Обнажая запреты

Малая

Анна

– Что ты забыла у моей постели, Аня?

Встреча взглядов... Его – льдисто-сизый, парализующий, как выдернутая чека. И мой – напуганный до помутнения. Всё-таки вляпалась!

– Мне уже сутки как девятнадцать, – отзываюсь беспомощно в попытке сменить тему. Абсолютно бессмысленный ход, учитывая, что я продолжаю прижимать к лицу чужую футболку. Его футболку! С его личным, сводящим с ума запахом.

– Взрослая, значит, – жёсткий взгляд оценивающе скользит по моим ногам, и я задерживаю дыхание. – Смотрю, тебе невинность совсем недорога?

– Почему ты спрашиваешь?

Коротко щёлкнув дверным замком, Северный идёт в мою сторону. Движется плавно, расслабленно, будто дичь загоняет.

– Это был не вопрос.

Я не сразу понимаю, к чему он клонит, но когда Дан подходит вплотную, тело леденит сладким ужасом. Так близко друг старшего брата не приближался ко мне никогда. И никогда его интерес не был столь однозначным.

– Пойду поплаваю, – торопливо прячу футболку за спину, будто осталась малейшая вероятность скрыть свой проступок. Не стоило её трогать. Вообще не нужно было сюда заходить! Но соблазн оставить что-то себе на память оказался сильнее. Всё равно Северный через пару дней переоденется в армейскую форму, а я свихнусь от тоски, считая дни до его дембеля.

– Не советую. На берегу не осталось никого адекватного, – вкрадчивый шёпот звучит внятно, но от Дана сильно пахнет спиртным. Я невольно начинаю пятиться. – Большинство разбились по парам и разбрелись по турбазе.

Получается, он сегодня без пары. С чего это вдруг? Неужели я себя чем-то выдала и Дан не захотел портить мой праздник? Господи, мне не должно быть никакого дела.

Нет, не так.

Мне. Нет. Никакого. Дела.

Точка.

– Сегодня ночь Ивана Купала, – шампанское приятным послевкусием играет на языке, несуразно растягивая слова. И всё же я не настолько пьяна, чтобы не различать голодного блеска в его зрачках: одновременно шального и муторного. – Пойду хоть венок на воду спущу.

– Но ты не хочешь никуда уходить.

Голова немного кружится, отчего зрение начинает бесстыже петлять по оттеснившему меня к стене Даниле, чьё атлетически сложенное тело в одних шортах, низко сидящих на бёдрах, манит ещё сильнее.

Широкие плечи, взъерошенный вихрь волос цвета тёмной меди, и совершенно бешеная первобытная энергетика. Дыхание привычно перехватывает, как каждый раз, когда взгляд цепляет ироничный излом его губ. Я даже прикоснуться к нему боюсь, вот только до безумия, до боли, до умопомрачения этого хочу. Но затем вспоминаю, почему должна держаться от него подальше и внезапно начинаю злиться.

Ни одна мать в здравом уме не позволит дочери пойти с таким на свидание. А мой старший брат ещё и свяжет для верности. Потому что сам такой же. Бедбой. Охотник, которому бы только загнать, использовать, найти новую цель. И так по кругу.

– Мне, правда, пора. Я зашла пожелать тебе удачной службы, Северный, – запинаюсь, когда Дан ставит руку возле моей головы. Я пытаюсь не нервничать, но не получается. Хоть убейся не получается.

В панике упираюсь ему в грудь. Зря... Гладкая кожа приятно жжёт ладонь. Чёрт... Чёрт! Хочу уже прошмыгнуть в сторону, но Дан вдруг перехватывает моё запястье и прижимает к стене.

– Это снова был не вопрос, – он почти вплотную склоняется к моему лицу, обдавая губы жарким дыханием. А вот лёгкие сводит от обилия холодных духов: иней на берегу моря, горькие травы. Так пахнет запрет.

Не принесёт он мне счастья! К гадалке не ходи. И я ему принесу одни беды...

– Даня... – горло словно немеет. Я инстинктивно сглатываю, проскальзывая взглядом по его полуголому телу. Чертовски близко...

– Ты плохая актриса, Анюта. И совершенно точно пришла не за этим, – цепкий взгляд мутит сознание, не давая соображать нормально. Мне становится жарко. Так жарко, что щека под жёсткими пальцами кажется отлитой из чистого воска, вот-вот растает. – По-моему, нам нужно кое-что прояснить...

Беги

Дан

Клянусь, ещё немного и я рассмеюсь Анюте в лицо. Она так забавно пыхтит, будто видит перед собой как минимум дьявола. Я, собственно, недалеко ушёл. Но не с ней же! Никогда не позволял себе даже думать в этом направлении, не то что делать. Сестра лучшего друга – запрет, а то б уже давно распробовал. На самом деле, охота просто припугнуть немного. Чуть-чуть. Ничего такого.

Бля... как она подорвалась, когда я застал её со своей футболкой! Ручаюсь, бельё у мышки мокрое насквозь. Никогда не думал о ней в таком ключе, но вдруг завёлся, что скрывать. Я почти уверен, что являюсь героем её влажных фантазий.

Было. Было пару моментов, когда ловил на себе Анькины совсем нескромные взгляды. Хотя вымахала малая. Почти с меня ростом. Высокая, длинноногая, тонкая. Волосы мягкие каскадом тёмного мёда до самого зада. Намотать бы на кулак и лицом к стене припереть, да платье узкое повыше задрать.

Так, стоп, Северный. Включай мозги. Накидался, веди себя прилично. Аньке нужна прививка от страсти к плохишам. И всё. Не внутримышечная. Просто припугнуть.

Сколько таких недотрог прошло через мою постель не сосчитать. Но Анюта Королёва не все. Она часть моего мира, практически сестра. Я только шугану. Струсит, сама побежит, сверкая пятками. И, дай бог, на всю жизнь отучится играть с огнём.

– Да ты пыталась стянуть мою футболку, – в притворном изумлении выдёргиваю скомканную в тонких пальцах вещь. – Ай-яй-яй... А с виду приличная девушка. Зачем она тебе – нравится мой запах? – отрезаю резче, швыряя тряпку куда-то в сторону и прижимаю раскрасневшееся лицо к своей шее. – Нравится? Может, хочешь попробовать какой я на вкус?!

Не успеваю опомниться, как Анька с тихим стоном прикусывает мою кожу. Прямо над колотящейся от возбуждения веной. И вот это режет мои поводья к ебеням. Рвёт в клочья. Я жадно ловлю ртом воздух, а его ни черта нет. Мягкость влажных губ сжигает кислород.

Совсем не соображает, что творит?! И с кем...

– Серьёзно? Хорошо подумала? – с нарочитой грубостью мну ладонями девичьи бёдра, вжимаясь пахом в плоский живот. Пусть осознает, с чем так беспечно заигрывает.

Толку? Только хуже стало.

Анюта закидывает руки мне за шею, тянется к губам. Свихнуться, как жалобно смотрит своими по-кошачьи раскосыми глазами с дикими расширенными от кайфа зрачками. Так умоляюще, будто умрёт, если меня прямо сейчас не получит. Разбалованная, безрассудная дурочка. Пять лет разницы, Север! В нашем возрасте это до черта. Она ещё даже не смыслит толком, куда лезет.

О-о-о нет... тут я погорячился. Острые ногти с нажимом спускаются по пояснице, подныривают под резинку шорт... требовательно царапают ягодицу, дразнят. Вжимают теснее! В том, что касается инстинктов всё она правильно соображает. Испугал, называется. Ну нафиг. Я сегодня злой и пьяный. Один разок-то оттянуться можно? Я только надкушу. Всего полминуты.

Губы Аньки даже мягче, чем казались. Сочные. Податливые. Бьют по шарам моментально. Так, что сердце сотрясает нутро ударными волнами – глухо, муторно – будто резко стало весить тонну. Какие полминуты? Вдохнуть бы, не то что оторваться.

– Ты что творишь, ненормальная? – отталкиваю её, резко отстраняясь. Из Аниной груди вырывается разочарованный вздох, но я спасаюсь за безразличием. Остужать одним махом моя врождённая фишка. Даже их со Стасом отец, суровый дальнобойщик, так ни разу не выстоял.

А вот она будто бы в трансе каком-то, обжигает своим ведьмовским взглядом. И вроде не пила особо. Добить, что ли, словами?

– Что смотришь? Беги, Малая. Иначе драть буду до пустых яиц. Лучше беги.

Анюта пятится назад, торопливо отворачивается, но у двери будто врезается в стеклянную стену.

А потом резко оборачивается и окончательно вышибает мой мозг.

Демонстративно медленно стягивает с себя платье, не прекращая прожигать меня нефритовым взглядом.

В стерильной черепной коробке больше не остаётся ни одной порядочной мысли.

Ведьма

Анна

Даня, Данечка, Северный... не таким я рисовала в мечтах наш первый раз. И брата своего сейчас прибить готова. Грубость напускная, слова колючие – это всё из-за Стаса! Это он кидается на всех без разбора, кто хоть взглядом подозрительным стрельнёт в мою сторону.

Ерунда всё – дружба с пелёнок, какие-то понятия, принципы. Я дождусь его из армии. Вопреки всему. Я, а не кто-то другой. Может, Дан потому и меняет девчонок, что не может переступить через дружбу. Разве можно быть равнодушным и так целовать? Будто завтра не наступит, а мы последние люди на всём белом свете.

И мне страшно. Дико страшно стоять перед ним, кутаясь только в облако длинных волос. Жутко смотреть в сизые сумасшедшие глаза, в которых холод обжигает даже сейчас. А ещё очень-очень стыдно, потому что вообще не представляю, что делать дальше. Всё-таки не маленькая, знаю, что происходит наедине между мужчиной и женщиной, но понятия не имею, с чего начать. Остаётся ругать себя за неопытность и неумение общаться с парнями. Ведь даже не смотрела ни разу ни в чью сторону! Поклялась себе, что это будет Север и больше никто другой.

Вот только Дан продолжает просто стоять. Не прогоняет, но и помогать не спешит. Будто на прочность проверяет. Так я пойду до конца! Разве может быть иначе, если я люблю его, сколько себя помню? Это во мне говорит не легкомыслие, и не шампанское – это отчаянье. Год, когда и без того живёшь от встречи к встрече, перебиваешься случайными взглядами, довольствуешься редкими снимками в сети – слишком много.

– Анюта, последний раз предупреждаю... – каким-то странно хриплым голосом произносит Дан.

В его словах столько восхищения, что даже мне понятно – последний раз уже был. Ещё до поцелуя. Теперь не отступит. Сквозь туман в голове поднимаю руки, чтобы убрать волосы за спину, но так и замираю, засмотревшись на то, как он вызывающе стягивает шорты. Запугивает. Даёт шанс, которого мы оба совсем не хотим. Шанс, которым оба не воспользуемся. Данность дружбе или не знаю чему ещё. Чушь полнейшая. К чёрту всё. К чёрту...

С трудом нахожу в себе смелость не опускать глаз. Не может быть стыдно то, что правильно. Просто Северный настолько хорош, что дух захватывает. Высокий, красиво сложенный, огромный... везде – отмечаю, следуя взглядом вниз по тонкой дорожке волос, ведущей к паху. Наверное, приличной девушке, впервые увидевшей нагого мужчину, надо бы смутиться, но в таком состоянии, в каком я сейчас, робость не ощущается. Просто потому, что это совершенно точно мой мужчина.

Оцепенение длится недолго, ровно пару шагов, необходимых Дану, чтобы дотянуться – вырвать из моих пальцев смятое платье и не глядя зашвырнуть его куда-то в угол. Оглядев меня ещё раз абсолютно невменяемым взглядом, он переводит дыхание, затем снова впивается в саднящие губы. И все мысли о неопытности испаряются со скоростью звука. Этот поцелуй слишком откровенный и жёсткий, чтобы продолжать чувствовать себя скованно.  Так не целуют, так едят – ненасытно, бесцеремонно, неистово. До сбоев в учащённом сердцебиении и полного затменья в голове. А Северу будто мало всё, скользит руками по талии, притягивая ближе к горячему телу. Прихватывает жадными губами кожу на ключице, но не втягивает, словно сдерживается, чтобы не осталось следов, и от этого ещё сильнее звереет.

Всё вокруг плывёт. В голове белый шум, смешанный с нашим быстрым возбуждённым дыханием. Дан что-то шепчет неразборчиво: то о том, что я глупая и чего-то там не понимаю, то о том, что я чёртова ведьма и кол по мне плачет. Только сильнее распаляет. Ничего совсем не соображаю.

В упор не помню, когда и как оказалась на колючем покрывале. А он уже такое со мной вытворяет, что приходится кусать свою ладонь, чтобы наш секрет не достиг ушей брата. Стас думает, что я сплю. Даже до двери провёл, как всегда, в обнимку с очередной девицей. И мне совсем не страшно обмануть братское доверие. Чего можно бояться рядом с его другом? Только захлебнуться в собственных стонах.

Тихий омут

Дан

Анюта не перестаёт меня удивлять. И я не о том, что никогда всерьёз не думал её завалить, а сейчас терзаю невероятно отзывчивое тело. Всё-таки давно уже не сопляк, чтобы шарахаться правды, а правда в том, что когда Анька сорвала с себя платье, мне чуть реально крышу не снесло! Я имею в виду, что Аня действительно скромница, каких поискать. Тогда какого вообще чёрта она так раскованна?

Но это так, даже не мысли, а внутреннее ощущение, которое сразу и напрочь задвигают инстинкты. Слишком сладко она постанывает, беспорядочно цепляясь пальчиками за шею, затылок, плечи... Кто б мне раньше сказал, что в тихом омуте водятся такие бесстыжие черти, не поверил бы.

Словами не передать, как заводит это сочетание неопытности и самоотдачи. Как охренительно вкусно, оттягивать зубами бархатную кожу. Обглодал бы. Слизал бы каждый миллиметр неровного загара с молочно-бледными следами от купальника на налитой груди.

По мышцам ток трещит, так хочется взять её нахрапом. Но я терпеливо веду дорожку из поцелуев вверх по шее, пока её дыхание не сбивается на моих губах. Безупречная в своей ненасытности. Просто мечта.

Спиной чувствую борозды от длинных ногтей. Горят, зараза. Обугливают вены вхлам.

– Даня... Ах-х.... Данечка... – щекочет мою выдержку бессвязным шёпотом. – Прошу тебя, пожалуйста. Тебя хочу... Только тебя...

Дыхание сбивается в одно: быстрое, порывистое, обжигающе влажное. Едва сдерживая себя, вторгаюсь языком в стонущий рот. Ка-а-а-айф... Какая же она везде отзывчивая и жаркая. И там, где наши бёдра соприкасаются, тоже всё дрожит-пылает – лютый ад. Анюта совершенно теряет самоконтроль. Захлёстывает непередаваемым ощущением бьющегося подо мной в оргазме юного тела. Этого достаточно, чтобы моя выдержка закипела.

Моё имя сменяется протяжным шипением, когда я начинаю осторожно погружаться в фантастически тугое тело. Малая не отталкивает, требовательно царапает поясницу, притягивая к себе. Но ей больно. Я чувствую, с какой паникой ёрзают подо мной округлые бёдра. Вижу, как бледнеет закушенная губа, но уверенно толкаюсь дальше, осознанно игнорируя её страх. Анюта у меня далеко не первая целка, дискомфорт неизбежен. Ничего такого здесь нет.

И всё же изменяю себе. Что-то такое есть в том, как не отрываются от моего лица нефритовые глаза. Всматривается, будто запомнить хочет. Ерунда абсолютная. Анюта всегда дружила с головой и совершенно точно никогда не была романтичной ромашкой.

Не знаю, зачем, но всё-таки притормаживаю, позволяя немного привыкнуть ко мне. Прижимаю губы к мокрым щекам, стирая слёзы, и сам же дурею от непонятной нежности.

Однако мой голод никуда не делся. Вскормленный потрясающим сочетанием зацелованных губ и наивно распахнутых глаз, он срывает движения в дичайший разгон. Мне чужда сентиментальность, а вот нечеловеческая, острая ненасытность очень даже близка. Поэтому, поняв, что Анюта расслабилась окончательно, снова возвращаю руки на ягодицы и помогаю ей приподнять бёдра. Вот теперь запредельный кайф. Теперь я врываюсь на всю глубину короткими быстрыми толчками.

Она резко и рвано дышит, пытаясь подстроиться под бешеный галоп. Цепляется дрожащими пальцами то за шею, то за плечи. Естественно, по неопытности ни черта не получается, и Аня сосредоточенно кусает губы, очевидно, выискивая оптимальный темп. А я невольно даже улыбаюсь. Старается, пусть неумело, но с такой отдачей, что теплом простреливает где-то там под рёбрами. Ничего, сейчас я ей помогу.

– Какая ты отзывчивая, сладкая... Нереально горячая... – приободряюще шепчу в разрумяненное лицо. Пусть не заморачивается. Мне сейчас так хорошо, что я только не искрюсь от кайфа. – Давай выруби лишние мысли.

Приподнявшись, просовываю между нами неверную от убийственного возбуждения руку и продолжаю ласкать отзывчивую плоть пока она снова не начинает стонать. Тонкое тело подо мной само находит нужный ритм. Анюта оказалась жадной до удовольствий. Крепко сжимает коленями бока, дрожит вся не переставая. Теперь уже точно не от страха. Движется навстречу резче, быстрее, не останавливаясь, не сбиваясь с общей волны. Больше не сдерживая себя и не контролируя. Я чувствую, как она сокращается вокруг меня и сам едва успеваю выйти, прежде чем излиться на плоский живот.

– С днём рождения, Анюта, – целую мелкую за ушком и нехотя отстраняюсь. – Мне чертовски понравилось.

Вспоминай меня добром

Анна

Дан подносит сигарету к губам, и я заворожено смотрю, как натягивается кожа на скулах, втягивая дым. Северный убийственно красив даже в профиль. От восхищения волнами покалывает кожу. Так остро, что хочется передёрнуться. Знать бы, что сейчас чувствует он? На отрешённом лице не прочесть ни одной эмоции.

Еле слышно вздохнув, приваливаюсь лопатками к спинке кровати. Единственная подушка проминается под ноющей поясницей.

– Всё в порядке? – по-мужски крупная ладонь чуть сжимает моё бедро. Прокатившуюся от прикосновения дрожь уже при всём желании не скрыть.

Я и не пытаюсь. Просто окунаюсь в сизые, ледяные как февральская прорубь глаза и временно теряю суть вопроса. Остаётся только ужаснуться своей на него реакции, которая после близости стала только ярче.

– Я... Да. Нормально всё.

Он расслабленно откидывается рядом на спинку. Неторопливо скользит взглядом по обнажённой груди и усмехается моей попытке прикрыться волосами. Должно быть, этот жест выглядит до безобразия нелепо... после всего. Так неловко.

– Ты была бесподобна, – медленно проговаривает Дан, обводя большим пальцем следы прикусов на моих ключицах. – И куда смотрели раньше мои глаза?

– Зато я тебя люблю, сколько себя помню, – выпаливаю краснея.

Его губы трогает усмешка холодная и отчуждённая. Кажется, в эту минуту Северный жалеет, что поддался соблазну.

– Анют, не усложняй, – Дан отводит волосы с моей щеки, намеренно задевая предательскую слезу. – Год – слишком много. Пока я вернусь, ты уже будешь к свадьбе готовиться.

– Я дождусь, – не могу скрыть горечь в голосе.

– Год – слишком много, – повторяет он жёстко. – Давай лучше встретимся свободными людьми. И либо снова коротнёт, либо нет.

Дура. О таком говорить надо перед тем, как раздеться. В мечтах-то всё было иначе. Совсем по-другому. И то, что призналась первой, да в такой неподходящий момент – дважды дура! Даня же в армию идёт. Прямой, искренний. Не станет мне руки связывать, тот, кто так сильно ценит свободу.

Остаётся только пристыженно молчать, пока Дан хмурится, не отнимая напряжённого взгляда от моего лица. Неудивительно, что он продолжает считать меня ребёнком. Ребёнок и есть. Для полноты картины осталось только заплакать. Вот только сильные и независимые не плачут. В конце концов я оказалась достаточно взрослой, чтобы провести с ним ночь.

И всё же веки колет подступающими слезами.

Прерывисто задышав, стараюсь улыбнуться чуть дрожащими губами.

– Извини, я сама этого хотела. И не собираюсь навязываться, – произношу с напускной весёлостью.

– Анюта... – по голосу понимаю, что ничего хорошего ждать не стоит. Но вместо того, чтобы договорить, Дан придвигается так близко, что мне приходится буквально вжаться в спинку кровати.

Сердце в груди захлёбывается стуком, когда он сначала прихватывает зубами мою нижнюю губу, а затем быстро проводит по ней языком и замирает, о чём-то раздумывая. В этот момент Даня кажется не только чертовски красивым, но и ангельски порядочным. Разве можно в такого не втрескаться? Никогда не любила это выражение, но оно на редкость верное, потому что звучит примерно как «необратимо и вдребезги».

– Вот я дурак. Поздравить поздравил, а подарок не подарил, – неожиданно меняет он тему.

Я растерянно пожимаю плечами, нервно теребя пальцами прядь волос. Если бы брат рассчитал с выпивкой, то Даня и не поздравил бы. Цена моего самого сказочного праздника – ящик шампанского, которое Север согласился докупить и привести на турбазу по просьбе друга.

– Я хочу, чтобы он всегда был при тебе, – шепчет Дан, перехватывая мою руку, а второй отстёгивая браслет из чёрной кожи со своего запястья. – Букетов и духов тебе за жизнь и без меня надарят, а это пусть будет оберегом от всего плохого.

– Спасибо, – сглатываю солёный ком, неверяще поглаживая платиновую вставку с его именем.

– Вспоминай меня добром, малая, – тихо просит он.

Я еле слышно выдыхаю и отвожу взгляд, собираясь с мыслями.

Вот что ему ответить?

Я буду носить его до самой смерти?

Снова как-то по-детски.

Ещё раз поблагодарить?

Сухо. Тем более что всех чувств не отразит. Северный его носит не один год. Значит, дорожит. Ещё и просьба... Это ж как своего ангела-хранителя передать.

Но Дан не даёт что-либо сказать. Просто закрывает рот жёстким поцелуем, требовательно подминая под себя...

Се ля ви, милая

Дан

Рано или поздно это должно было случиться.

В череде кутежей и беспорядочных связей свершилось. Я всё-таки спятил.

У меня ж всего три родных человека – мать и два закадычных друга. Всё. Никого больше. Сегодня я захотел сестру Королёва. Следующая на очереди кто, девушка Лиса? Один чёрт дно уже пробито. Благо та мне влёт мозги вправит, с вертушки. А Анька просто беззащитная. Наивная она до жути. Вот про любовь даже задвинула, фантазёрка.

И верит же! По глазам видно, что свято верит, будто существует оно, что-то выше банальных потребностей. Простодушный ребёнок. Скоротечно всё. И её увлечение мной тоже ненадолго. Просто мелкая ещё, жизни под колпаком заботы братской совсем не нюхала, вот и дурит. А знала б меня получше, сама бы взашей прогнала, осыпая проклятиями. Кому я в этой жизни кроме матери нужен?

Я должен был остановиться.

Должен был сдержаться. Но не стал. Теперь пропускаю меж пальцев душистые волосы и даже толком устыдиться сделанного не получается. Ни о чём не жалею. Мудак потому что.

Пряди тёмно-медового цвета на ощупь тонкие и лёгкие, будто паутина окружают точёные скулы с причудливой россыпью мелких родинок. Слишком она манящая в своей ранимости, с этими узкими ладонями, тонкими пальцами и просвечивающими через кожу венами. Хрупкость, которую хочется оберегать, но в моей жизни на это не хватит ни времени, ни мотивации. Се ля ви, милая, как сказал бы Стас.

Привстав на локте, возвращаю на девичье плечо сползшее одеяло и сумрачно смотрю на платье, брошенное в угаре страсти на ночник. Друга бы приступ хватил от такой картины.

Тихо ругнувшись, оглядываюсь в поисках своей одежды и аккуратно стряхиваю с колен одеяло, чтобы бесшумно встать с кровати. Никогда не любил прощаться.

На крыльце несколько мгновений собираюсь с мыслями. Оставить её досыпать в своём домике не лучший выход, но расталкивать и прогонять с рассветом такую сладкую крошку – преступление. Насколько я знаю Стаса, он раньше обеда всё равно не объявится. Можно спокойно спуститься к реке, остудить голову и сваливать не оглядываясь.

– Север, а ты разве вчера не уехал? – голос друга вдруг хрипло режет утренний туман.

Ох, чёрт...

– Последний стакан оказался лишним, – усмехаюсь, промокая футболкой речную воду с груди. – А ты чего по кустам шарахаешься? Потерял кого-то?

Соскочивший с языка вопрос будто продрал горло ржавой проволокой. Меньше всего сейчас охота выслушивать, чем сестра Стаса отличается от остальных. Не тупой, сам понимаю. Может, даже породнились бы, по-любому когда-нибудь придётся жениться. Но не вовремя всё как-то. Хрен его знает, что измениться за год.

Я даже мысленно готовлюсь бахнуть нам в рюмки сорокаградусного бальзама, занюхать речной мятой, закусить седативными. А потом всё-таки вывалить признание на свой страх и риск. Так будет правильно. Но Стас, похоже, с похмелья благополучно забил на свой гипертрофированный братский долг.

– Отлить вышел, – он потирает плечи, сонно вглядываясь в противоположный берег. – Пошли накатим? Холод стоит собачий.

– Мне ещё с матерью попрощаться надо. Вечером встретимся в клубе, как договаривались. Посидим чисто мужской компанией.

– К отцу зайдёшь?

– Обойдётся. В прошлый раз дорогая мачеха чуть не закапала меня слюной. Противно.

– Ну так старик твой не молодеет. Насколько она тебя старше?

С шипением втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, отсчитываю до трёх и выдыхаю уже намного спокойнее.

– Лет на пять. Не больше.

– Лады, Север, – друг понятливо соскакивает с неприятной темы. – Пойду к своей горячей милашке под бочок. До вечера.

– Стас... – тихо выдыхаю ему вслед, но ветер уносит оклик к реке. Может и к лучшему. О чём сейчас говорить? Оставлю ведь малую в одиночку расхлёбывать братский гнев, а сам свалю далеко и надолго.

Чертыхнувшись, хлопаю дверцей своего верного коня благородных немецких кровей. О нём тоже нужно успеть позаботиться. Вот Стасу завтра и оставлю, пусть лучше друга радует, чем будет простаивать в гараже. А жизнь – это жизнь. Я могу не вернуться, Анюта может не дождаться. И незачем усложнять.

Мысль хоть и здравая, но какая-то муторная и отчего-то горькая.

Надо

Анна

– И да, разиня, не забудь запереть за мной дверь.

Пока я ползаю под раковиной, собирая осколки керамической чашки, собственно, и разбитую по вине чрезмерной рассеянности, брат курит в форточку, продолжая пичкать мою влюблённую голову наставлениями, которые я бессовестно пропускаю мимо ушей. Его энтузиазм заразителен. Вот только меня на прощальную вечеринку никто не пригласил. Придётся с этим срочно что-то делать.

– А не проще будет просто взять меня с собой? – шумно ссыпаю черепки в мусорное ведро, в надежде скрыть обличительную дрожь голоса. Если Стас что-то заподозрит, то не видать мне Даню раньше, чем через год.

Я же за двенадцать месяцев сгрызу себя за то, что утром проспала его отъезд.

– Тебе там не место, – равнодушно рубит Стас, не отрывая глаз от телефона.

– Не надоело изображать строгого папочку? – шутливый тон даётся мне с трудом. Как и улыбка.

Но надо. Надо.

Стас, наконец, переводит взгляд на меня. Щурится, медленно выпуская дым уголком рта.

– Мы собираемся чисто мужской компанией.

Досада горчит на языке желанием крепко выругаться. И всё же другой возможности проститься не будет. Нужно дожимать.

– Не проблема. Я надену брючный костюм, – от невинной улыбки сводит скулы. В детстве упрямство часто помогало добиваться цели. Стас ведь остался тем же добряком, хоть и оброс щетиной. Чем чёрт не шутит?

– Анюта, напомни, что я говорил тебе касательно клубов?

– Там, где танцуют и наливают я лёгкая добыча.

– Вот именно. Ничего не изменилось.

– Мне нечего бояться, если ты будешь рядом, – делаю отчаянную попытку подмазаться к братскому самолюбию. – К тому же при тебе никто не рискнёт распускать руки. – вопреки ожиданиям взгляд Стаса тяжелеет на глазах, подначивая выкинуть последний, хоть и сомнительный аргумент. – Пожалуйста! Папа в рейсе до конца недели, мама на смене. Я не хочу ночевать одна.

– Это когда тебя перестал устраивать плюшевый единорог?

Не нужно сильно хорошо знать Стаса, чтобы понять, когда за внешним спокойствием начинает трещать лёд. Я проиграла.

– Хорошо провести время, – сдаюсь, уныло прокладывая курс на выход.

– А ну-ка стой, – брат резко перехватывает меня за руку и больно выворачивает кисть. – Откуда это у тебя?

Проститься

– Это Северного, – мертвею, глядя на три витка кожаного ремня стянутых драгоценным металлом, который в суматохе сборов домой забыла припрятать, а теперь уже поздно. Отрицать бессмысленно, за пару лет браслет Дани наверняка успел ему примелькаться.

Вмиг потерявший краски голос вполне должен сойти за равнодушие. Надеюсь.

– Вижу, что Северного. Я спрашиваю откуда?

– Так столкнулись вчера, когда он шампанское выгружал, – придумываю на ходу, аккуратно, но твёрдо высвобождая ноющую конечность. – Дан извинился, что в такой день с пустыми руками вот и подарил. Ты разве не видел?

Глядя в нехорошо потемневшие глаза брата, только усиливающие дичайший разнос внутри, медленно разворачиваюсь и ухожу к себе в комнату. В последний момент сдерживаюсь, чтобы не хлопнуть дверью, потому что провоцировать Стаса только себе вредить. А хочется. Много чего неприятного хочется и сказать, и вытворить.

Оставшись наедине с собой, укрываюсь одеялом с головой, заново переживая прошлую ночь. Прислушиваюсь к дурманящим, возбуждающим отголоскам боли там, где Даня врывался в меня с такой яростной жадностью. Вспоминаю жар крепких рук, обжигающий холод во взгляде. И, чёрт возьми, это буду не я, если сдамся так просто.

Конечно, обойти все клубы города мне не по карману. Особенно с учётом, что брат единственный в дружной компании, кто не имеет за душой ни навороченного коня, ни отдельного от родителей полцарства, ни протекции авторитетного папочки. У Северного отец владеет PR-агентством, у Лисицина – строительной компанией, у остальных предки тоже не бедствуют. Один только брат, выходец из скромной семьи представителей рабочего класса, каким-то чудом затесался в компанию золотой молодёжи. Так что круг поисков значительно сужается. Что совсем не избавляет от риска напороться на Стаса первым и тем самым подставить Даню.

Зато я знаю, в каком доме находится его холостяцкая квартира. В нашем городе только одна новостройка с видом на реку. Так даже лучше – проститься утром наедине.

Пробуждение

Стас завалился домой только на рассвете. Вздрагивая от жуткого грохота, я даже испытала некоторую благодарность, за то, что брат уберёг меня от необходимости тащить свою невменяемую тушку до кровати. Зато теперь можно не бояться попасться на горячем. Мой побег едва ли вскроется, если не засиживаться до обеда.

Кинув быстрый взгляд на часы, наскоро завтракаю хлопьями, торопливо мою тарелку и с нарастающим волнением надеваю приготовленное с ночи платье. Простое белое кружево оттеняет загар, а ровная линия выреза на уровне основания шеи надёжно скрывает потемневшие свидетельства нашего с Даней секрета. Минимум косметики: тушь и прозрачный блеск для губ. Исключительно чтобы подчеркнуть естественную свежесть. Самоуверенность, конечно, никого не красит, но если Северный удержится от поцелуя я удивлюсь... очень-очень сильно.

До элитной новостройки приходится добираться с двумя пересадками. Ещё дольше жду во дворе, когда из подъезда покажется знакомая медная макушка. Сомневаюсь, что он остался бы ночевать у матери, но пальцы всё судорожнее сжимаются вокруг браслета.

Скажи, что рад мне, Даня. Больше ничего не нужно – мельтешит в голове.

Пусть только скажет, что я для него особенная, мне будет достаточно. Потому что я готова ждать хоть из армии, хоть с многолетней войны! Хочу убедиться, что значу для него хоть вполовину столько же! Что нежность требовательных губ мне не привиделась...

Но это же было?

Я – воском в его руках.

Я – отражением в диких от страсти глазах.

Я – его сорванными стонами.

Что-то это да значит? Не стал бы Даня поступать со мной как с другими.

Наконец, он выходит. Вокруг всё замирает, будто в предчувствии грозы. И птицы не поют, а, может, я не слышу. Одна только колотит крыльями грудную клетку – к нему рвётся. И ветра нет, но кожу жжёт мурашками...

Предвкушение запаха, прикосновения, голоса удерживает взгляд на нём одном. Я не дышу, покорённая мужественным профилем и уверенностью шага. Ему пойдёт форма. Очень.

Брови на выразительном лице хмурятся, стриженная под единицу голова немного поворачивается, и я пячусь, как-то слишком резко осознав картину целиком. Мой Даня не один. С ним красивая девушка – мужская рука по-хозяйски перекинута через девичьи плечи, а кончики пальцев расслабленно касаются кожи над вырезом шёлкового топа.

Первое чувство какое-то иррациональное восхищение. У незнакомки волнистые волосы, словно отлитые из платины, длиной до середины спины, неестественно тонкая талия, переходящая в подтянутые ягодицы и до неприличия длинные ноги. Я даже не могу удивиться... или огорчиться – совсем ничего не чувствую. Заторможено перебираю в уме всех родственниц Северного, как будто недостаточно её с Даней тягучего, сытого поцелуя. В губы.

Моё сердце по-прежнему молчит, и в груди всё стягивает огромной воронкой. Жжёт, будто покоя просит, но никак его не найдёт. Я просто смотрю и чувствую себя посторонней. Не только для Дани – вообще на планете. Доходит до того, что звуки слышу, а смысл слов не получается уловить.

– Я буду ждать тебя.

– Я разве просил ждать? Веселись.

– Набиваешь себе цену?

– Жалею твою гордость.

– Ты просто до неприличия циничен.

– Это называется честность. А вот и наше такси. Пошли, Оля.

– Я Аля.

– А я как назвал?

Продолжение стирает усиливающийся шум мотора. Даня открывает заднюю дверцу подъехавшей машины и ждёт пока его спутница скроется в салоне. Цепкий взгляд сизых глаз скользит поверх залитой солнцем крыши пока не останавливается на мне. Короткая вспышка чего-то болезненного, как сожаление или раскаянье на миг стегает до самого мяса. А затем в любимые глаза возвращается февраль со всеми своими трескучими морозами. Он оставляет мне короткую улыбку, спрятанную в уголке рта, и влажный холод где-то в дальнем закоулке сердца. Уезжает. Всего на год уезжает, а такое чувство, что навсегда. Для меня – навсегда.

Душа ждала покоя, она его получила. Но тот другой – весь мокрый. И дрожит слезами.

Наивно, конечно, думать, что стоит напрячь силу воли, отвлечься, для верности найти себе хобби, и боль послушно отступит. Воля сдаётся первой. Доказательство тому – полтора месяца добровольного затворничества, в котором жизнь попросту встаёт на паузу, проходит мимо и ты даже не осознаёшь её ценности. Страх потери чего-либо становится несущественным в сравнении с чувством собственной никчёмности. Затем в одно ничем не примечательное утро ты будто бы просыпаешься. Чувства ещё атрофированы, но ты начинаешь что-то делать, жить дальше. Выбираешься, словно бабочка из кокона, другая совсем, потому что прежнее «я» осталось там, в той наивной девочке, мнущей в кулаках кружево на белом платье и потерянно смотрящей вслед своей первой любви.

Месяц за месяцем отсекаешь опостылевшее, слабое, пока другим уже утром, ещё бесчисленную прорву недель спустя, собственное отражение, наконец, неуловимо меняется. И это не взросление даже. Это пробуждение.