Обречен тобой

Обречен тобойЮлия Резник

Просто письмо… Одно из многих, приходящих любому современному человеку вместе с кучей бесполезного спама об очередных акциях в интернет-магазинах и надоевших уведомлений от соцсетей. Я даже не понимаю, почему его открываю, вместо того, чтобы по привычке отправить в корзину. Почему вчитываюсь в сухой, равнодушный к моим эмоциям текст, изобилующий канцеляризмами и медицинскими терминами, а не веселюсь, как полагается случаю.

Обвожу поплывшим взглядом приятельниц. У моей подруги и бизнес-партнерши по совместительству день рождения. Она собрала друзей в новом ресторане с панорамным видом на город и действительно очень достойной кухней, но почему-то сегодня меня не радует даже потрясающе нежный осьминог, которого так сложно не испортить.

Моргнув, возвращаюсь к письму.

Вами был заключен договор на хранение эмбрионов сроком до… Дата.

Оплаченный период оканчивается… Дата.

Меня охватывает страшная растерянность, граничащая с отупением. Я точно знаю, какое сегодня число, ведь о своем дне рождения Наташка талдычила последние две недели так точно, но вот спроси меня, какой нынче год, вряд ли я отвечу. В голове от прочитанного – полный сумбур. Я ничего, вообще ничего не понимаю.

Бежишь, бежишь от своего прошлого, а оно вот так легко, в один момент тебя настигает. Это вообще… как? И зачем? Все в этой жизни происходит для чего-то, ведь правда?

– Вик, ну что ты сидишь, малышка? Давай, хватай бокал. За мои восемнадцать! Ура!

Восемнадцать, да. Тогда все и началось. Давно дело было, учитывая, что сейчас мне без месяца тридцать.

Дышать становится тяжелее. Так происходит, сколько я себя помню – стоит переволноваться, и грудь словно солдатским ремнем стягивает. Чистая психосоматика родом из детства. Я давно проработала травмы и владею сразу несколькими техниками, позволяющими справиться с паникой, но по закону подлости ни одна из них не работает, когда это действительно нужно.

Хватаю бокал и делаю несколько жадных глотков. Пузырьки шампанского устремляются к носу, на глазах выступают слезы, но я, наконец, могу сделать первый полноценный вдох, с тех пор как залезла в почту.

– Ну, что там такого интересного пишут? – требовательно вопрошает именинница, плюхаясь в кресло рядом.

– Да ничего, Наташ. Очередной спам. – Откидываюсь на спинку: – Ты сегодня шикарно выглядишь, я говорила?

– Угу, но можешь повторить. Кто же против? – смеется. – А то, знаешь ли, молодежь наступает на пятки, – Наташка кивает в сторону соседнего столика, где гуляет стайка расфуфыренных малолеток, истинный возраст которых, впрочем, довольно сложно определить, потому что все они на одно лицо. Красивое, конечно, но сильно примелькавшееся. – Волнительно.

Тайком разглядываю девчонок. Я в их возрасте могла лишь мечтать о том, чтобы вот так куда-нибудь выбраться из нашего захудалого городка. А они сидят и, наверное, не в курсе даже, что всего в трёхстах километрах от столицы течет совершенно другая жизнь.

– Не переживай. Ты точно не посрамишь поколение «кому за тридцать», – салютую Наташке бокалом.

То есть наше поколение. Десять лет прошли как один день.

И если разбирать по пунктам, за это время я много сделала: выучилась, наладила свой маленький бизнес, обзавелась жильем и машиной, перекроила себя вдоль и поперек, ничего не оставив от той наивной неуверенной в себе девочки. А если не разбирать… Десять лет. Серьезно?

Выходит, десять лет кто-то оплачивал счета от репродуктивной клиники, где все это время хранились наши с Миром эмбрионы?

Впрочем, почему кто-то?

Существовал лишь один человек, кому это по какой-то причине могло бы понадобиться.

Самой мне поначалу было совсем не до этого. А потом я была уверена, что уже слишком поздно. Что наши эмбрионы просто уничтожили, да. Уж не знаю, как они это делают. И знать не хочу.

А выходит, их до сих пор можно использовать?

Давление подскакивает. Кровь ударяет в голову, растекаясь по лицу безобразными красными пятнами.

Черт тебя подери, Мир. Ну, вот какого хрена? Я ведь уже смирилась, что мне ни за что не стать матерью. Даже стала присматриваться к идее забеременеть от донорской яйцеклетки. Не сейчас, конечно, но в будущем, когда встречу того самого человека, с которым захочу связать свою жизнь.

– Ты почему одна, кстати? М-м-м? Не надоело прятать своего мальчика?

– Нет, сама же говоришь – вокруг полно молодых да ранних. Пусть лучше дома сидит, целее будет, – отвечаю, нацепив на губы улыбку. Наташка хохочет. Понимает, зараза, что я не могу привести в наш круг вчерашнего школьника. Это неловко. И несолидно. Считается, что молодого любовника тетям вроде нас хорошо иметь, только если ничего серьезного с ним не планируешь. Потому что в противном случае жалеть будут не «твоего мальчика», а тебя. Ведь ясно же – он рядом ненадолго.

Я все это понимаю. И принимаю правила игры, не боясь потерять голову. Собственно, я и подпустила Валеру так близко к телу лишь потому, что рядом с ним чувствую себя в безопасности. С ним мне совершенно ничего не грозит, тогда как больше всего на свете я боюсь опять по уши увязнуть в мужике. Мужчин, от которых у меня могло бы снести крышу, я обхожу десятой дорогой. Слишком живы воспоминания о том, как это – подыхать от любви. Прошедшие десять лет не смогли притупить память.

Просим связаться с нами по телефонному номеру… для решения дальнейшей судьбы договора.

Договора. Какой цинизм.

Судьбы договора, мать его.

Не моих детей. Биологически моих. Единственно возможных.

В груди что-то робко шевелится. Я так долго ничего подобного не испытывала, что далеко не сразу осознаю, что это во мне прорастает, пуская ростки, надежда. Которую я тут же с остервенением принимаюсь вытаптывать. Только, кажется, слишком поздно.

Мамочки. А ему… Ему они тоже вот так написали?! Это значит, он жив? Или…

– Ребят, у кого-нибудь есть сигарета?

– Айкос только.

– Блин. А нормальной нет?

– Давайте кальян закажем! – предлагает смутно знакомая барышня с противоположного края стола. Активно поддержав эту идею, именинница жестом подзывает кальянщика и, перепоручив его той самой девушке, переводит на меня подозрительный взгляд:

– А ты, вообще, по какому поводу курить надумала?

– Без повода. Настроение такое.

– Что хочется закурить спустя три года завязки?

– От одной сигареты ничего не будет, мамочка, – закатываю глаза.

– На, Вик…

Наташкин двоюродный брат Толик протягивает мне пачку олдскульного Кента. С благодарностью выбиваю сигарету.

– Возьми парочку. Раз настроение покурить, одной дело точно не ограничится, – рекомендует, добродушно посмеиваясь.

Отрицательно мотаю головой. Забираю сигу и, взмахнув ей в воздухе, бросаю:

– Отойду на пару минут.

Не знаю, хорошо это или плохо, но никто не изъявляет желания составить мне компанию на террасе.

– Возьмите плед. На улице сегодня прохладно, – предлагает заботливая хостес.

– Спасибо, – киваю я, сходу набрасывая тот на плечи.

Первая затяжка – как обезбол. Видел бы меня сейчас папа. Так странно – его я тоже стараюсь не вспоминать, но это письмо выпустило наружу чертову уйму воспоминаний. И вот… Вот уже перед глазами не раскинувшаяся на километры вокруг столица, а маленький военный городок, где мой отец был царем и богом. И я – не тридцатилетняя самодостаточная женщина, а глупая, не нюхавшая жизни девчонка.

Почему я так втрескалась в Мира? Я и сейчас не знаю. В конце концов, меня было не удивить ни смазливой мордашкой, ни отличной фигурой – в нашем городе командировались бойцы элитных подразделений, а там все мужчины как на подбор. Ни одного плохонького. А Мир чем-то зацепил, да… Сразу. Так на него засмотрелась, что на ровном месте споткнулась, вызывая смешки вояк и папин строгий взгляд – дело было у него на работе.

– Чего примчалась-то, Вик? – спросил отец, заводя меня в кабинет, в котором пахло кофе и истлевшей от времени бумагой.

– Я поступила!

– М-м-м? Серьезно?

Брови отца взлетели вверх. И ведь его недоверие было вполне понятным, но мне не нужно было каждый раз напоминать о моей тупости! То, что я еле-еле окончила школу в нашем поселке, не знал разве что ленивый. Так зачем он снова и снова мне его демонстрировал? Неужели не понимал, как это больно?

– На платный, конечно, и по льготе.

– А-а-а, а то я уж было подумал…

– В столицу. Общагу дают, – выпалила, не дыша, не давая папе закончить мысль и все еще больше испортить. Взлетевшие брови отца резко опустились, столкнувшись над переносицей. Это не предвещало мне ничего хорошего. Но я знала, что на иную реакцию рассчитывать не стоит. И потому готовилась, собиралась с силами, так нужными мне, чтобы отстоять свое право вырваться из-под отцовской опеки, а заодно и из этого места, которое ненавидела всей душой, из среды, к которой совершенно не была приспособлена, несмотря на то, что в ней прошла вся моя жизнь.

– А что не так с универом в N-cке?

То, что он в пятидесяти километрах, а я для себя четко решила – если уж убегать, то как можно дальше. Чтобы при случае даже длинные руки отца не могли до меня дотянуться. Чтобы я могла строить жизнь как хочу, и самой быть себе хозяйкой.

– Он гораздо хуже. Просто посмотри рейтинги ВУЗов, и все поймешь.

– А целевой? Я выбил для тебя контракт…

– Я не хочу быть делопроизводителем!

– Да ты вообще не знает, чего хочешь! Я тебе и учебу, и место потеплей сразу после – закрепленное за тобой, соплёй, место. Думаешь, так легко будет найти работу после института, да? На кого ты там собралась поступать хоть?!

– На ландшафтного дизайнера, – бросилась я объяснять, игнорируя обидное «сопля». В тот период это вообще была моя обычная тактика – игнорирование. Иначе как? Как еще мне было выжить?

– Это что за профессия такая? – бушевал отец. – Чем они занимаются? Вот ты знаешь?

– Проектируют парки и приусадебные участки. Я люблю возиться с растениями.

Эта любовь мне досталась от матери. Матери, которая сбежала от нас, когда мне было шесть. Тогда я ее винила. Думала, как так можно, что ж это за мать, что оставила своего ребенка? Понимание пришло с возрастом. Я не могла никого судить за то, о чем сама мечтала.

– Любит она… А не ты ли ныла, когда мы у бабки картошку копали?

Я. Но сравнивать уборку картошки с созданием самой захудалой альпийской горки мог только солдафон вроде отца.

– Это другое.

– Ну да. Ладно, иди. Дома поговорим. Я сейчас занят.

Мои плечи поникли, шаркая ногами, я подошла к двери, толкнула ее и едва не врезалась в Мира. Он был очень высок. И на его фоне я выглядела совсем уж Дюймовочкой. Чтобы увидеть его необычные, цвета бутылочного стекла глаза, мне пришлось так сильно откинуть голову, что даже что-то хрустнуло в шее. Вышло смешно, но он не удостоил меня улыбкой. Просто стоял, придерживая за лопатки, как будто понимал, что еще немного, и я, пораженная в сердце стрелой Амура, просто свалюсь ему под ноги.

– Извините.

– Ничего, малышка.

– Какая она тебе малышка, Тарута?! Лапы убери от моей дочери, а то я тебе их выдерну и скормлю.

Я побелела. А мир вообще, похоже, не испугался. Подмигнул мне и прошептал:

– Продавливай свою тему. Прогнешься – будешь всю жизнь жалеть, протирая штаны на нелюбимой работе.

– Ладно, – просипела я, с трудом отстраняясь. Все же хватило мозгов не бесить отца. По факту в ту первую встречу мы с Миром обменялись всего парой фраз, а я всю ночь потом их гоняла в памяти и гадала, следует ли из его оговорки тот факт, что сам он свою работу не любит? Удивительное замечание. За которое в нашем городе можно было и огрести. Но мне оно пришлось по душе, учитывая, что и под страхом казни я не стала бы связывать свою жизнь с мужчиной, хоть сколь-нибудь похожим на отца. А так лежала под одеялом и вибрировала от накатывающих эмоций. И совсем уж, как мне тогда казалось, несбыточных фантазий.

– Вик, ты тут еще не заледенела?

Истлевшая до фильтра сигарета обжигает кожу. Чертыхаясь, отбрасываю бычок в пепельницу.

– Иду.

– Ну что такое? Ты весь вечер сама не своя, – обнимает меня Наташка.

– Голова болит. Наверное, давление на погоду упало. Не обидишься, если я прямо сейчас свалю?

– Не обижусь. Но так и знай, я не поверила ни одному твоему слову. Что-то с тобой не так. И ты мне расскажешь что.

– Звучит угрожающе, – вяло улыбаюсь. – Но да, расскажу. Обязательно. Как только сама переварю новости.

– То есть вы хотите разбить в саду огород? Я правильно понимаю? – вскидываю растерянный взгляд на своих постоянных клиентов. Они стали одними из первых наших с Наташкой заказчиков. Может, поэтому я так сильно ими дорожу, что готова согласиться на внеочередную встречу в восемь утра по такому вот откровенно идиотскому поводу. Клянусь, если бы это было возможно, я бы ездила к ним вместо садовника и бесплатно подрезала кусты – так много себя я вложила в их сад.

– Это что, преступление? Пару грядочек.

Которые к хренам уничтожат проект, которым я до сих пор так гордилась.

Прячу бушующий во взгляде протест под воспаленными веками. Бессонная ночь дает о себе знать. Это их земля, их деньги и их идеи, которые я, как профессионал, вполне могу корректировать, незаметно подводя к более адекватным и уместным решениям. В конце концов, это тоже часть работы. Я великое множество раз сдерживала чужие неуемные порывы. Не будь я такой взвинченной, это не составило бы мне труда и сейчас. А пока я с трудом воздерживаюсь от того, чтобы тупо не наорать на фонтанирующую идеями Анжелу Георгиевну, которую к определенному возрасту потянуло к земле, как и многих скучающих тетенек на ее месте.

Сделав вид, что задумалась, утыкаюсь в открытый на экране компа проект.

– С южной стороны осталось немного неосвоенного пространства, – бормочу я. – Мы можем вписать сюда большие вертикальные грядки. Таким образом, вам не придется к ним наклоняться, да и перемещаться по участку будет гораздо удобнее. А отделить огород от зоны отдыха можно при помощи декоративной стены их бревен для растопки камина. Примерно такой.

Для наглядности открываю папку с фотографиями одного из своих последних проектов и поворачиваю монитор к заказчикам.

– Простите, Виктория…

– Да?

– Как думаете, сколько мне лет? – сощуривается клиентка.

А это здесь еще каким боком? Я подвисаю. И не находя ответа, но чувствуя в вопросе стопроцентный подвох, настороженно постукиваю пальцами по столу.

– Никогда не задумывалась на эту тему.

– Судя по тому, что вы решили, будто я не смогу наклониться к грядкам, мне, по-вашему, как минимум пора на пенсию. Я похожа на пенсионерку, Виктория?

Охренеть. Это что – розыгрыш? Как мы вообще пришли к этому?

– Вы прекрасно выглядите, Анжела Георгиевна. Но моя задача, как ландшафтного дизайнера, думать наперед. Представлять, каким будет ваш сад через пять, десять лет, двадцать... Сможет ли он соответствовать вашим пожеланиям и потребностям, которые, согласитесь, будут меняться со временем.

– М-м-м…

– Анжела, не начинай! – впервые подает голос тот, кто, собственно, и оплачивает все Анжелины идеи – ее не в пример более адекватный муж. Аллилуйя!

– В любом случае, что бы вы ни решили, мы уже не успеем провести нужные работы до наступления морозов. Так что у нас есть время подумать. Если такой проект вам окажется не по душе, мы найдем другое решение. Это же так, навскидку…

– А я тебе, Анжел, об этом всю неделю талдычил!

В итоге расстаемся, договорившись встретиться через пару недель. На часах нет и девяти, а клиника, в которой хранятся мои эмбрионы, откроется только в десять. Пытаюсь взяться за работу, но сосредоточиться не получается. Оставив попытки принести пользу, открываю всезнающий гугл. Я точно помню, что длительный срок хранения эмбрионов ведет к постепенной утрате их жизнеспособности, но мне хочется понять, что врачи-эмбриологи вкладывают в слово «длительный». В юности мы с Миром не уделили этому вопросу достаточно внимания, потому что не планировали откладывать мою беременность в долгий ящик. Теперь же, по прошествии стольких лет, неплохо бы разобраться, сколько времени у меня осталось. И есть ли оно вообще – это время. Ведь если нет… Надо понять, насколько я готова стать матерью прямо сейчас. Со стороны, наверное, кажется, что любая бесплодная женщина по умолчанию готова к беременности. Но в моем случае это совершенно не так. Я как будто уже смирилась, что мне не грозит стать матерью. И свыклась с этой мыслью до того, что в какой-то момент она стала для меня даже комфортной. Теперь же придется что-то решать.

Ребенок от Мира. Мой ребенок.

Да? Или нет?

Черт, я ведь даже не смогу узнать, насколько жизнеспособны сохраненные эмбрионы, пока не решусь их использовать. А если я все же настроюсь рожать, и вдруг окажется, что уже слишком поздно? Сумасшествие. Может, лучше и не пытаться? А-а-а-а-а-а…

Легонько бьюсь лбом о крышку стола. Ну, сколько там? Целых двадцать минут, и я смогу договориться о встрече, которая, очень надеюсь, развеет хоть часть одолевших меня сомнений. Или добавит их? Господи, ну вот какого хрена? Все же было так хорошо!

Короткий стук в дверь заставляет меня резко выпрямиться в кресле. В кабинет вплывает сначала картонный стаканчик с кофе, а следом за ним – приземистая фигура Валеры. Он с детства занимался борьбой, и даже достиг каких-то успехов в спорте, но травма поставила крест на его спортивной карьере. Так что сейчас он работает в фитнес-центре, расположенном тремя этажами ниже.

– Привет. Иди ко мне, поцелуй папочку. Я капец соскучился. Как погуляла? – частит он, обводя ревнивым взглядом мою тощую фигурку. Это льстит. Валера ведь без ложной скромности может иметь любую девчонку, а вот ведь – запал на меня. Тетку на восемь лет старше. Встаю из-за стола и шагаю в его широко раскрытые объятия.

– Да никак. Голова разболелась, я ушла, когда еще и девяти не было.

– Чего не позвонила? Это все твой остеохондроз. Повернись сюда. Сделаю хорошо…

Валера это умеет, да-а-а. Знает, на какие точки давить, он же инструктор по адаптивной физической культуре, и достаточно неплохой.

– М-м-м, – мычу, закатывая глаза. Валерка наклоняется. Для парня он невысокий, но учитывая, что и я метр с кепкой в прыжке, все равно возвышается надо мной на полголовы.

– Нравится? – мурлычет интимно.

– А то ты не знаешь. Давай, не останавливайся.

Наши взгляды встречаются в зеркальной панели, зонирующей пространство моего кабинета. Ко всему прочему Валера ужасно симпатичный. Темно-русые брови, стильная стрижка, щетина… К счастью, он хоть и молод, ничего детского в его лице нет. Никакой округлости или не дай бог уродского юношеского пушка над губой. Считай, мужик с по-юношески ненасытными сексуальными аппетитами. Чего еще хотеть от любовника? Он идеален еще и потому, что мне не надо стирать его вещи или забивать голову мыслями о том, чем его накормить. Это делает его мама. Да-да. Я хорошо устроилась. Но очень скоро моей привычной устоявшейся жизни может прийти конец.

Хочу я этого? Или нет? Сейчас мне так комфортно в своем болоте…

– Ты ужасно напряженная, – шепчет, цепляя зубами край ушка. Телом прокатывается волна дрожи. – Расслабить тебя? – бросает на меня озорной взгляд в зеркале и будто вскользь смещает руку с плеча, задевая округлость груди.

– У тебя через десять минут начинается тренировка.

– Сомневаешься, что успею? – нахально ржет.

Ну уж нет. В нем я не сомневаюсь. Валера очень талантливый парень. Чуткий и умелый. Да, поначалу у нас были некоторые шероховатости, но за год встреч они стерлись. С ним я окончательно раскрылась как женщина. В конце концов, какая разница, что он обо мне подумает? Ну, не понравится ему, и что? Он уйдет? Так я никого не держу. Правда, я и не припомню, чтобы Валера на что-то жаловался.

– Успеешь, – с сожалением отстраняюсь. – Но лучше не надо. У меня после в голове такая каша.

– И что?

– А то. Мне работать надо. Иди, Валер, лучше вечером встретимся, да?

– Ты сегодня до которого часа?

– Без понятия. Скорее всего, придется отъехать, и я не знаю, вернусь ли. Потом спишемся, ага?

– Ну, давай. Может, все-таки ко мне заедем?

– А что, твоя мать опять в командировке?

– Нет. Она дома. И очень хочет с тобой познакомиться.

Ага. Так и представляю эту встречу. Ну, вот что он за дурачок? Ясно же, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Какой матери понравится, что ее юный сын связался с взрослой теткой?

– Валер, не начинай, ладно? На кой тебе этот гемор?

– Да почему гемор сразу-то?! – психует, пиная ногой стоящую на полу коробку. В каких-то моментах он все же такой ребенок! – Ты себя в зеркало видела? У тебя в алкомаркете паспорт требуют!

Глупый разговор. И аргументы у него глупые. Поджав губы, демонстративно кошусь на часы. Да, я умею быть стервой.

– Извини, мне нужно срочно позвонить.

У Валеры едва дым из ушей не валит. Но он успел достаточно меня изучить, чтобы даже не пытаться скандалить. Я ему сразу дала понять, чего жду от наших отношений. И мексиканские страсти со скандалами в этот перечень совершенно точно не входят.

– Напиши, как освободишься.

– Хорошо. И спасибо за кофе.

Чтобы сгладить, чмокаю Валеру в щеку и возвращаюсь за стол. А как только за ним закрывается дверь, хватаюсь за телефон. Отвечают мне практически сразу же. Рассказываю администратору о полученном письме, выясняя, к кому мне в таком случае нужно обратиться. К моему большому облегчению, меня обещают принять сегодня же. Что я могу быть к этому не готова, понимаю, лишь когда приезжаю по указанному адресу.

– Ожидайте. Вас позовут.

Время до приема тянется просто нереально медленно. Будто стрелки висящих на противоположной стене часов кто-то невидимой рукой тянет в обратную сторону. Наконец, меня приглашают войти. Передо мной сидит ухоженная, располагающая к себе женщина, которая мягко меня перебивает, когда я, волнуясь, начинаю рассказывать о своей проблеме.

– Я в курсе вашей ситуации. Вы уже решили, станете ли продлевать договор?

– А это имеет смысл? Я слышала, что после долгой заморозки эмбрионы могут и не ожить…

– Такой риск присутствует всегда, все очень индивидуально. Современные методы позволяют…

– Это было десять лет назад!

– Конечно, как врач, я бы рекомендовала не затягивать дальше. Но если беременность не вписывается в ваши планы, можно оплатить, скажем, следующий год. И что-то решить за это время. Например, посоветовавшись с партнером.

– Мы с ним не поддерживаем связь, – сознаюсь я, ерзая на стуле.

– Вот как? Тогда… эм, откуда уверенность, что он будет не против проведения ЭКО?

– Такой уверенности нет. Но в конечном счете это ведь мое дело?

– Я бы так не сказала. Без согласия второго донора данная процедура полностью исключается.

Закусив щеку, всеми силами пытаюсь осознать, что это для меня означает. Конечно, с одной стороны, мне понятна такая логика, даже странно, что я сама до этого не дошла. С другой…

– Послушайте, ведь десять лет прошло. За это время со вторым донором могло случиться что угодно. Да он мог даже умереть, если на то пошло…

– Такие риски обычно специально прописываются в договоре. Ведь по умолчанию действует другое правило. Мне очень жаль.

Точно. Теперь я вспомнила, что с нами оговаривали этот момент. И Мир даже хотел написать что-то вроде отказа от прав, аргументируя это тем, что его работа слишком опасна, что он, мать его так, может погибнуть. А меня от одной только мысли об этом каждый раз выворачивало наизнанку. И казалось, если я соглашусь, дам тем самым вселенной зеленый свет его у меня забрать. Помнится, со мной случился полноценный нервный срыв, когда я представила, что Мира больше нет. И ему пришлось проглотить свои аргументы.

– Бред какой-то, – потираю лоб. – Он за это время мог жениться, обзавестись детьми, настоящей семьей… – бормочу и вдруг спохватываюсь. – А вы не в курсе, с ним пытались связаться?

– Безусловно. Но пока безуспешно. Телефон Мирослава Игоревича отошел к другому человеку, а на письма по указанному в анкете адресу никто не отвечает.

Что логично. Гораздо сложнее мне представить сорокалетнего Мира, отвечающего с электронного ящика hren_s_bugra.com.

– То есть без разрешения Мирослава Игоревича я не могу использовать эмбрионы по своему усмотрению? – еще раз уточняю очевидное.

– Вы все правильно понимаете.

– Тогда зачем это все вообще? – негодую я, ведь и правда – жила себе спокойно, а тут…

– Как я уже сказала, вы можете оплатить услуги нашего центра по хранению эмбрионов. А за это время, если решите, что готовы стать матерью, заручиться согласием донора.

То есть каким-то образом разыскать Мира?

Ну уж нет. Этого никогда не будет. Значит, и думать не о чем.

– Охренеть, – резюмирует Наташка, пьяненько моргая.

– Да уж… – валюсь на бок и гусеницей подползаю к стене, зачем-то закидывая на нее ноги.

– Не ожидала даже, что ты такая коза!

А вот это неожиданно. Я-то тут при чем?

– Я?!

– А кто? Мы столько дружим, а выходит, я ничего толком о тебе не знала. Ни про хрена этого… – Наташка излишне эмоционально машет бокалом, так что часть шампанского проливается прямо на заботливо выложенные на тарелку суши. – Ни про ваших детей.

– Нет никаких детей, – хмурюсь.

– Но это пока. Как думаешь, я буду классной крестной? Ты же меня возьмешь? Или нет? От тебя теперь чего угодно можно ожидать.

Покачиваясь, сажусь на задницу. Обхватываю пальцами скрещенные лодыжки. Ничего не пойму. Мы вроде не столько выпили. Какие дети? Какие крестные? Я же, кажется, сказала, что еще ничего не решила. В конце концов, от меня вообще мало что зависит. И это я ей объяснила тоже.

– Наташ, ты меня слышишь? Я без разрешения Мира связана по рукам и ногам!

– Ну, так получи его. Ик. Разрешение.

– Не хочу. Закрыли тему.

– Погоди-погоди, ну-ка глянь на меня! Ты что, боишься?

Боюсь ли я? Боюсь ли я… Да, наверное. Я же, черт его дери, даже не знаю, жив ли он. Все это время, когда я свято верила, что забыла о нем и думать, на самом деле я просто боялась узнать, что его больше нет. И неважно, что мы расстались. Неважно, что это произошло как раз потому, что Мир обещал завязать со своей работой, а когда в очередной раз не сдержал слова, у меня тупо сдали нервы… Я просто не могла бы жить, зная, что его больше нет. Мое неведение о его дальнейшей судьбе создавало иллюзию того, что все хорошо. И он живет где-то там, счастливый. Не со мной, да, но живет. И мне не надо вздрагивать каждый раз, когда кто-то звонит в дверь. Не надо изводить себя, ожидая, вернется он с очередного задания живым или грузом двести… Не надо умирать вновь и вновь, когда задерживается. Это не моя ответственность.

– А ты бы на моем месте не боялась?

– Нет, конечно. Это твой единственный шанс стать матерью! Сама же говоришь.

– Я все эти годы жила с мыслью, что все… Мне ничего не светит. Я смирилась с этим. А теперь что? Искать его? Умолять позволить?

– Почему нет? Сама же говоришь, что он нормальный мужик. Что ему стоит помочь девушке, оказавшейся в безвыходной ситуации?

– Да что угодно. Та же семья, которой он наверняка уже обзавелся. Вот тебе бы понравилось, если бы спермой твоего мужа воспользовалась его бывшая?

– Слушай, какого черта мы гадаем? Может, он вообще свободен как ветер, а мы тут уже понапридумывали. Где там мой телефон? – Наташка обводит пол немного поплывшим взглядом.

– Что ты хочешь?

– Найти его, конечно же.

– Ага. Удачи, – фыркаю. – Он же военный. По крайней мере, в прошлом. Соцсетей у него нет и быть не может.

– Как, говоришь, его зовут?

– Мирослав Игоревич Тарута. Наташка, ну что ж ты за баран такой у меня, а? Это совершенно бессмысленно.

– Почему не попробовать? Все равно дурака валяем.

– Скоро Валера придет, – зачем-то напоминаю я, встаю и, вообще ни на что не надеясь, принимаюсь убирать с пола. Остатки роллов, пакетик, куда мы складывали использованные салфетки. Пустую бутылку. И еще одну. Блин, хорошо посидели. Но завтра наверняка будет раскалываться голова. Знающие люди говорят, что в молодости могли пить до утра, а потом валить на пары, и ничего. Верю им на слово, потому что свой первый бокал вина я выпила, кажется, уже после института, а вот так, чтобы бутылку… Такое я стала себе позволять лишь годам к тридцати.

В момент меня возвращает Наташкино присвистывание.

– Что? – замираю с занесенной над тарелкой губкой.

– Ну-ка посмотри, это он?

Я не верю, что она вот так легко его нашла. Но все равно колени слабеют, ноги – словно из холодца. А сердце… Ч-черт. Прикладываю мокрую ладонь к груди, чтобы оно, к чертям, не выпрыгнуло.

– Мирослав Игоревич Тарута. Сорок лет. Дата рождения – пятнадцатое ноль восьмое тысяча девятьсот…

Наташка не успевает договорить, потому что я, подлетев к ней, тупо выдергиваю телефон. В глазах темнеет, плывет. Навести фокус практически невозможно, потому что руки дрожат. Очень, блин, сильно дрожат.

– Вик…

Из темноты с фотографии три на четыре проступает его лицо. Оно изменилось за десять лет, да. На нем пролегли морщинки, а на щеке появился шрам, которого не было в его тридцать. Однако не узнать эти глаза невозможно. Заглядываю прямо в них, и чудится, что он абсолютно такой же, как я его помню, а эти изменения – просто рябь времени. Но так не может быть.

– Вик… Это он, да? Ты как привидение увидела, – хмурится Наташа.

– Он жив, да? – тоненьким ломающимся голоском пищу я.

– Живей всех живых. И, кстати, вполне успешен. Да ты читай, читай. Чего глазами хлопаешь?

Прохожусь по тексту Википедии несколько раз, прежде чем смысл написанного начинает хоть немного до меня доходить. О военной карьере Мира в статье нет никаких подробностей. А вот его нынешней работе уделено чуть больше внимания, хотя и эта информация изложена довольно скупо. Не удивлюсь, если Мир лично согласовывал текст. Эта лаконичность вполне в его духе. Более закрытого человека я не знала ни до, ни после.

Отдаю Наташке телефон. Обхватываю вмиг озябшие плечи.

– И главное, ни слова о личном. Вот что, им сложно было написать хоть в общих чертах, что да как?

– Он не любитель распространяться на такие темы.

– Ну, ничего. За дело взялись профессионалы, Вик. А значит, что? Сейчас мы выведем его на чистую воду.

Что Наташка профессионал – я даже не сомневаюсь. Как-то она вычислила, что нашей подруге изменяет муж, изучая сториз его любовницы, на которых того даже в кадре не было. Уверена, это какой-то врожденный дар.

Без сил опускаюсь на пол. Может, звякнуть Валерке и все отменить? Я точно не смогу сегодня расслабиться.

– Ну что, мать, какая-то постоянная телка у него есть. Вряд ли жена, но…

Это глупо… Глупо ревновать, да. Но в свое время я так остро его любила, что отголоски той любви и сейчас поднимаются в груди волной разрушительной ревности.

– Ничего. Не хочу. Знать.

– Да погоди ты! Знание – это сила.

– Я к нему ни за что не обращусь! – повторяю раз за разом. – Это все не имеет смысла.

– А если он к тебе обратится? – сощуривается Наташка, цепляя меня на крючок своего взгляда. – Об этом ты не подумала?

– Нет. Зачем ему это делать?

– Затем, что и он тоже наверняка получит это письмо. Не сейчас, так потом. Но оно найдет его.

– И что? Мир наверняка забыл обо мне и думать.

– Ага. Если бы ты сама в это верила, то не дрожала бы сейчас как трусливый заяц.

Не выдержав, бросаю взгляд на экран Наташкиного телефона.

– На. Здесь всего пара фоток. Наверное, он подчищает размещенную инфу. А эти просто не успел…

– Не выдумывай. Вряд ли у него настолько длинные руки.

– Вик, его фирма специализируется на кибербезопасности. Уверена, твоему Миру не составит труда вычистить что угодно.

Машинально киваю, с жадностью разглядывая то самое фото, где он с другой. Судя по тому, что эта барышня отличается от меня как день от ночи, вкусы Мира за последние годы сильно изменились. Со снимка на меня смотрит холеная брюнетка с роскошными формами и чувственными губами.

Мой взгляд невольно останавливается на собственном отражении в зеркале. Нет, у меня нет никаких комплексов по поводу внешности. Маленькая собачка всегда щенок, а после тридцати ты уже понимаешь, как много одно только это значит. К тому же я симпатичная. Но она… Она Миру подходит гораздо больше. Не то чтобы я всерьез сравнивала. Или на что-то надеялась. Просто это невозможно не отметить, как, скажем, невозможно не отметить ливень, когда под него попадаешь.

Я не собираюсь заниматься самобичеванием.

Или доставать воспоминания, надежно спрятанные в сейфе памяти.

Я психически здоровый человек. Психически здоровый человек ни за что не станет заниматься таким мазохизмом.

И я ни за что не буду искать встречи с Миром. Даже если это – мой последний шанс. Надо смириться, что есть вещи и обстоятельства, которым просто не суждено случиться.

Очень кстати в дверь звонят.

– Это Валера.

– Я тогда пойду. И это… Ты не делай глупостей, ладно, Вик?

– Например, каких, интересно? – закатываю глаза прежде, чем открыть.

– Привет! Ого, да ты пьяненькая, – округляет глаза Валера, оттесняя меня вглубь коридора. – Гам, заходи, че встал? – оглядывается за спину. – Это тебе! Нужно твое авторитетное мнение.

– Мое? А по какому поводу? – растерянно смотрю на протянутый пакет с… шаурмой?

– Ну, я же тебе рассказывал, Вик, ты че? Привет, Наташ, – поясняет Валера, одновременно сторонясь, чтобы дать другу пройти, стягивая ботинки ногой, и свободной рукой – крутку. – Мы с Гамом бизнес мутим.

– Как ваш бизнес связан с шаурмой?

– Непосредственно, – откашливается Гамлет. Он армянин. Такой прям… утрированный. Большой, волосатый и немногословный. Из тех армян, которых даже в темноте не перепутаешь с итальянцем.

– Вы что, открываете шаурмичную? – вскидывает брови Наташа.

– Надо же с чего-то начинать. Ну, пробуй!

– Да мы только поели, Валер.

– Быстро, – смеется тот и тычет мне под нос ароматно пахнущий конвертик лаваша, из которого вот-вот выпадет начинка. – Открыла рот! Ну как?

– Фкушно, – киваю, ничуть не покривив душой.

– Бабулин рецепт, – хмурится Гамлет.

– Серьезно?

– В меню еще будет шашлык и все такое. Хочешь глянуть?

– Давай потом.

– Ну да. Сначала протрезвей, – смеется Валера.

– Тебе правда нравится? – напротив, хмурится Гамлет.

– Да. Очень вкусно. Ты сам готовил?

– Пока да. Но мы собираемся взять повара. Здесь киоск будет и на Садовой. Потом, если пойдет, расширимся.

Даже не знаю, что сказать. Наверное, мне нравится, что у Валеры есть какие-то цели. Но шаурмичная, блин, он серьезно вообще? Впрочем, во мне говорит сноб. Знал бы он, с чего я сама начинала свою карьеру…

В итоге гурьбой заваливаемся на кухню, и дегустация затягивается еще на пару часов. Мы с Наташкой налегаем на кофе, чтобы протрезветь. Парни пьют безалкогольное пиво, убеждая нас, что под шаурму оно идет за милую душу.

Посиделки на моей кухне отличаются от приема, на котором был запечатлен Мир со своей пассией, ровно так же, как мы с ней отличаемся друг от друга. Это не плохо и не хорошо. Это просто доказывает, что прошлому нет места в настоящем.

– Так, ладно, я домой, – во весь рот зевает Наташка, похлопывая себя по заметно округлившемуся пузцу. – Гамлет, ты со мной?

Парень морщится. Ну, еще бы. Дал же бог имечко.

– Ага. Погнали, провожу.

– Ты тоже домой, или? – сползаю с барного стула в руки Валерки.

– Или. Люблю, когда ты пьяненькая.

– Да-а-а?

– Угу. В тебе такая затейница просыпается сразу, – ухмыляется гад.

– Эй! Дождались бы хоть, пока гости уйдут, – бурчит Наташка из коридора.

– Завидовать нехорошо! – парирует Валера. Я хохочу, утыкаясь носом в его плечо. К удивлению, напряжение схлынуло. Мысли о Мире и моей потенциальной беременности отступили, вытесненные Валеркиной бесшабашностью.

– Черт, я с этими головняками совсем забыл о резинках… – досадует Валера, когда мы, наконец, остаемся одни. Гляжу на него, приоткрыв глаз. На самом деле меня так разморило от выпитого, что секса особенно и не хочется. Благодушно пожимаю плечами.

– Ну, тогда в другой раз, да?

– Еще чего! Не филонь, Вик... Давай так. Это же безопасно?

– Ну, если ты кроме меня ни с кем…

– Совсем, что ли?! Вот на хера ты это ляпнула? Типа, я могу, да? Тебе настолько на меня похуй? – заводится.

– Да нет же, Валер. Ты чего? Я просто не так выразилась. Иди сюда…

– Только если ты как следует попросишь прощения, – переобувается он, посматривая на меня с неприкрытой настороженностью.

– А можно ты сам его возьмешь, а? Я что-то так устала…

– Хоть не усни в процессе, – смеется Валера, наваливаясь на меня сверху.

– Не усну.

– Так я могу? В тебя? – облизывает красивые губы.

– Угу. Можешь.

– Точно? Ты же не пьешь таблетки…

Что-то обрывается внутри. С тихим резким звуком отскакивает и врезается в плоть, раня.

Отталкиваю Валерку от себя. Отчаяние придает силы – тот такой здоровенный лось, что в противном случае я бы и с места его не сдвинула, а тут получается.

– Эй! Ты чего?

– Ничего, – спускаю ноги с кровати. – Думаешь, я сплю и вижу, как от тебя залететь? Серьезно? Я выгляжу настолько отчаявшейся?

– Я просто задал вопрос, – цедит Валера. Иногда это с ним бывает, да. В нем просыпается мужчина, которым он когда-нибудь непременно станет: жесткий, самодостаточный, уравновешенный. Сейчас он выглядит гораздо взрослее, чем я, истерящая на ровном месте. Совершенно непонятно, кому из нас тридцать.

– Ну, считай, я ответила. Воздержание – лучшее предохранение.

– Серьезно? Это, по-твоему, нормально? – Валера кивает на бугор в боксерах. Там у него тоже все в порядке. Даже моя истерика не в силах сбить его задорный настрой – еще один плюс молодости. – Может, нормально объяснишь, что да как?

Отворачиваюсь к окну. Я знаю, что порой очень к нему несправедлива. Я знаю… И сейчас, он ведь правда не спросил ничего такого, дело исключительно в моих тараканах. И если я, зная, как вымотали меня события последних дней, могу себя ими оправдывать, то Валера наверняка не представляет, что ему и думать. Блин.

– У меня не может быть детей. Так что не беспокойся.

– Ч-черт, малышка, извини, я…

Валера выглядит таким пришибленным, что мне его становится жалко. Бедняга.

– Ну, а ты тут при чем? Перестань.

То ли желая его утешить, то ли сама нуждаясь в этом, обнимаю Валерку, прижавшись лбом к его плечу, и понимаю, что так, вместе, действительно гораздо легче справляться с эмоциями.

– Вик…

– Все нормально. Для меня это не проблема. Уже нет.

– Именно поэтому ты только сейчас говоришь об этом?

– А когда надо было? И зачем? Есть вещи, о которых, знаешь ли, Валер, вскользь не расскажешь.

– Да, но ведь это касается и меня тоже.

Мои брови взлетают вверх. Рот округляется. Ну, вот что он себе придумал, а? Я же все ему сто раз объясняла.

– Ты поэтому держишь дистанцию? Думаешь, для меня это станет проблемой?

И такая надежда в его глазах! Господи.

– Обязательно станет. Это пока тебе двадцать два, кажется, что…

– Не решай за меня!

– А ты не перебивай. И не ищи скрытые смыслы там, где их нет, ладно? Тем самым ты вынуждаешь меня быть жестокой, а я не хочу. Не хочу, Валер, понимаешь? Я просто не вижу нас вместе через десять лет. И даже если бы я была абсолютно здорова, в этом смысле для нас ничего бы не поменялось.

– Да бред! – психует. – Мне плевать, сколько тебе лет.

– Я знаю. Не плевать мне. Я не хочу провести жизнь в борьбе за уходящую молодость, а это неизбежно, когда мужчина рядом ощутимо младше.

– Но…

– Валер! Я не приглашаю тебя к дискуссии. И не жду, что ты бросишься меня переубеждать. Ты – классный, мне с тобой хорошо, но в будущем я нас не вижу. Если тебя это не устраивает, лучше нам прямо сейчас разбежаться.

– Приехали.

Валера хмурит брови и, не скрывая отчаяния, зарывается пятерней в волосы на макушке, где они гораздо длиннее, чем на висках и затылке. Когда он такой, во мне просыпается материнский инстинкт – хочется тут же его обнять и подуть на раны, которые сама невольно ему наношу. И это только лишний раз доказывает, что нам действительно не стоит мечтать о будущем. Таким вещам не место в отношениях мужчины и женщины. Я и близко не хочу примерять на себя роль мамки для своего мужика. Может, для кого-то это и нормальная модель отношений, но в своих я стремлюсь к другому. Рядом со мной должен быть надежный как скала, основательный, стопроцентный мужчина.

– Давай возьмем паузу. Хочешь?

Храбрюсь. А сама дрожу.

– Нет! – Валера мотает головой и дергает меня на себя. – Лучше сюда иди. Тебя колотит. Ну, ты чего? Не сбегу я! Не переживай…

– Лучше бы сбежал, – смеюсь сквозь слезы.

– Кому лучше?

– Тебе.

– Нет. Все. Заканчивай… Пойдем под одеяло. Что-то реально дубак.

– Да похмельное это, Валер, – вяло отбиваюсь. – Пить меньше надо.

– Так не пей, заливали в тебя, что ли? – ворчит. – Это все Натаха твоя. Сбивает с пути истинного.

– А у меня прям своей головы нет, ага. Не выдумывай.

Не особенно прислушиваясь к моим возражениям, Валерка заворачивает меня в одеяло, а потом еще и спеленывает руками-ногами. В этом коконе мне тяжело дышать, но так спокойно и хорошо, что шевелиться, отвоевывая себе немного пространства, не хочется. Молчим. Валерка водит губами по моим волосам, целует макушку.

– Вик, а как ты… ну, типа узнала?

– Как все. Обратилась к врачу. У меня с самого начала были очень нерегулярные и крайне болезненные месячные. Один человек настоял, чтобы я обследовалась, ну и вот.

Почему-то меня ничуть не напрягают вопросы любовника, хотя это не то, чем я бы хотела делиться хоть с кем-то. О чем говорить, если даже Наташка ничего до последнего не знала? Может, мне просто нужно было это проговорить, чтобы лучше себя понять? Не знаю. Но слова льются, и льются, и так это легко, так естественно, как будто я только и ждала этого разговора.

– Что за человек?

– Мой парень.

– Он поэтому тебя бросил, да?

Смеюсь, а ведь эта тема могла быть и впрямь для меня болезненной. Но Валера в своем, блин, репертуаре – думая, что неплохо разбирается в психологии, тупо пытается меня подловить хоть на чем-то, что могло бы в первую очередь ему самому объяснить, почему я установила между нами дистанцию. Нет, он молодец. Сейчас вообще какое-то удивительно осознанное поколение. Жаль, я в свои восемнадцать ни черта в психологии не понимала.

– Нет. Бросила его я. А Мир… Мир, напротив, очень меня поддерживал.

– Что ж ты его кинула, такого прекрасного? – дуется дурачок. На этот вопрос я отмалчиваюсь, иначе пришлось бы слишком много ему объяснять. Тогда Валера переключается: – И что, совсем ничего нельзя было сделать? Хотя медицина тогда, наверное, была еще та, – отвечает сам себе, и оттого, что он реально так думает, я просто закатываюсь от смеха.

– Не поверишь, Валер, но десять лет назад медицина была плюс минус такой же, как и сейчас. И мамонты, кстати, под окнами моей палаты не ходили. Я, конечно, стара, но…

– Ты че угораешь? – наваливается на меня, щекоча. – Стебешь меня, да? Весело тебе?

– Очень. – Обнимаю его щеки ладонями. – И спасибо тебе за это.

– За что?

– За то, что даешь мне столько поводов для смеха.

– Пожалуйста. Жаль, что тебе не смогли помочь. Обычно хоть какие-то варианты предлагают. Моему отцу, и то… – пожимает плечами, грустнея.

Прохожусь пальцами по его затылку, утешая, как малыша. Валера рассказывал, что три года назад его отец ушел из жизни от рака легких. Я знаю, что они были близки, и что Валерка до сих пор переживает, хотя жизнь закономерно берет свое и несется дальше.

– Варианты есть. Например, я могла бы выносить ребенка от донорской яйцеклетки. Или воспользоваться своими эмбрионами. Не все так безнадежно.

Валера приподнимается на локте, глядя на меня в полнейшем недоумении:

– Ты заморозила эмбрионы?

– Ну, да. Это рекомендуют всем женщинам с подобной проблемой.

– А почему не яйцеклетку?

Наверное, я все же погорячилась, подняв эту тему. И опять сильно недооценила Валеру.

– Выживаемость эмбрионов гораздо выше.

– Но это же сильно тебя ограничивает. В плане выбора отца и…

– Тогда я не видела в этом проблемы. Валер, я засыпаю. Давай свет тушить. Или домой поедешь?

– Нет! Подожди. То есть в теории ты можешь родить ребенка от левого чувака?

– Вряд ли.

– Почему? Если у тебя есть эмбрионы.

– Потому что нужно заручиться его согласием, а мы давно уже живем каждый своей жизнью. Ты как хочешь, а я спать.

Перекатываюсь на бок спиной к Валерке. Плотно зажмуриваюсь, так что перед глазами сначала плывут светящиеся круги, а потом, кадрами кинопленки, фрагменты из нашего с Миром прошлого…

Конец августа был, но стояла такая жара, что невозможно было долго находиться на улице.

– Все собрала? – командным голосом поинтересовался отец, окидывая взглядом мои немногочисленные пожитки, уместившиеся в небольшом древнем чемодане и не в пример ему новом армейском рюкзаке.

– Да. Все. Канцелярию я куплю на месте. Здесь выбор меньше, да и смысла нет тащить.

– Как знаешь. Мне что, еще этой ерундой забивать голову? Главное, за рамки бюджета не выходи. Я тебе не Рокфеллер. И это… Узнаю, что ты вместо учебы херней страдаешь – домой вернешься в тот же день. Никаких гулянок, пьянок и мужиков.

– Пап! Ну что ты такое говоришь?!

– Что-что, ты дочь своей матери. А та была слабой на передок… За тобой глаз да глаз нужен. Вон, Тарута за тобой присмотрит.

Только тогда я поняла, что у нашего разговора с отцом были свидетели! Унижение было таким, что я втянула голову в плечи, чувствуя, как покрываюсь от макушки до пяток красными пятнами, а отец даже не понял, что такое ляпнул. Впрочем, как всегда. Панибратски хлопнул Мира по плечу, подталкивая ко мне.

– Он у нас парень столичный. Если вдруг что – ему звони. Приставать кто-то будет, ну или так, по мелочи обижать. А то пока это я доеду… Ну, чего мнешься, дурочка? Спасибо хоть скажи, что человек с тобой возиться согласился.

– Спасибо, – прошептала я, едва ворочая языком.

– Да не за что, малышка. Ну что, пойдем? – Тарута подхватил мои пожитки.

– С вами?

– Мирослав Игоревич тебя отвезет. А ты что думала? Мне же некогда. Ну, не в поезде же тебе ехать.

– С-спасибо.

У Мира в то время была скромная, но хорошо проходимая, как он объяснил потом, Нива. В ней странно пахло… Немного пылью, потому что Мир подолгу отсутствовал, его парфюмом и какой-то химией.

– Дыши! – усмехнулся Мир минут через пять дороги.

– Ага, – проблеяла я. Наверное, до него доходили слухи о моей тупости, а таким поведением я только их подтверждала. Но он так на меня действовал, что я реально и двух слов связать не могла. Смотрела на него, открыв рот, дура дурой. А он, проявив изрядное снисхождение к моей реакции, что-то мне рассказывал, постепенно таки добившись того, что я смогла ему отвечать. Я тогда подумала, глупая, надо же, какой джентльмен! Правда, Мир очень быстро развеял мои заблуждения.

– Ну, я, наверное, пойду, да? – спросила я, когда наше обидно-короткое путешествие закончилось.

– Я помогу с багажом.

– Спасибо.

Мы вышли из машины, Мир открыл багажник. И доставая тот самый потрепанный чемодан, вдруг спросил:

– И что, малышка, ты правда слабая на передок?

– Нет! – вскрикнула я, шокированно распахнув глаза. И ведь меня смутил даже не сам вопрос, а та стремительность, с которой на моих глазах хороший парень и офицер превращался в абсолютного незнакомца. – Но это не твое дело.

– Мое. Раз уж мне предстоит за тобой приглядывать.

– Ах вот оно что, – промямлила я, потуже затягивая шлейки на рюкзаке.

– А что, ты подумала, у меня личный интерес?

Да. Но я бы лучше от стыда сгорела, чем в этом призналась.

– Нет.

– А зря, малышка. А зря…

Я резко запрокинула голову в попытке отыскать в глазах Мира ответ на вопрос, уж не смеется ли он надо мной – глупой, совершенно не знающей жизни деревенщиной. Нервно разгладила складки на блузке без рукавов. Закусила губы в волнении, которое мне никогда не доводилось испытывать прежде. И спросила наивно, неискушенно…

– Ты предлагаешь мне встречаться?

Мир закусил щеку, разглядывая меня, как некую диковинку. Прошелся от макушки вниз по лицу, груди, заставляя сжаться и проступить тугие вершинки, и дальше. Его губы дрогнули.

– Почему ты смеешься?

– Да так… Интересно, откуда ты такая взялась.

– Ты же знаешь. Сам меня оттуда привез, – напомнила я, переступая с ноги на ногу. Так мне жутко было от нашего разговора. И сладко, и больно, и страшно… Эмоций внутри было столько, что кожа буквально трещала по швам. Непередаваемое, сбивающее с толку ощущение, от которого голова шла кругом.

– И ведь не вернешь обратно, – задумчиво пробормотал Мир.

– А ты бы хотел?

– Жизнь покажет.