Обнимая ветер. Книга 1 - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Лана Каминская (самиздат)

– Этот камень мы положим слева, и он будет беречь сердце.

Дрожащая рука, вся в морщинах и пигментных пятнах, потянулась к горстке камней, лежавших в деревянной чаше. Крючковатые пальцы схватили рубин и водрузили его чуть выше и правее центра большой каменной плиты. Серая, она была с человеческий рост, и рубин насыщенного винного цвета, накрепко к ней прилипший, и правда напоминал сердце. Казалось, оно вот-вот забьётся, и оживёт каменный голем. Но рубин молчал, как и подобает любому камню, холодному и неживому.

– Два чёрных оникса, блестящих, словно глаза-бусины, – прошамкали беззубым ртом, и ещё два камня перекочевали из чаши на плиту, только теперь на самый её верх.

Костлявые пальцы, холодные, как лёд, потёрли острый подбородок, на самом краю которого сидела жирная бородавка. Словно третий глаз, она на всё взирала свысока и одобряла продолжающийся ритуал.

Разведённый поодаль костёр старых костей не грел, зато с каждым новым драгоценным камнем разгорался сильнее. Танцующее пламя росло, а дров не прибавлялось.

– Четыре камня силы, – замогильным голосом продолжил горбатый старец и вновь нырнул пальцами в невзрачную чашу. – Яшма – камень земли. Пусть армия мертвецов покоится в гробах и ямах, засыпанная и невидимая глазу. Этой яшмой я запечатываю врата навеки – мертвецам не пройти.

Коричневого цвета камень с красными прожилками лёг с правого края плиты и намертво сросся с ней.

– Янтарь. – Горбун вертел в пальцах огромный, сверкающий камень. Впалые глаза неожиданно широко раскрылись и заблестели, а в чёрных зрачках отразились золотисто-оранжевые языки пламени, пожирающего целые деревни и города. – Камень огня. Внутри тебя застыла жизнь. Огонь вырвался из оков и слизнул всё на своём пути. Пусть пламя навеки уснёт в недрах вулкана и никогда более не пробудится.

Горячий камень нашёл своё место с левого края плиты и тут же погас.

– Вода, – прокаркал старец, – третья стихия. Сила, утащившая на морское дно сотни кораблей и потопившая тысячи моряков. Покойтесь и вы с миром и не думайте возрождаться и примыкать к армии Непокорного. Я запечатываю вас навечно, и морской жемчуг мне в этом в помощь.

Горсть белого жемчуга была рассыпана по самой нижней линии плиты; мелкие бусины застыли перламутровыми слезами.

– И, наконец, воздух. Души, попавшие на небо, да не вернутся больше и не пойдут за Непокорным. Вечного сна ему, а я ставлю четвёртую печать силы.

Алмаз величиной с детский кулак лёг у самой верхней грани плиты, чуть выше чёрных ониксов. Лёг и прилип – не оторвать.

– Восемь камней, – бормотал старец, рисуя на песке посохом знак бесконечности. – Восемь печатей. Четыре печати смертельной силы, две печати глаз, одна печать сердца и... Позвольте... – Старик встрепенулся, нырнул носом в чашу, беспокойно зашарил по её дну рукой да так и застыл на месте, недоуменно озираясь вокруг. – А где же камень, что бережёт душу? Где аквамарин?

Каллас, королевский Гранд-порт

– Спешите на площадь, спешите на площадь! – заливались мальчишки-зазывалы, готовые за грош драть горло до осиплости. – Зрелище небывалое ранее! Палач уже подготовил виселицы!

– А кого поймали? – поинтересовался случайный прохожий и тут же пожалел.

Его облепили со всех сторон, и самые наглые стали клянчить монету.

– Да постойте же вы, босоногие! – возмутился прохожий, крепко придерживая и без попрошаек худой кошель. – Кого на площади казнить будут, спрашиваю я вас?

– Шайку пиратов во главе с капитаном, – протараторил самый длинный из босяков. – Дайте медяк, дяденька.

– Медяк? – возмутился прохожий. – Это по что тебе такие барыши?

– Так на площади сахарные кольца продают. Лизнуть бы. Медяк просят за дюжину.

– По случаю казни, что ль, праздник?

– Ага, – жадно сглотнул долговязый, не сводя глаз с кошеля. – Этих пиратов командор гонял-гонял по всем морям и вот сцапал.

– Хорош командор, – одобрительно закивал головой прохожий, ныряя рукой в кошель и вытаскивая медный грош. – Как, говоришь, звать его?

– Хиггинс, дяденька, – только и бросил мальчишка, вырвал цепкими пальцами монету и дал дёру. Толпа подельников ещё долго свистела ему вслед.

Узнать, в какой стороне площадь, труда не составило: все дороги вели к ней, и все жители портового городка торопились в том направлении; оттуда же доносились и шум, и гам.

Квадратная, вымощенная булыжниками площадь народа вмещала много. Место находилось всем. И чинам повыше – для них специально расставили кресла на балконе Адмиралтейства, одними окнами выходившего на голубовато-зелёное море, в древности прозванного Нефритовым, другими – на площадь, в аккурат на эшафот. И простым ремесленникам, честно оттрубившим день в кузницах и прочих мастерских: от гончарных до ткацких. И торговцам, коих в подобные дни насчитывались тучи. И даже зевакам, и беспризорникам, а ещё карманным воришкам и разного рода ворожеям.

Толкаясь, наступая друг другу на ноги, ругаясь и любезничая, толпа не сводила глаз с палача. Невиданное доселе зрелище: казнь сразу двух дюжин пиратов. Да каких пиратов! Стоит только посмотреть на толстяка в рваной майке, обливавшегося потом. Его глаза заплыли, словно окорок, подвешенный к потолку в подполе у трактирщика. Решив, что толстяк – корабельный кок, толпа переключила внимание на второго висельника. Тот был высок и могуч, руками мог разорвать цепи, вот только не цепи командора – те ковались специально для таких случаев.

– Это боцман. – По толпе пронёсся возбужденный шёпот. – Глядите, какие лапищи. Ими одними он десятерых наших уложил. Просто взял и переломил шеи.

– Скоро уже ничего не сможет переломить, – пробасил усач в широкой шляпе. – Сам с переломанной шеей в яме валяться будет, пока черви не сожрут.

– А мальчонку за что? – возмутилась сердобольная женщина, кивнув в сторону паренька лет десяти, тоже дожидавшегося своего часа.

– А командор их всех без разбора, – отвечали ей. – Что рулевой, что юнга – все одно: пират.

– Где капитан? – крикнули из самого сердца толпы, и толпа взорвалась.

Одни твердили, что капитан среди висельников, что это вон тот здоровяк с седыми волосами и шрамом на пол-лица; другие настаивали, что капитан удрал, бросил команду и сидит сейчас на необитаемом острове без пищи и воды, и медленно сходит с ума; третьи возмущались и говорили, что награбил тот в своё время много, всё награбленное попрятал, а сейчас выкопал, купил титул графа и забавляется тем, что стреляет по уткам. Какие бы разговоры ни ходили, все они склонялись к одному: капитан пиратов оказался алчным и жалким трусом.

И только мальчонка-юнга, жить которому оставалось нескольким больше получаса, обречённо косился в сторону помпезного здания Адмиралтейства, в особенности его подвалов, которые начинались на поверхности земли, а заканчивались глубоко в её недрах, а, может, и не заканчивались вовсе.

***

В тёмной камере воняло крысами, кровью и кислым вином. Любое живое существо, волей случая оказавшееся неподалёку, будь то тюремщик или таракан, уже и вспомнить не могло, когда здесь последний раз витал свежий воздух. А редкие гости, стоило им только спуститься по винтовой лестнице в подземелье, тут же стремились вырваться из цепких объятий духоты. Наверх они готовы были лететь, лишь бы вновь обрести глоток свободы. И ради такого глотка они были готовы на всё: предать, оклеветать, согласиться на любую ложь, какую только могут приписать заключённому под стражу ловкие на слог обвинители.

Могильная тишина угнетала. Прошурши в углу редкими полосками соломы тощая крыса – и этому будут рады немногочисленные пленники, сходившие с ума от одиночества и гробового безмолвия. Грязные, вшивые, голодные и в рваных лохмотьях, они уныло доживали свой век и каждую минуту молили о смерти, которая всё медлила с приходом. Последний раз она решилась переступить порог серой обшарпанной темницы лет десять назад и забрала с собой душу столетнего старика. Кто он был таков и за какие грехи оказался в камере, никто не знал. Ставки на день его смерти были большие, но банк никто не сорвал – любители чёрного азарта слегли в могилу раньше, чем старик.

После того случая подобные ставки уже не делались: считалось дурной приметой. Но вот в последние дни желание поспорить возникло почти у всех – уж слишком очевидной была судьба новенького, брошенного в тесную клетушку совсем недавно.

Новоприбывший был не стар, но и не молод: жидкие, длинные, путанные волосы были слегка тронуты сединой, лоб – местами изрезан морщинами, глаза впали, а плечи ссутулились. Прислонившись спиной к холодной стене, он сидел, не двигаясь, и беззвучно шевелил губами. К тюремной похлебке, что давали раз в два дня, прикоснулся лишь однажды и только для того, чтобы плеснуть ею в лицо стражнику. Откуда умудрялся черпать силы на жизнь, никто не знал.

За несколько дней заточения заключённый уже успел обрасти легендами. Тюремщики, которых в подземелье насчитывалось четверо и которые всем своим видом ничуть не уступали упрятанным в клетки преступникам – такие же обросшие, неряшливые, нечёсаные, с гнилыми и жёлтыми зубами, – постоянно шептались друг с другом и обмусоливали новичка.

– Всю шайку привезли в Гранд-порт, а этот умудрился как-то удрать. Второй раз его схватили на заре восьмого дня в хлеву среди свиней. Он жрал помои из общей лохани и визжал, как поросёнок, а вместо носа у него был розовый пятак, – заливался один из четырёх тюремщиков, почёсывая глубокий шрам на потной шее.

– Всё не так было, – оборвал его более пожилой напарник. – Схватили его в объятой пламенем деревне. На голове его были рога, а на лице – козлиная бородка.

Пришла очередь третьего стражника вклиниться в жаркое обсуждение:

– Ой, не бреши. В борделе его нашли, в объятиях черноволосой Карлы. Там подлила снотворное в вино – его и вырубило до самого прихода командора.

– Да всё не так было, – вдумчиво промычал четвёртый и подлил себе в кружку настойку из кактуса. – Попался он в шторм. Корабль на мель сел, команда на реях болталась, а он один живой на деревянных обломках посреди моря качался. Весь продрог и еле дышал. Доставили его на фрегат командора всего в бреду и с пеной у рта. Тамошний кок клянётся, что виной всему был монстр-искуситель. Соблазнил несметными богатствами и силой опытного моряка, дал пощупать руками да сразу и отобрал. А вместе с сокровищами и удачу, и разум, и душу.

– Чего тогда он командору сдался, коль у него за душой ни гроша, ни удачи и ни мозгов? – встрял первый, явно не соглашаясь с тем, что узника представили несчастной жертвой обстоятельств и силы, неподвластной пониманию простого смертного. По шальному блеску в его глазах было понятно, что в наличие свиного рыла он поверил бы куда более охотно, чем россказням о коварном искусителе и штормовой волне.

– Пёс его знает. – Четвёртый задумчиво пригладил усы и короткую острую бородку.

– Он командору в лицо плюнул, – со знанием дела вставил третий. – Его и повязали.

– Значит, поделом голову с плеч. Командор такого не прощает, – подвёл итог первый и поднялся с лавки.

– Пора уже? – встрепенулись остальные.

Ответом им был стук каблуков, что отдавался десятикратным эхом, нагоняя зловещий ужас на и без того запуганных и усиливая отчаяние и без того отчаявшихся.

До той самой камеры было рукой подать, но открыть скрипучую дверь темницы опытный тюремщик решился не сразу. Стараясь оставаться незамеченным, он слился с темнотой стены и вперился взглядом, полным презрения, в узника, судьбу которого скоро будет вершить командор.

Заключённый сидел на холодном полу тесной камеры и не подавал никаких признаков жизни. Длинные, спутанные, засаленные волосы упали на лицо, а он и не торопился их убирать. Худые, но жилистые, руки были скрещены и не думали разниматься. Свети воткнутый в стену факел чуть ярче, можно было бы разглядеть следы грязи, застрявшей под длинными ногтями. Рваная одежда свисала лохмотьями с костлявого тела. Ноги были обуты в такие же рваные сапоги; каблук правого вот-вот собирался отвалиться.

– Эй, ты.

Тюремщик выскользнул из темноты, загремел ключами и крепким засовом. Его грубый отклик не получил ответа – сидевший на полу узник не повёл даже бровью.

– Делаешь вид, что не слышишь, но ты всё слышишь. Ты не мёртв, каким хочешь казаться. Я вижу, как расширяются твои ноздри при каждом вдохе. Со мной ты ещё можешь играть в молчанку, но командор выбьет из тебя всю спесь, и ты запоёшь, как миленький. Про всё, что командору будет угодно знать. А потом тебя повесят.

Последние слова тюремщик злобно выплюнул, склонившись над ссутуленным пленником.

– Не в моих привычках расшаркиваться перед командорскими шестёрками, – змеёй прошипел узник, распрямляя плечи, и хрустнул позвонками. И тут же получил пинок такой силы, что повалился на ледяной пол, корчась от боли.

– Ты пожалеешь о своих словах, вшивая псина, – продолжал захлёбываться злобой тюремщик, силой поднимая пленника на ноги и толкая его в направлении выхода.

– Меня зовут Левассар, – выдохнул тот и грязным рукавом вытер кровь с разбитой губы.

***

На дубовом столе поверх зелёного сукна лежало много чего. Тут были и свёрнутые навигационные карты, старые и новейшие, с самыми последними изменениями и уточнёнными координатами. Были и компас, и перо, на кончике которого ещё не засохли чернила, стопка жёлтой бумаги, пепельница в виде головы чудо-рыбы, полная пепла и недокуренных сигар, а ещё – карманные часы-медальон, с одной стороны которых красовался искусно выполненный циферблат, а с другой – портрет молодой темноволосой женщины, грустной и очень красивой.

Чуть поодаль, у окна, что выходило на площадь и расставленные в её центре виселицы, стоял высокий статный мужчина лет тридцати с небольшим. Одной рукой он опирался на трость, другой – теребил кисти на плотной шторе. Он мог бы стоять ещё долго, но выглянувшее из-за облаков полуденное солнце ослепило его и заставило отступить. Развернувшись, мужчина, слегка хромая, добрался до стола, опустился в обитое бархатом кресло, взял в руки несколько исписанных и исчерченных бумаг, но тут же отложил в сторону и тяжело вздохнул. В рассеянном взгляде читались грусть, тоска и одиночество.

Покрутив в пальцах часы-медальон, мужчина бросил полный нежности взгляд на изображение молодой женщины и защёлкнул крышку. Глаза предательски заблестели, но он сдержался.

По ту сторону двери громко загрохотали. Шум приближался – поднимались по лестнице. Схватив с поверхности стола охапку бумаг, мужчина быстро швырнул их в ящик. Туда же отправились и фамильный компас, и серебряные часы; остались лишь навигационные карты и перо с чернилами. Взбодрив себя парой хлопков ладонями по щекам, мужчина приосанился в кресле и принял суровый вид, изрядно нахмурив густые брови.

Троекратный стук костяшек пальцев в дверь – та отворилась, пропуская гвардейцев и детину-тюремщика, волочившего за собой обессиленного пленника. Стоило им переступить порог, как узника тут же толкнули вперёд и с такой силой, что тот не устоял и упал на колени. Его руки были связаны за спиной, а месяцами нечёсаные волосы распластались по плечам и лицу так, что даже глаз не было видно. Головы пленник не поднимал, по сторонам не смотрел, а лишь мычал, словно полоумный, и слегка качался из стороны в сторону.

– А ну, поприветствуй командора, грязная скотина, – свирепо рыкнул тюремщик и врезал пленнику кулаком по уху.

И каково же было его удивление, когда узник, измученный сырой и тёмной, полной червей и мух камерой, вдруг медленно поднял голову, оскалился и процедил:

– А, Хиггинс. Ну, конечно... Кто же ещё, как не гончая псина Хиггинс, может мною интересоваться?

Предчувствуя, что после таких слов кулак проедет не только по уху, но и голове, и не только кулак, пленник зажмурился и втянул голову в плечи. Но удара не последовало. Сидевший в кресле и вдумчиво смотревший перед собой командор Хиггинс еле заметным жестом остановил попытки тюремщика ещё раз проучить наглеца, а затем поднялся и вышел из-за стола.

– Оставьте нас, – бросил он охране.

– Мы будем за дверью, – промямлил детина, жалея, что не удалось лишний раз размяться.

– Ты не боишься меня, Хиггинс? – съязвил до сих пор стоявший на коленях заключённый. – Во время нашей последней встречи ты дрожал, как рваная майка на ветру. Что если сейчас, когда мы с тобой вот так один на один, без твоих шестёрок, я тебя придушу?

– Ты этого не сделаешь, – спокойно ответил командор и, не торопясь, приблизился к пленнику. – Я знаю, как вяжет руки главный тюремщик. Такого узла ты вовек не распутаешь.

– Моряк, который всю жизнь вязал узлы на судах, будь то дырявое корыто или быстроходный бриг, да не справится с трухлявой верёвкой? – усмехнулись в ответ.

– Пират, – поправил Хиггинс. – Пират, а не моряк. Вор, убийца, предатель и просто мерзкая тварь. Вот ты кто. Но не моряк.

– Меня зовут Левассар, – облизнув сухие губы, вымолвил тот.

– Твоё имя мне известно, – равнодушно бросил Хиггинс. – Как и имена всех остальных.

Командор быстро прошёл к окну, дёрнул в сторону штору и кинул:

– Смотри, Левассар, смотри. Вон твой боцман Марио, у него до сих руки в крови. Вон рулевой и матросня. Все передушили сотни людей и пустили на дно десятки кораблей. Вон даже юнга Эрик, которого ты ночами заставлял перерисовывать тебе карты и таскать в каюту дешёвое пойло, и скоро он тоже будет болтаться на виселице. Сколько золота он успел унести от умирающего Джоуи, вместо того чтобы помочь ему?

Связанный пират посмотрел в окно. Виселица и стоявшие в линию бывшие члены команды были видны ему отчётливо. Казалось, протяни руку и коснёшься задорного вихра Эрика. Но руки никак было не вытащить, и Левассар, хитро прищурив глаза, лишь сухо спросил:

– Чего ты хочешь?

Хиггинс резко развернулся.

– С чего ты взял, что я что-то хочу?

– Я знаю тебя, Хиггинс, знаю не первый день. Если бы ты хотел их повесить, ты сделал бы это сразу. А ты ждал меня... Значит, тебе что-то нужно. Говори, а я подумаю.

– Где золото? – взволнованно спросил командор. – Скажи мне, где золото, и я отпущу Эрика.

Левассар сглотнул.

– Плевать я хотел на Эрика. Сколько учил его – он до сих пор не отличает юферса от талрепа. Вешай мальчишку – ему поделом.

– Скажи мне, что ты хочешь, и я дам. Мне нужно лишь то золото взамен.

– Золото мёртвых королей, – Левассар хищно оскалился. – Я так и знал, что ты его не нашёл. Иначе зачем я тебе живой сдался? Не лезь к этому золоту, Хиггинс. Ты разве не слышал древней легенды? Тронешь золото – и мёртвые короли восстанут. А в их главе и сам дьявол.

– Ты запускал свои грязные лапы в то золото сотни раз, и короли не восстали, – взъелся командор.

– Тысячи раз, – ядовито смеясь, поправил Левассар. – Просто у меня был ключ, а у тебя его нет. И никогда не будет. Как не будет и сына.

Лицо командора побагровело. Схватив пирата за жидкие волосы, он дёрнул его голову на себя и спешно прорычал:

– Что тебе известно о моем сыне, скотина?

– Мальчонка не в ладах с папашей, да? – несмотря на адскую боль, Левассар не сдавался и взгляда от командора не отводил. Напротив, позволял ярким искоркам в своём взгляде издевательской пляской раздражать Хиггинса. – Сбежал из дома и не спешит возвращаться?

– Мой сын там, где и должен быть. Дома с матерью и няньками! – продолжал распаляться командор, то краснея, то бледнея от негодования, злости и беспомощности.

– А я слышал, у тебя два сына, – продолжал издеваться Левассар.

Кровь отхлынула, и лицо командора стало белее снега.

– Что тебе известно об Эдгаре?

– А-а, – протянул пират, – так его имя Эдгар. Вот этого я не знал.

– Да ты и так ни чёрта не знаешь, – облегчённо выдохнул Хиггинс. – А я чуть было не купился. Так ты мне скажешь, где золото? Или...

– Или что?

Выпустив из рук пакли Левассара, командор прошёл к окну, раскрыл створку, выглянул на улицу и кивнул. Тревожно забили в барабаны. Забили и резко оборвали. Гробовую тишину прервал сдавленный вскрик толпы, а потом воздух стал постепенно наполняться привычными шумами ежедневной жизни центральной площади. Пиратов повесили, зрелище окончено, пора расходиться.

– Ты следующий, – бросил командор Левассару и позвал стражников.

***

Для торговцев день удался. До полудня товар так и шёл. Расхватывали всё: от цветастых платков до сушёных скорпионов на палочке. Один незадачливый господин даже купил горсть гвоздей, как будто больше их взять негде, кроме как на центральной площади во время выходной ярмарки.

Воришкам тоже везло. Во время казни на площади яблоку было негде упасть, и «щипач» Рони с десяток кошелей точно стащил. Ещё умудрился прихватить медную брошь, обгрызенный карандаш, завёрнутый в бумагу нюхательный табак и щипцы для колки орехов.

Толпа расходилась медленно – народ никак не мог успокоиться и обсуждал казнь пиратской шайки. Одним – по больше части женщинам и сердобольным старикам – висельников было жаль; другие же радовались, что пиратов в море стало меньше. Хозяева же близких к площади таверн с ума посходили от счастья: прохладное пиво под болтовню и споры продавалось отлично.

И стоило только торговцам и трактирщикам начать подсчитывать прибыль, как им подкинули ещё один подарок. Четверо стражников поднялись на эшафот и сняли тела двух повешенных пиратов, расчищая место. Затем прикатили широкую бочку, а прямо над ней обновили верёвку. Широкоплечий палач вновь занял своё место и стоял, не шелохнувшись, ожидая, когда приведут долгожданную жертву.

Подвыпившая толпа долго ждать себя не заставила, волнительно загудела и поспешила в первые ряды перед висельницей, толкаясь и препираясь грубым словцом. Приличия никто не соблюдал: слишком жирна была верёвка для простого разбойника, а, значит, казнить должны были рыбу покрупнее. Тем более что и двери на балконе Адмиралтейства распахнулись, и вслед за стражниками к толпе вышли командор и его помощники.

Со стороны казалось, что Александр Хиггинс постарел. Нет, конечно, все знали, что недавнее ранение в ногу не могло не оставить следов. Но хромота хромотой, но не могла же она прибавить командору на лицо лет этак пять-десять? Дело было в чём-то другом...

Его помощники, один – худой и длинный, другой – крепкий и в теле, помогли Хиггинсу занять кресло в центре, а сами устроились по бокам. Оба сидели тихо и смирно, потом второй подался чуток ближе к командору и начал что-то нашёптывать на ухо. Хиггинс внимательно слушал и с каждым новым словом всё сильнее хмурился. Потом жестом остановил помощника и кинул пару резких слов. Помощник сразу отпрянул назад и отвёл взгляд в сторону.

Народ же продолжал сбегаться на площадь. В первых рядах давка была такая сильная, что Рони только и успевал высовывать руку из одного кармана и засовывать в другой. Горожане посмекалистей нашли места дальше и повыше: видно оттуда было всё, а шансы стать жертвой Рони сводились к нулю.

Внезапно толпа зашумела. Это противно скрипнули двери, ведущие в подземелье темницы, и из коридора, уходящего глубоко вниз под землю, повеяло гнилой сыростью и трупами.

Когда поднялись решетки, и узкий тёмный коридор выплюнул на свет измождённого Левассара, в толпе заулюлюкали. Кто-то хотел прорваться через плотную стену стражников, чтобы лично дёрнуть ненавистного пирата за волосы или врезать ему звонкую пощёчину; кто-то – пнуть в живот или плюнуть прямо в перепачканное рыбьими кишками и порохом лицо. И не было никого, кто хотел бы просто помочь ему подняться, так как стоило Левассару сделать шаг, он сразу споткнулся о первый же валун и упал на колени, царапая те до крови.

На эшафот пирата уже волокли втроём. Его бывало крепкие ноги не шли, а тащились по камням и сухой земле, руки отекли, а голова свесилась вниз и болталась в такт торопливых шагов стражников. Всё его тело обмякло и напоминало тушу убитого быка, который ещё дышит, но сделать уже ничего не может.

Палач накинул верёвку. Толпа одобрительно загалдела, тыча в пирата пальцами и оскорбляя его. Сидевший на балконе Александр Хиггинс по-прежнему был невозмутим и суров. Его помощник сделал вторую попытку что-то объяснить командору, но был снова остановлен, причём в этот раз быстрее.

Палач ждал, когда командор даст сигнал, но Хиггинс всё не решался поднять руку. А когда уже было нерешительно дёрнулся, Левассар вдруг вскинул голову. Его глаза хитро сверкнули тем самым блеском, которое закатное солнце дарит морской глади прежде, чем спрятаться за горизонт, потрескавшиеся губы разомкнулись, и он прокричал:

– Ты хотел знать, где золото, Хиггинс! – Левассар хрипел и радостно ухмылялся, видя, как замерла рука командора и как тот напрягся. – Так подавись же им!

Толпа изумлённо ахнула, увидев, как легко с рук Левассара упала верёвка, словно и не было её. Словно по ней чиркнули острым лезвием. Или словно то была и не верёвка вовсе, а прогнившая нитка, которую и младенец разорвёт без труда. В испуге отпрянув от эшафота, первые ряды рванули назад и стали давить на последние; особо перепуганные были готовы идти по головам. Паника прекратилась, когда стражники наставили на толпу острые пики, а командор Хиггинс поднялся с кресла и сделал шаг вперёд. Подскочивший к освободившемуся пирату стражник уже давно заломил тому руки за спину, но командор подал знак отпустить.

– Не стоит, Александр. – Один из помощников схватил Хиггинса за руку, когда понял, что тот собирается спуститься вниз к пленнику. – Это ловушка. Он ничего не скажет, только посмеётся.

– Посмотрим, кто из нас двоих будет смеяться дольше, – пробормотал командор и приказал пропустить его к пирату.

Идти было тяжело. Летнее солнце палило беспощадно и, казалось, плавило камни под ногами. На один такой, острый и горячий, Хиггинс ненароком наступил, и боль тысячами жалящих искорок разнеслась по и без того больной ноге. Но командор сдержался, не подал вида и только посильнее закусил нижнюю губу.

– Я слушаю тебя, пират, – надменно кинул он, когда поднялся на эшафот и встал перед Левассаром. – Скажешь правду – я пощажу тебя. Отправлю на галеры вместо того света.

– Галеры, конечно, звучат заманчиво, – Левассар продолжал издевательски усмехаться, – но с того света мне будет видно всё, а не только спины гребцов впереди. Мне будешь виден и ты, и то, как ты копаешься, словно навозная муха, в этом проклятом золоте.

Левассар продолжал без разбора сыпать ругательствами и проклятиями, а Хиггинс, не шелохнувшись, слушал его, лишь только хмурился всё сильнее и сильнее с каждым новым словом. Плотно сомкнутые губы надёжно хранили тайну прошлых лет, и только беспокойный взгляд выдавал волнение командора. Что-то уже давно тяжёлым грузом лежало у него на сердце и не давало покоя. И это что-то сейчас самым безобразным образом вытаскивал наружу полоумный, грязный, вшивый пират, жить которому осталось всего ничего, а он и не думал униматься.

– Где золото? – раздражённо спросил Хиггинс, перебивая Левассара.

– Вот твоё золото. – С этими словами Левассар нырнул пальцами в потайной кармашек чуть выше рваной манжеты и вытащил тоненькую, почти прозрачную бумажку, в несколько раз сложенную. Не успел Хиггинс потянуться и выхватить её, как Левассар тут же разорвал бумажку на несколько мелких кусочков и швырнул ими в лицо командору. – Найди, если сможешь.

Крохотные обрывки всколыхнулись по ветру и упали к ногам командора.

– Повесить! – коротко распорядился Хиггинс, развернулся и ушёл.

Он даже не стал подниматься обратно на балкон, чтобы, сидя в удобном кресле, с высоты наблюдать за казнью; не стал он и оборачиваться, когда забили в барабаны, и даже бровью не повёл, когда палач пнул бочку, и та выскользнула из-под ног Левассара, а толпа на площади опять испуганно ахнула, будто и не на казнь пришла.

Вернувшись к себе в кабинет, Александр Хиггинс со всего размаха рухнул в кресло и зарылся руками в волосы на голове. Глаза смотрели в никуда, и в них застыли крохотные хрустальные капли.

Толпа на улице разбежалась быстро: уставший народец спешил по тавернам, чтобы за кружкой-другой обмусолить многочисленные события дня.

Самыми последними разошлись стражники. Помощники командора тоже никуда не торопились, а сидели на балконе и тихо беседовали.

– Изрядно он попил у нас крови, – произнёс первый, кивая в сторону повешенного пирата. – Прямо гора с плеч, да?

Видя, что его собеседник не отвечает, переспросил:

– Да, Эррол?

– Да, – задумчиво ответил тот, кого назвали Эрролом. – Вот только без Левассара золото не найти.

пятнадцать лет спустя

Нерсес, поместье барона фон Стерлса

– Какое безобразие! – воскликнула баронесса и хлопнула крышкой большой позолоченной шкатулки. – До бала осталось меньше трёх месяцев, а половина приглашений ещё не разослана.

Вновь открыв шкатулку, баронесса принялась перебирать скрученные и аккуратно сложенные свитки. Перевязанные золотыми лентами, они давили и приминали друг друга, хрустели и местами рвались. На эти пустяки хозяйка поместья не обращала внимания – всё, что сейчас её занимало, это имена до сих пор не оповещённых гостей.

– Дэйли, Парсонсы, Монпансье… Мы рискуем остаться без доброй половины домов. Любезный друг, – окликнула баронесса супруга, – да отвлекись ты, наконец. Дело чрезвычайной важности!

– Да, душа моя, – рассеянно ответили ей.

Барон фон Стерлс – в ночном колпаке на лысую голову и башмаках разного цвета на босу ногу – колдовал над коллекцией бабочек. Последние недели добавили к ней несколько экзотических видов, и теперь крылатые, будучи засушенными, заботливо и скрупулёзно брались тоненьким пинцетом и прикреплялись к листам толстой книги.

– Тебе твои бабочки важнее дочери и её будущего! – укоризненно кинула баронесса и поморщила нос. – Бал через три месяца, а часть гостей об этом даже не знает. Парсонсы, Монпансье… – женщина начала перечислять фамилии знатных семей заново.

– Без Монпансье никак! – воскликнул барон и пригладил тоненькой салфеткой усики изумрудной пестрокрылки. – Только он пьёт наливку из лисьей ягоды, а после хорошо проигрывает мне в карты. Распорядись отправить ему приглашение в первую очередь.

Баронесса фыркнула и недовольно скривилась.

– У Монпансье сыну пять лет. Пока будем ждать, когда тот вырастет, наша дочь состарится. Отправлю в последнюю.

– Ох уж эта твоя навязчивая идея выдать Эмму замуж! Куда торопиться?

Последняя бабочка была прикреплена к плотному листу; барон довольно потянулся и хрустнул позвонками.

– Эмме уже почти семнадцать. Пора думать о будущем, а традиции, к твоему сведению, никто не отменял.

Баронесса снова нырнула носом в шкатулку и продолжила перебирать приглашения.

– Через три месяца к нам съедутся лучшие женихи со всего света. Всё должно быть на высшем уровне! Для Эммы уже готово платье верескового цвета…

– Вереск! – Барон подпрыгнул. – Да-да, именно вересковой жужжалки ещё нет в моей коллекции. Я гонялся за ней по болотам всё прошлое лето, продырявил камзол и всё-таки упустил. Решено. Сразу после завтрака наведаюсь на пустоши. Прикажи подготовить мне сапоги.

– У меня есть дела поважнее, чем заниматься какими-то сапогами, – проворчала баронесса, закрывая шкатулку. – Марта, – обратилась хозяйка к служанке, которая показалась в дверном проёме, – Эмма уже проснулась? Завтрак вот-вот начнётся, а юная леди ещё и носа из-под одеяла не показала.

– Юная баронесса уже встала и одевается, – ответила служанка и поставила принесённое с кухни блюдо на большой круглый стол.

– Вредная девчонка. – Баронесса дала волю чувствам и рассерженно выпалила, стоило только служанке уйти: – Это всё твоя наследственность, между прочим, – укоризненно кинула она в сторону мужа, который снял, наконец, колпак и плюхнулся на мягкий стул. Вдохнув ароматный кофе, барон довольно крякнул и потянулся за сыром.

– Причём тут мои предки, если воспитанием Эммы всегда занималась ты, моя радость? – как ни в чём не бывало ответил барон, жуя румяную булочку.

– Эмма никого не слушает, ничего не хочет, опаздывает к завтраку и совсем не готовится к балу. Я попросила её перечислить все старейшие фамилии, известные в нашем мире, и что, по-твоему, она ответила?

– Что же она ответила? – По выражению лица барона не было понятно, интересно ему или нет: так увлечённо намазывал он хлеб паштетом из куропатки.

– Она назвала Хиггинсов! Подумай только! Хиггинсов!

Барон дёрнулся так сильно, что фарфоровая чашка перевернулась и кофе расплескался по столу, заливая и белоснежную скатерть, и терпко пахнущие сыры, и свежие фрукты, и горячую выпечку.

– Хиггинсы? Век бы не слышать этого имени! Надеюсь, ты не додумалась их пригласить? – Барон подозрительно прищурил один глаз и покосился на жену.

– Как ты мог вообразить такое? – возмутилась его горделивая супруга. – Я и на пушечный выстрел не подпущу к замку никого, кто хоть отдалённо может быть с ними связан.

Барон согласно закивал.

– Год назад Хиггинс плюнул в чан с тушёной уткой. И это во время званого ужина! И только потому, что подали вместо апельсинового соуса мятный! А на твои именины он явился с рыбьим скелетом в бороде!

– А его жёнушка с вечно болезненным цветом лица и платьем в жутких розочках… Они, правда, были один-в-один, как на моей юбке, но у неё хуже.

– А его напыщенный брат! Получил звание адмирала и возгордился. А где он был до этого чина? В статусе никудышного командоришки! Пиратов по морям гонял да по виселицам распределял. И ещё он до сих пор носит синий пояс вместо положенного белого! Никакого воспитания, скажу я тебе, душа моя. И сын его весь в отца пошёл. Такой же надменный, напыщенный, а капнешь глубже – щегол неоперившийся. Слава богам, Эмму он оставил равнодушной, а ведь могло быть иначе… Пусть вся эта шайка Хиггинсов вплоть до самой их дальней пробабки держится подальше от наших земель, – закончил тираду барон фон Стерлс и вытер пот со лба салфеткой, запачканной в сливочном масле.

– У Эммы будет самый замечательный жених среди всех возможных! – Лицо баронессы расцвело в мечтательной улыбке. – Уж я постараюсь.

– Славненько, – пробормотал барон и нырнул столовой ложкой в пиалу с липовым мёдом. – Только про Монпансье не забудь.

***

В комнату ворвался ветер. Он был по-весеннему тёплый и пах морем. Зелёно-голубые водоросли, бежевый песок и солёная вода – всё, что принёс ветер, поспешило наполнить комнату и смешаться с тонкими ароматами фиалки и ландыша.

Поиграв золотыми кистями тяжёлых портьер, ветер пролетел по углам, всколыхнул горстку исписанных листов на небольшом, цвета тёмного ореха, письменном столе, опрокинул несколько из них на пол и поплыл к дальней стене, где, свесив ноги с высокой кровати, сидела юная девушка и читала книгу. Взъерошив самым безобразным образом её золотисто-медные волосы, ветер шмыгнул ей за шиворот, вздыбив тонкую ткань ночной рубашки.

Девушка поёжилась и посмотрела в сторону окна. Заложив страницу высушенным цветком фрезии, захлопнула книгу, откинула край толстого одеяла и встала с кровати. Несмотря на жаркую весну, каменный пол в замке был холодный. Быстро-быстро перебирая голыми ногами, девушка подбежала к окну и плотно задёрнула шторы. А затем так же быстро юркнула обратно в кровать.

Читать уже не хотелось. Хотелось мечтать. Раскрыв книгу, юная красавица смотрела вовсе не на изящно выведенные буквы, а на крохотный белоснежный бутон. Кажется, это было так давно, а ведь прошло всего два месяца... Два месяца с поездки юной баронессы Эммы фон Стерлс, единственной дочери своих важных родителей, к её подруге, дочери графа и графини Дутэрте, чьё поместье раскинулось по ту сторону леса, и куда по странной случайности приехал и Грант Хиггинс. По случайности ли?

Грант…

Эмма откинулась на подушки и мечтательно уставилась в потолок. Она помнила каждую чёрточку прекрасного лица юноши. Его зелёные глаза, светлые волосы и нежные руки… Когда он брал её руку в свои и читал стихи тихим баритоном, Эмма была готова дать волю чувствам, броситься ему на шею и расцеловать. И он был не против.

Однажды они все-таки поцеловались, только вот произошло это опять случайно. Прогуливаясь по парку, Грант споткнулся и, неловко повалившись в сторону своей рыжеволосой спутницы, припечатался своими губами к её. В тот момент Эмме вдруг стало глубоко плевать, скелет какой рыбы – окуня или карася – застрял в бороде его дяди, и какой пояс полагается по чину носить его отцу. Ей хотелось одного: чтобы Грант Хиггинс был на балу в честь её семнадцатилетия, и именно его она бы назвала своим суженным.

Но реальность была жестока: Гранта Хиггинса никогда не будет на балу, и танцевать Эмма будет с другим, не дай боги, ещё с каким-нибудь рыжим, лысым или – хуже – бородатым и потным. И голос у того везунчика будет не бархатный, а тоненький и писклявый или хриплый и грубый. От таких мыслей по телу Эммы побежали мурашки.

В этот момент в дверь постучали.

– Входи, Марта! – крикнула девушка, вновь поднимаясь с постели.

Дверь отворилась почти неслышно, и в комнату проскользнула невысокого роста служанка, круглая, как колобок, и добродушная на вид. Увидев юную баронессу на кровати в одной рубашке и с босыми ногами, она растерянно развела руками и запричитала:

– Да что же это такое делается?! Вы обещали мне, чай, час назад быть готовой к завтраку. Барон и баронесса вас давно ожидают, изволили выпить уже весь кофе и очень недовольны.

– Марта, – девушка звонко расхохоталась и сладко потянулась, – эта книга, что ты дала мне на ночь, не хочет меня отпускать. Как бы мне хотелось оказаться на месте той принцессы и обрести такого же принца, что будет любить меня и будет готов ради меня на всё. Даже прыгнуть в пасть ко льву или сразиться с монстром, или найти сокровище, а потом всё золото бросить к моим ногам...

– Вы замечтались, – проворчала служанка, приблизившись к Эмме с платьем цвета безмятежного голубого неба и гребёнкой в руках.

– Как матушка? До сих пор возмущена, что приглашения могут не поспеть ко всем женишкам вовремя? Как же я так проглядела и забыла запереть шкатулку?! Глядишь, матушка до самого бала так и не узнала бы, что приглашения не отправлены.

– Ваш поступок нельзя назвать подобающим для юной леди, – корила Эмму Марта. – Баронесса была вне себя, когда тайна раскрылась.

– Опять досталось отцу? – оправляя кружева на рукавах, спросила Эмма.

– Именно. Баронесса очень ругалась. Плюнула на все фамильные портреты, что висят в Хрустальном зале. Не раз повторяла, что характером вы пошли в отца. Наклоните-ка голову. Волосы из-под ободка выбились – зачесать надо.

Когда с непослушными прядями было закончено, Эмма покружилась, любуясь на себя в зеркало. Любая юная девушка, благородная или нет, позавидовала бы сейчас её чистой красоте и лёгкости. Воздушная, Эмма была нежна, как первый весенний цветок, и этим прекрасна.

– Матушка вечно бурчит и недовольна мной. Чашку разобью – в отца пошла; оборку на платье порву – и у отца камзол в дырах; верхом на лошади без дамского седла – так кузина отца так же на выездах на пикник позорилась. А почему я должна следовать правилам, если моя мать тоже себе в угоду те правила нарушает?

Марта затянула завязки на платье Эммы и недоуменно уставила на неё. Служанка была глупа и недалёка и никогда этого не скрывала. Её добродушное широкое лицо выражало лишь непонимание и наивное любопытство, без тени намёка на хитрость.

– По традиции в день моего семнадцатилетия мне полагается танцевать с каждым приглашённым на бал холостым мужчиной, – говорила тем временем Эмма. – И приглашения должны быть разосланы всем, кто принадлежит к дворянской семье, кому исполнилось хотя бы восемнадцать и не стукнуло ещё пятидесяти, и кто ни разу не был женат и не связан узами помолвки на момент бала. И ни одна древняя книга, в которой записаны те правила и обычаи, не говорит, что мы должны отказать в приёме какому-либо претенденту на мою руку только из-за того, что его пьяному дяде не понравился соус к утке! Традиции не запрещают приглашать Хиггинсов! Гранта Хиггинса... – поправила Эмма саму себя. – Но матушка делает вид, будто этого не знает, потому что ей так удобно, а меня же по любой мелочи одёргивает.

Марта вдруг охнула и прикрыла рот рукой, будто что-то вспомнила.

– Что случилось? – Эмма красиво нахмурила брови. – Родители ещё что-то выдали о Хиггинсах?

– Грант… – только и пробормотала служанка. – Я забыла передать вам письмо от Гранта!

Нырнув рукой в карман передника, в котором находился ещё карман, только уже потайной, Марта принялась долго с ним возиться. Ещё с раннего утра пальцы отекли и сейчас никак не хотели пролезать в узкую щель и вытаскивать тоненький листочек, сложенный втрое, который нетерпеливо ждала молодая баронесса.

– Разреши, я сама.

Не дождавшись позволения, Эмма сунула руку в кармашек и вытянула смятое письмо. Едва раскрыв его и пробежав глазами по первым буквам, она вначале засветилась счастьем, потом резко нахмурилась, потом и вовсе разозлилась, а после сильно удивилась и задумалась.

– Что он пишет, госпожа? – полюбопытствовала Марта, заглянув хозяйке через плечо. Но сколько ни силилась, разобрать не смогла ни слова: добродушная служанка не умела читать.

– В начале всё, как обычно, – нарочито растягивая слова, словно что-то обдумывая, отвечала Эмма. – Но потом... Он пишет про отца. О том, что король очень недоволен им из-за какого-то старого случая. Какое-то упущенное золото или не пойманные разбойники – я так и не поняла сути. Но и это неважно.

– А что важно?

– Оказывается, три недели назад мой отец и Хиггинсы виделись на обеде у графа Дутэрте. Слово за слово – между ними вспыхнула очередная ссора. Вот, слушай.

Эмма откинула за спину прядь волос, распрямила лист бумаги и начала негромко читать:

– «Душа моя, мой весенний цветок, моя милая любимая Эмма! Я никак не могу забыть дня нашей последней встречи, твои глаза, переполненные лёгкой грусти, твои шёлковые губы, подобные гладким лепесткам ароматной розы, которых хочется касаться снова и снова...» Я дальше пропущу.

Эмма решила, что служанке не стоит знать всех подробностей их с Грантом свидания и, поискав взглядом нужную строчку, юная баронесса продолжила:

– «Я много раз беседовал с отцом о том, какая пропасть возникла между нашими семьями из-за нелепых случаев в прошлом. Я признавался, как люблю тебя, и отец проникся. От счастливого момента сватовства меня отделяло лишь несколько дней, если бы не граф Дутэрте.

Как ты знаешь, граф, известный своей любовью к скачкам, породистым лошадям и собакам, решил похвастать своим недавним приобретением и созвал чуть ли не всю знать Калласа. Среди увеселений, конечно же, пир горой, карты всю ночь напролёт, охота на лис и ставки. Мой отец и дядя тоже были в списке приглашённых. Дальше, моя дорогая, тебе будет нетрудно догадаться, что произошло.

Ставки делались на разных скакунов; мой известный скандалами дядя и твой отец поставили на одну и ту же породистую серую. И выиграли оба. Когда разделили выигрыш, мой дядя во всеуслышание объявил, что его обманули. Что вместо десятка золотых он получил десять медяков, покрытых золотой пылью. И что настоящее золото забрал барон фон Стерлс, кошель которого сильно потяжелел после дележа выигрыша. Слово за слово – пошли стычки. Отец бросился их разнимать, но получил по больной ноге подковой весом около ста фунтов, которую преподнесли графу Дутэрте в качестве подарка. Естественно, на следующий день все мои мольбы о том, что нашим семьям пора помириться, пошли прахом. Теперь отец ничего не хочет слышать о помолвке. Любые разговоры с ним бесполезны.

Я не хочу и не могу потерять тебя, моё солнце. Я даже мысли не могу допустить, что спустя несколько месяцев ты будешь танцевать с другим и будешь вынуждена отдать ему руку и сердце. Надеюсь, ты чувствуешь то же самое. Если да, если ты по-прежнему хочешь быть со мной, то нам обоим нужно решиться на крайний шаг.

Неподалёку от нашего дома в Белой бухте живет священник. Венчает всех, не спрашивая, кто даст ему десять монет золотом. Я договорился с ним, и он поженит нас третьего лунного дня. Когда ты официально станешь моей, нашим родителям ничего не останется как смириться с нашей любовью и простить нас.

Эмма, дорогая, я готов на любое сумасбродство, лишь бы ты была рядом. Не сомневайся в моём предложении, просто делай так, как я напишу в своём следующем послании. Мой план прост, и, следуя ему, ты быстро окажешься в Белой бухте. Но без помощников нам не обойтись. Уговори Марту ещё раз основательно послужить тебе и помочь бежать. Не могу дождаться того момента, когда обниму тебя и назову своей женой. Навеки твой. Грант».

– Бежать? – ахнула Марта, до сих внимательно слушавшая, и прикрыла рукой рот, чтобы ненароком не выплеснуть слов, которые её благородной госпоже знать не полагается.

– Бежать! – Глаза Эммы блестели от возбуждения. – И стать Эммой фон Стерлс Хиггинс вопреки воле наших родителей. Бежать к своему возлюбленному. К тому, кто приходит ко мне во снах, кого я вижу на страницах книг, и кто так мил моему сердцу.

– Что бы вы там с молодым Хиггинсом ни удумали, я вам не помощник, – покачала головой Марта. – Зря он на меня в той бумажке кивал. Если ваша матушка всё узнает, то велит меня выпороть. А у меня очень тонкая кожа... там, – смущённо добавила она.

– Если не сейчас, то после бала будет уже поздно.

Эмма скомкала письмо, сунула его в потайной кармашек, умело спрятавшийся среди воздушных кружев, и подошла к окну. За окном, в зеленовато-голубой дымке, далеко на горизонте, на волнах качался корабль с белыми парусами и семиконечной звездой на флаге. Один из патрульных кораблей Серых скал. Следит за порядком в Нерсесе, западной провинции королевства Каллас. От вида корабля веяло спокойствием, но кислый запах цветущих водорослей был так силён, что Эмма поспешила захлопнуть оконные створки и сердито сказала:

– Если я не сбегу к Гранту, то назло тебе выберу на балу какого-нибудь кривого одноглазого горбуна и буду улыбаться ему весь вечер. Пусть моё счастье будет на твоей совести.

Марта обречённо всплеснула руками: юную госпожу она любила слишком сильно, чтобы позволить ей испортить себе жизнь и обвенчаться с нелюбимым мужчиной, не важно кривым ли горбуном или голубоглазым красавцем. За Эмму Марта была готова стоять горой. Но если раньше все поручения сводились лишь к тайной передаче писем от Гранта к Эмме и обратно, то сейчас наступил именно тот момент, когда и проверяется истинная преданность. Марте ничего не оставалось как решиться на безрассудную крайность или... рассказать всё матери Эммы и потерять доверие юной госпожи навсегда. И Марта решилась.