Обзорная экскурсия по Адаму

Однажды, на углу улицы Свободы и проспекта Конституции, бог остановил человека по имени Адам Б. Который из богов? Да мало ли их… Какой-то. По дальнейшим действиям его лучше было бы назвать Экскурсоводом, так мы и сделаем. Бог был одет в бежевый плащ и носил тонкий серебряный циркуль на часовой цепочке.

— Можно вас на минуточку? – спросил он; его голос был лишён повелительных интонаций; это был голос учёного, просящего коллегу подвинуться у микроскопа.

Адам, спешивший купить газету перед закрытием киоска, остановился, озадаченный. В этот миг Экскурсовод мягко коснулся его лба. Человек замер, не от удивления, а от внезапного полного, абсолютного бездействия всех своих частей, как остановленный механизм.

— Итак, начнём с корпуса, – обратился Экскурсовод к незримым в тот момент нам, словно начиная трансляцию. – Обратите внимание на конструкцию. Шарнир плечевой, модификация восточноевропейская, довольно изношен. Кожаное покрытие, потёртое на сгибе – результат тридцатитрехлетнего сгибания-разгибания, а также трения о шерстяной пиджак в течении последних двенадцати зим. Снимем.

И он вместе с пиджаком снял кожу с левого плеча Адама, аккуратно, одним плавным и быстрым движением, как снимают перчатку. Под ней бескровно обнажилась влажная, ало-бело-розовая мышца – дельтовидная, со сложным узором волокон. Адам стоял, обнажённый и безучастный, словно картинка из анатомического атласа. Ни боли, ни ужаса в его глазах не было – лишь тихое изумление, как у ребёнка, впервые увидевшего шестеренки часов.

Экскурсовод тем временем продолжал методично демонтировать Адама, делая пометки в неизвестно откуда извлеченной толстой тетради. Он отсоединял кости под звуки сухих щелчков, вынимал блестящие органы, комментируя их содержимое с бесстрастной интонацией кладовщика или бухгалтера.

— Селезёнка. Хранит здесь, в этой доле, обиду на учителя математики, Константина Яковлевича, кличка «Коньяк», тысяча девятьсот восемьдесят первый год. Не переварена до сих пор. Легкое левое – здесь, в нижней доле, застыл вдох от морозного утра на станции «Солнечное», когда он впервые поцеловал Еву. Смотрите, как альвеолы до сих пор слегка расширены от того воздуха.

Сколько времени это длилось? Наверное, часы, может быть и сутки, мы не следили. Он добрался до головы. Черепная коробка откинулась, как купол обсерватории. Экскурсовод действовал все быстрее, его руки двигались невероятно быстро, время от времени замирая и тыча в ткани циркулем, отчего над ними в воздухе вспыхивали призрачные видения.

— Извилина, извилина… ммм как же ее… Вот здесь. Убеждение, что кофе лучше пить без сахара. Рядом – тень веры в справедливость, сильно потускневшая после того памятного дела с увольнением. А вот любопытный лабиринт – память о запахе персиков в бабушкином саду. Весь сад, целиком, упакован в эту борозду. Посмотрите, сколько тут всего! А здесь – самоощущение «я». Да, эта хрупкая, мерцающая точка, похожая на дрожащее пламя свечи на сквозняке. Смотрите, что будет.

Он продолжал углубляться, обнажая какие-то волокна, приподнимая почти отделенную кору.

— Вот, смотрите, вот этот путь… а тут обратно связано, забавно, не так ли, смотрите на это пламя, вот сейчас… – он что-то передвинул, и крошечная, тёплая искра потухла. Тело Адама теперь было лишь немой, сложной машиной, лишённой пассажира.

Но Экскурсовод не остановился. Он разобрал мозг на волокна, клетки на белковые цепочки, отделил белки крови от воды, разделил молекулы воды на атомы водорода и кислорода. Перед нами, застывшими в безмолвном ужасе и восхищении, происходило величайшее кощунство и величайшее откровение: человек, разбираемый на составляющие, как стихотворение, разнимаемое на буквы алфавита.

Наконец, от Адама осталось лишь облако элементарных частиц, медленно рассеивающееся в воздухе – углерод, азот, фосфор, крошечные атомарные планеты, когда-то составившие его сердце. От человека не было ничего, кроме воспоминания о его форме и безмолвной пустоты.

Экскурсовод обернулся к нам, своим невидимым ученикам.