— А когда у тебя что-то не получалось, Элиз? — усмехается Мартин. — Как говорила твоя маменька, твою волю да в правильное русло… 

Нечаянно он задевает струну, которая жалобно, нестройно звенит, отдаваясь тоской в душе. Где бы взять знания, какое русло правильно?

— Только, деточка, ты бы аккуратнее была, — в один миг конюх становится совершенно серьезным. — Плохие вести доносятся из Красмора. Женщины там пропадают. Да не простые — говорят, только те, что с Искрой.