Очень быстро

— МихалИваныч, может, в душ сходить хотите?

Хорошенькая медсестричка задала этот вопрос и кокетливо опустила глаза в точности так, чтобы проследивший за направлением ее взгляда Миха неизбежно увидел главное достоинство ее выразительной фигуры — натягивавший белоснежный халатик роскошный бюст.

— Хочу, — согласился Миха, а после несколько поспешно добавил, сразу расставляя точки над «i»: — В душ.

Да и потом, когда та же медсестра, заглянув, чтобы передать чистое полотенце, мыло и даже одноразовую бритву, откровенно оглаживала взглядом Михин к тому моменту уже заголенный торс, он это ее новое, еще более откровенное приглашение молчаливо отклонил. И даже не потому, что старался не заводить романы с коллегами. Просто думалось совсем о другом. А точнее, о другой.

О девушке с неожиданно мужским байкерским позывным Нильс и с будоражаще-иностранным именем Ильза, на которую он — Михаил Быстров, серьезный взрослый мужчина тридцати восьми лет, хирург с неплохой репутацией и байкер по жизни — запал сразу и так крепко, что даже в случившееся не сразу поверил. Увидел, как привлекшая его внимание девушка слезает с мотоцикла, перекидывая через высокое сиденье длиннющую ногу, расстегивает тугую куртку, выпуская на волю небольшой, но крепкий бюст, а после снимает шлем, встряхивая золотисто-блондинистой коротко стриженной шевелюрой —  и всё, накрыло…

Ильза вообще оказалась невероятной. Нет, с точки зрения классических канонов ее трудно было назвать красивой. Но строгие угловатые черты лица с выраженными скулами и узким подбородком так завораживающе притягательно сочетались с идеально очерченными чувственными губами, что у Михи, давно оставившего в прошлом пубертат и безумство гормонов, при одном только взгляде на них все так и встопорщилось.

Каким был бы минет в исполнении этой женщины! Да Миха бы полцарства отдал только за то, чтобы увидеть, как ее губы охватывают, лаская, его член! Вбирают, смыкаются, обжимая туго и одновременно нежно…

Короче, раз за разом встававшая перед мысленным взором картина была такой, что даже медсестричкин бюст, практически открыто предложенный Михе вот только что в душе районной больнички, не произвел на Миху должного впечатления!

В отличие от самого душа. Хоть здесь, в районной больничке, куда пришлось поехать, чтобы помочь коллегам справиться с последствиями аварии на байкерском слете, душевая для персонала выглядела довольно-таки облезлой, главное было не это. После долгой дороги от родного города до Волги-матушки, где и проводился ежегодный Волга-Трэфен, ночи в палатке и сегодняшней борьбы с сильнейшим артериальным кровотечением у разбившегося байкера обилие горячей воды показалось истинным счастьем.

Выбравшись из душа намытым и набритым, Миха почувствовал себя обновленным и готовым к новым подвигам. И сказал бы, что к сексуальным, но тут уверенности в подобных перспективах в отношении одной совершенно конкретной девушки не наблюдалось, так что оставалось только мечтать. Ну и, конечно, жалеть, что футболку, замытую от чужой крови и теперь противно-влажную, а главное, несвежие труселя и носки поменять было не на что. Но Миха постановил, что обязательно сделает это в лагере. Сразу, как только доберется до него.

И сделал, неудобно ворочаясь в тесной палатке. Зато после получил возможность убедиться, что народ на Трэфене встречает его, как настоящего героя. За спасение жизни собрата-байкера, чудом не убившегося до смерти в самом первом заезде гонок, устроенных организаторами байкерского фестиваля, Михе и пиво во всех палатках наливали бесплатно, и по плечам хлопали с благодарностью, и даже со сцены, где народ готовился к вечернему концерту, в микрофон чуть ли не осанну пропели в адрес одного широко известного в узких байкерских кругах хирургу с позывным Быстро.

Но главным все же было другое: то, что, несмотря на общее бурление и столпотворение, Миху каким-то образом нашла та, о ком он так рьяно и горячо мечтал.

Ильза…

Она подошла, явно смущаясь, села боком на лавку напротив, глянула из-под длинных ресниц и вдруг тоже начала благодарить. Правда не за спасенного сегодня на гоночной трассе парня, а почему-то за себя.

— Ты даже не представляешь, как я рада, что могу сказать тебе спасибо вот так, глядя в глаза, — Ильза смотрела очень серьезно.

— За что? — не понял Миха.

— За это… — Ильза вдруг встала, ступила ближе, обходя стол, задрала топ, и Миха увидел прямо у себе перед носом смутно знакомый шрам.

— Так… Погоди… Это ж мое. Ну да! Травматический разрыв селезенки. Вот блин. Помню! Я тогда закрутился. Приехал проведать прооперированную пациентку через несколько дней, а мне сказали: мол, уже выписалась, почти что сбежала… Так это была ты?

— Не узнал?

— Проблема хирургов, у которых операции на потоке: в лицо редко кого можешь вспомнить, а вот если рентген или шрам показать… — Миха протянул руку и осторожно погладил уже побелевшую ниточку, рассекавшую совершенную бархатистую кожу. Теплую, нежную… Так бы и приник губами, втягивая в себя запах…

За спиной кто-то выругался восторженно, а потом заржал пошло. Миха вздрогнул, выныривая из сладких грез. Ильза отступила, одной рукой одергивая топ, а пальцы второй складывая в выразительный фак, чтобы показать его насмешникам у Михи за спиной. Ей ответили новой порцией незлобивого гогота, но Ильзу он уже не интересовал. Она опустила взгляд на смотревшего на нее снизу вверх Миху, а потом наклонилась и поцеловала его в растерянно приоткрывшиеся губы.

Не всерьез, не по-взрослому, а лишь легким прикосновением, которое, тем не менее, прошило так, будто молнией в самую маковку ударило. Аж шерсть на всем ошалевшем от такого Михином организме дыбом поднялась и, кажется, даже заискрила.

— Я… — заблеял он неуверенно.

Но Ильза лишь прижала ему к приоткрытому рту палец, запечатывая несказанное, облизала губы так, будто только что попробовала что-то очень вкусное, а после, по-прежнему глядя глаза в глаза с очень близкого, опасно близкого расстояния, шепнула:

— Спасибо.

На самом деле тот день или вернее ту ночь, когда пришлось оперировать Ильзу, а вместе с ней и еще одного куда менее приятного человека, Миха помнил отлично. И Ильзу бы точно не забыл, если бы лицо ее увидел уже тогда. Но все сложилось так, как сложилось, да и началось с привычного — со звонка, разбудившего посреди ночи. Голос у поднявшего его с постели Владлена Корнеева, в байкерской среде известного по позывному Княжич, был тревожным.

— Миш, Миша! Можешь подъехать? Только быстро. Хотя кому я…

Уже одно это обращение — Миша — насторожило сразу. Потому что, если посреди ночи звонит старый знакомый по мототусовке и называет не Михой, и не всем известной байкерской кликухой Быстро, это может говорить только об одном: все хреново.

— Его не к вам, а в ближайшую повезут. Но я сказал, что ты оперировать будешь, — частил, задыхаясь, Княжич. — Я договорился и бабок занес. А тебя… Знаю твое отношение, так что просто прошу. Очень прошу! Век благодарен буду за идиота моего…

Миха энергично потер не занятое телефоном ухо, сел в кровати и теперь «отшлифовал» себе еще и затылок, хоть как-то стараясь прийти в себя. Судя по тому, что показывали часы на тумбе рядом, проспал он часа три, не больше.

Вздыхая печальным носорогом, Миха поставил телефон на громкую, попросил хоть какой-то конкретики и начал одеваться, попутно слушая то, что, взяв себя в руки, начал излагать Княжич.

Позывной этот ему, кстати, подходил: мужик он был основательный, жесткий и влиятельный. Просто-таки очень влиятельный. А вот сынок, только что, как выяснялось, попавший в аварию, рос мелким сучонком и раздолбаем.

По крайней мере, ничего хорошего про парня, который и сам, как отец, крутился в байкерской среде, в народе не говорили. Да и байкерское «погонялово» выдали говорящее: Лихо. Так что Миха даже не особо и удивился, услышав, что этот самоуверенный и нахальный от вседозволенности говнюк и сам пострадал, и несколько машин своим «спортом» собрал. Гонщик, мать его! Гоняли бы у себя на этой… Как ее? А! На Фабрике. Про нее Миха слышал не раз и в том числе от парней, которых приходилось «собирать» после тяжелейших аварий. Натурально: проволокой, титановыми пластинами и шурупами.

Княжич тем временем назвал номер больницы, в которую повезли его сынка, и пообещал сейчас же скинуть точку, чтобы не пришлось париться с поиском адреса. А после, немного замявшись, добавил:

— И, это, Мих, там еще девчоночка какая-то пострадала. Но, думаю, ерунда. Мне сказали, что даже крови нет. Не знаю, зачем и ее в скорую запихали, но уж заплатил чтоб и ее до стационара довезли. Короче, Мих, имей в виду.

— Имею, — пропыхтел Миха, застегивая мотоботинки. — Всё, я поехал. Буду быстро.

— Спасибо, брат. Спасибо. Я твой должник.

Подхватив с полки в прихожей ключи от мотоцикла и шлем с перчатками, Миха затопал вниз, не дожидаясь вечно неторопливого старенького лифта.

Сезон заканчивался, осень уже во всю шествовала по родному городу, окрасив листву желто-оранжевым и по утрам прихватывая лужи первым ледком, но Миха пока не считал мотосезон для себя закрытым. Если аккуратно, то ведь пока еще можно... Хотя и пипец как холодно. Впору пристраивать на рукоятки меховые рукавицы, которые доводилось видеть у тех парней, кто, как и сам Миха, ездил до первых белых мух.

Скорую, которая даже со спецсигналами в междурядье ехать была не способна, Миха обогнал. И это было хорошо: успел переодеться, проверить общую готовность, а главное, познакомиться с дежурной бригадой, с которой предстояло провести операцию. Второй хирург симпатии не вызвал, а вот операционная сестра Тамара понравилась сразу, с первых слов, с первой улыбки. Значит, все пойдет хорошо. Так-то именно на ней все самое важное, включая «погоду в доме», в смысле — в операционной.

Сынка Княжича Миха первым делом отправил на рентген.

— Еще девочка в коридоре ждет… — напомнила Тамара.

— Черт, забыл. Там же вроде несерьезно?

— Ну как сказать…

Девчонка лежала на каталке. Миха почему-то заранее решил, что она — кто-то в этой истории случайный. Например, пассажирка или водитель одной из машин, пострадавшая в устроенной сынком Княжича аварии. Но она оказалась обряжена в мотоциклетный комбинезон, который неприятно напомнил Михе студенческую юность и морг. Нажопница? Вряд ли. Девчонки, которые сами не гоняют, а только катаются со своим парнем-байкером, на такой дорогой спортивный экип не тратятся. Значит, сынок Княжича, ради которого Миху и выдернули из теплой постельки, на дороге был не один? Опять долбаные уличные гонки?

Давя в себе сейчас абсолютно несвоевременное раздражение на юнцов, ни себя, ни других не берегущих, Миха подошел ближе. Девчонка лежала, закинув на лицо согнутую в локте руку так, что были видны только губы — побелевшие и напряженно закушенные. Второй рукой она держалась за бок.

Миха огляделся в поисках какой-то информации или того, кто ее мог дать, и тут же получил все словно из воздуха. Неслышно появившаяся из-за спины Тамара, пошелестев бумажками, оформленными врачом со скорой, коротко сообщила:

— Предположительно травматический разрыв селезенки.

— Бляяя! — выдохнул Миха, и с этого момента все понеслось очень быстро.

Сынка Княжича, у которого была раздроблена левая лодыжка и сломана левая же рука, обкололи обезболом, а потом и успокоительным, потому что он изволил бузить, узнав, что его поставили вторым в очереди. А вот девчонку после МРТ Миха велел прямиком переместить на операционный стол.

Коллеги переглянулись, но спорить никто и не подумал. Все понимали, что заезжий «починяла», спецом вызванный, чтобы лично прооперировать побившегося мажорчика, не зря матерился, услышав предполагаемый, а теперь и подтвердившийся диагноз: с такой травмой реально каждая минута на счету. Чуть проваландаешься — и пациент погибнет от кровопотери. «Вытечет», если определять ситуацию при помощи профессионального жаргона.

Наркоз, введенный девчонке, уже начал действовать — светлые, вроде бы серые глаза стали туманными. А вот ее лицо целиком увидеть и в этот раз не получилось: к тому моменту, когда Миха помылся и сунул руки в поданные Тамарой стерильные перчатки, голову пациентки уже «украшала» косо натянутая одноразовая «шапочка», а нос и подбородок скрывала маска для подачи закиси азота.

«Веселящий газ», как его называли в старину из-за того, как он действует на людей, должен был помочь действию наркоза, вводимого уже непосредственно в вену, через капельницу.

Миха проконтролировал все, что полагалось, убедился, что все в операционной нормуль, но после, сам не ведая почему, испытал редкую для хирурга, иной раз делавшего по несколько операций в день, потребность: захотелось увидеть не только место будущего разреза, но и человека, которого сейчас предстояло спасать.

— Все будет хорошо, — пообещал он девушке уже через свою, одноразовую стерильную маску.

Но та лишь глянула тоскливо и едва заметно качнула головой:

— Не будет.

Вспомнив это, сказанное Ильзой тогда, уже больше полугода назад, Миха, смущенный до крайности и, если честно, столь же сильно возбужденный внезапным поцелуем, с немного натужным смехом сообщил:

— Я же обещал тогда, что все у тебя будет хорошо. Ну и вот…

Ильза в ответ как-то странно повела головой, вроде как с Михой не соглашаясь, а потом и вовсе отшагнула в сторону…

Вдруг накатил страх, что сейчас она просто развернется и уйдет. Миха уже даже воздуха набрал, чтобы сказать что-то, способное удержать ее рядом, но ничего такого ужасного не произошло. Ильза просто вернулась на свое место напротив, уселась на неудобную лавку, вытянув в проход длиннющие ноги, и принялась болтать о чем-то необременительно-общем, позволяя Михе прийти в себя и собрать мысли в кучку.

Говорила про свои ощущения от феста: весело, но в лагере слишком уж шумно и многолюдно — и Миха охотно с ней соглашался, потому что и сам зарекся ездить на подобные мероприятия вот так, с палаткой, «дикарем».

Смеялась над некоторыми «крутыми байкерами», которые в чатиках больше всех ратовали за необходимость поехать на Трэфен, чтобы поучаствовать в движении байкерской колонны, но изволили вчерась выкушать столько водочки, что всю ночь блевали по кустам, а утром предсказуемо могли покинуть лагерь разве только пешком. И Миха опять сказанное целиком и полностью поддерживал.

Его-то друзья-приятели, которые его давным-давно зазывали посетить «Волга-Трефен» и с которыми он изначально забился поехать сюда, и вовсе кинули. В чатиках продолжали активничать, а в личке: «Извини, чувак, обстоятельства». Миха даже подумывал тоже остаться дома на те с трудом выгрызенные у начальства отпускные дни, но обязательность не позволила: договорился уж с оргами Трэфена на то, чтобы провести в его рамках очередной курс «молодого бойца» — занятия по тактической медицине. А теперь вот сидел, смотрел на Ильзу и мысленно возносил молитвы всем известным богам, что направили на путь истинный — не позволили отказаться от поездки.  

И даже наказание в виде беспокойной ночи в палатке, в которой он сдуру решил ночевать, чтобы до конца ощутить себя настоящим «лютым» байкером, воспринималось теперь своего рода платой за то, что он испытывал сейчас.

Ильза вообще оказалась веселой и разговорчивой. А главное, на многое в жизни смотрела под тем же углом, что и сам Миха: слушала ту же музыку, пила то же пиво, да и вообще увлекалась многим из того, что было ценным и в Михиной жизни. А еще вдруг стало понятно, что ее акцент дико возбуждает. Особенно то, как она произносит некоторые слова. Например, Михино имя: Ми-иха. С очень мягким, каким-то неуверенным «х» и длинным, ласкающим «и».

В теории Миха совершенно точно знал, что надо делать дальше: хватать и тащить. Очень быстро (о да!). В палатку. Или даже в гостиницу на чистое белье. А как поступить на практике?

Обручального кольца на пальце у Ильзы не было, да и в ответ на Михино осознанное откровение о том, что он сейчас не в отношениях, она лишь кивнула, коротко сказав «тоже». Так что проблема была не в этом. Просто Ильза оказалась уж слишком не такой, как те красапетры, которых Миха обычно обхаживал с конечной целью трахнуть: не хихикала глупо-зазывно, смотрела прямо и говорила не о цветочках или котятках, а про особенности работы мощного шестицилиндрового оппозита, который служил «сердцем» Михиному мотоциклу, и ходовых качествах ее собственного мотоцикла, прозванного из-за последних букв в аббревиатуре BMW R1200GS «Гусем».

— Из-за него и Нильс? Как в сказке про мальчика, путешествовавшего на диких гусях? — проявил догадливость Миха.

— Конечно, — кивнула Ильза. — Любила ее в детстве.  

Впрочем, это откровение, пожалуй, было единственным из разряда «личное». О себе Ильза все больше молчала, да и Миху ни о чем подобном не спрашивала. Так, словно осознанно обозначала некую незримую, но четко ощутимую границу между собой и собеседником. А вот Миху как раз-таки подмывало поговорить совсем не о мотоциклах. В итоге, все-таки не удержавшись, он задал давно свербевший вопрос: почему? Почему Ильза, в тот момент еще не зная, что мужчина, к которому она сама, первой подошла, — это оперировавший ее некоторое время назад хирург Михаил быстро, вдруг решила с ним познакомиться?

Миха-то приметил Ильзу, а вернее ее шикарную попку, обтянутую светлыми джинсами, еще во время мотопарада. Так что после, прибыв вместе со всей байкерской колонной на какой-то местный стадион, припарковался, стянул шлем и начал маневрировать рядом, нет-нет да скашивая глаза на предмет своих внезапных воздыханий и одновременно словно мятную конфету перекатывая на языке ее только что случайно подслушанное имя. Решался подрулить, но все никак не мог — слишком уж недоступной девушка казалась. И только офигел примерно полностью, когда та, оставив компанию парней, с которыми до этого болтала, вернулась к своему мотоциклу, вытащила из кофра профессионального вида фотик, а потом прямым ходом направилась к Михе. Остановилась рядом, улыбнулась и добила, сказав:

— Можно я тебя пофотографирую? Уж больно лицо харáктерное, жесткое. И глаза хищные, волчьи. Красиво.

Миха, понятно, отнекиваться не стал, дозволил и даже некоторое время «солидно» позировал, но и тогда не верил в происходящее, и теперь сомневался. Так что для него-то вопрос был совершенно закономерным:

— Чем я тебя привлек-то, когда ты меня фотать надумала? После, когда ты имя мое узнала, причины понимаю, а тогда-то что?

— Глупый, — сказала Ильза и засмеялась, склоняя голову. — Правда думаешь, что ничем, кроме своих талантов в медицине, заинтересовать женщину не можешь?

— Я, конечно, не настолько неуверенный в себе, но ты… Ты такая…

— Глупый, — повторила Ильза.

От того, как это было сказано, Миха в очередной раз начал плавиться, будто крем-брюле на солнышке. Показалось, что теперь-то все (расплавленное такое!) и потечет по нужному и очень желанному Михе руслу, но Ильза вновь свела разговор к мотоциклам… А точнее, к несостоявшейся из-за аварии гонке, в которой она, как выяснилось, планировала поучаствовать.

— Жалеешь, что сорвалось? — спросил Миха мысленно морщась.

Сам он перестал болеть гонками после того, как разложился на трассе, чудом не покалечившись всерьез. И мало того, что после долго восстанавливался, так еще и словил крепкую такую фобию на скорость и вообще гонки, изрядно подпитанную тем, что не раз довелось видеть позднее уже по работе.

Миха был в ту пору на первом курсе меда, а заодно подрабатывал в морге, где и навидался покойников в мотоэкипе по самое «не хочу». Настолько, что анекдоты, которые рассказывал на эту тему неунывающий начальник — старый патологоанатом Яков Натанович Блюхер, вот вообще не смешили.

А ведь в юности Миха Быстров мечтал о карьере профессионального мотогонщика и даже гонял, участвуя в самых настоящих, профессиональных соревнованиях. Юношеских, правда, но и там было все вполне серьезно…

Ну, а потом он взял да и улетел с трассы… Да так, что на долгое время вообще стал пешеходом. Правда совсем избавиться от «мотозависимости» все-таки не вышло. Когда последствия аварии и боль от полученных травм немного отпустили, Миха — к тому моменту уже не студент, а весь из себя практикующий хирург, — поколебавшись немного, купил себе «пенсионерский» (как определили эти перемены дружбаны-байкеры) «турист» и был своим решением целиком и полностью доволен.

Понятно, что не тот кайф, как на теперь прозябавшем в гараже «спорте», зато куда как безопаснее. А вот Ильзу вопросы безопасности, похоже, не интересовали совсем.

— Понимаешь, был расчет на эти деньги, — она отвела взгляд и вздохнула, после заметно нахохлившись. — Там неплохой призовой фонд намечался. Ну да что уж теперь…

— Серьезно? Не знал, что все это еще и на деньги.

Ильза глянула быстро — словно выстрелила, а после снова отвернулась:

— Это не официально.

Услышав, что гонка, устроенная на фесте, про которую и так-то думалось без восторга, еще и тайком от оргов обросла нелегальными денежками, Миха помрачнел еще больше:

— Кто-то с Фабрики устраивает?

— Нет. Тут… Тут свои интересы и свои ставки. Алик всем заправляет.

— Не слышал про такого. И, в любом случае, я в таких делах предпочитаю оставаться просто зрителем. Гонял когда-то, а потом…

— Авария?

— Да.

— Вроде той, что сегодня случилась?

— Можно сказать и так.

Миха вздохнул, отводя глаза. Действительно: «можно сказать». Потому что тут ведь как? Авария, в которую тогда, по молодости лет и связанному с этим напрямую безбашенному лихачеству, попал Миха, точно не стала бы для него смертельной, зато он имел шанс остаться на всю жизнь калекой. А вот парень, которого пришлось штопать сегодня, точно бы умер, не окажись рядом опытный в таких делах медик, зато теперь восстановится достаточно быстро и без потерь для здоровья.

Сказанное Ильзой про призовой фонд объяснило, почему этот дурень так отчаянно рисковал: из-за долбаных денег, мать его! Если бы знал об этом, так бы не удивился, а тогда…

Они как раз только-только разговорились с Ильзой, и она даже согласилась стать ассистенткой для Михи, когда пришла пора провести тот самый «ликбез» по тактической медицине. Позволила показывать на себе те или иные виды бинтовки, терпела, когда Миха затягивал на ее стройной ноге жгут, обозначая место и силу натяжения при травме бедренной артерии… А потом заметно удивилась, когда услышала, как начавший благодарить Миху организатор мероприятия назвал его полным именем: Михаил Иванович Быстров.

— Так это ты? — поразилась тогда Ильза, улыбаясь неверяще.

Миха ничего не понял, а вот уточнить-то как раз и не успел – со стороны гоночной трассы, где уже начался первый заезд, долетел сначала грохот, а потом и крики, полные боли. Хорошо, что верхний кофр, уже давно превращенный в аптечку, был после только что завершившегося «ликбеза» под рукой и полностью укомплектован. Так что Миха только глянул на замершую испуганно Ильзу, подхватил его и рванул туда, где в нем сейчас совершенно точно нуждались.

В плотной шеренге ошибка любого из участников могла оказаться роковой. И оказалась. Как выяснил Миха чуть позже, все случилось из-за того, что один из гонщиков вдруг взял да и поставил свой мотоцикл на дыбы, поднимая переднее колесо. Это был известный всем способ уменьшить трение (одно колесо — меньше соприкосновения с асфальтом — выше скорость), но не в такой тесноте же! Да еще и на далеком от идеала дорожном покрытии провинциального стадиона! Мотоцикл тряхнуло на довольно глубокой трещине, он тяжело приземлился уже на оба колеса, но дальше двинулся не прямо, а чуть в бок. Совсем чуть-чуть! И все же этого хватило, чтобы задеть соседа.

Секунда — и несколько участников заезда из числа тех, кто не сумел проскочить внезапную кучу-малу, обогнув ее по краю, потеряли управление и полетели на землю, снося соседей свалившимися на бок мотоциклами, а один агрегат и вовсе унесло в толпу зрителей.

Когда Миха добежал до места аварии, большинство упавших уже поднялось на ноги. Кто-то стоял, склонившись и опершись руками о колени, дышал, вздернув визор шлема, и матерился. Кто-то пошел смотреть, что сталось с мотоциклами. И только один лежал, вытянувшись на асфальте, и хватал ртом воздух, зажимая ладонью горло.

— Твою же ж мать! — даже не пытаясь давить в себе мат, рявкнул Миха и присел рядом.

Судя по увеличивавшейся луже алой артериальной крови, времени и у него, и у парня было мало. Как так получилось, чем этот дебилушка великовозрастный умудрился повредить себе именно сонную артерию, было непонятно, но в том, что случилось именно это, сомнений не осталось: стоило парню попытаться отнять от шеи руку, как кровь ударила фонтаном, хорошенько окропив и склонившегося над раненым Миху.

— Зажми изо всех сил и не отпускай! — рявкнул он. — Я врач. Все будет хорошо. Только держи крепко. Это твоя жизнь там, под пальцами. Понял?

Но парень уже начал отъезжать, закатывая глаза. Миха, продолжая глухо материться, прижал его ладонь к ране сам. Но одной-то рукой ничего не забинтуешь!

К счастью из плотной толпы шагнул ближе сразу вызвавший доверие своей уверенностью мужик с военной выправкой и предложил помощь. Миха успел пропустить наискосок — от раны, через противоположную подмышку и обратно к шее — несколько витков бинта, притягивая им и зажимавшие кровоток пальцы пострадавшего байкера. Прямо как были, в мотоперчатке, заботясь только о том, чтобы раненый не потерял больше ни капли крови…

И тут из толпы зрителей донеслось отчаянное «помогите».

— Да ёптыблять! Знаешь, как его дальше бинтовать и что делать?.. — Миха взглянул на своего добровольного «медбрата».

— Да! Прошел твой курс тактической медицины в прошлом году. Так что справлюсь. Тут чуток осталось-то.

Миха кивнул, уже понимаясь, хлопнул мужика, которого абсолютно не помнил, по плечу и осмотрел тревожно переминавшуюся с ноги на ногу, но при этом остро любопытствующую толпу:

— Скорую вызвали?

В ответ забормотали нестройно:

— Конечно, Быстро! Мы… это… быстро. То есть, сразу. Они ж здесь дежурили, так что… быстро будут.

Тут Миха и сам увидел вывернувшую прямо на стадион машину с красным крестом. А потому уже с легким сердцем перехватил ловчее свой кофр, еще раз обернулся, чтобы убедиться: сменивший его мужик ни на что не отвлекся, действует хоть и не очень быстро (ой всё!), но абсолютно правильно, и рванул на крики.

Сука! Долбаные гонки! Профессионалы, чтобы участвовать в них, тренируются годами. Да и гоняют с такими же профессионалами на профессионально же подготовленных трассах! А тут любители, возомнившие о себе невесть что! Зла на них не хватает. И сами убиться так и норовят, и другим, совсем уж никак и ни в чем не повинным, достается. Как вот той девчушке, которую зацепил улетевший в толпу байк. Всего-то и ничего, краем, а перелом ноги со смещением.

Миха вкатил обезбол, зафиксировал… Для остального нужен был рентген, а тут как раз подоспели врачи со скорой. Девчонку погрузили в машину, Миха уже сделал шажок в сторону, чтобы благополучно улизнуть, но мать девочки вцепилась намертво, не отпускала. Так и получилось, что он оказался сначала в районной больнице, где сначала немного поработал, а после еще и сходил в тот самый душ, в который его проводила грудастая и явно заинтересованная в продолжении знакомства медсестричка…

Но Миха-то тогда думал только об Ильзе, а вот теперь, когда она вроде как сама «шла ему в руки», вдруг заменжевался. Просто потому, что в башку вдруг вползла неприятная мысль: а не будет ли выглядеть его подкат к бывшей пациентке как некое требование сказать еще одно «спасибо» за сделанную ей операцию на селезенке? Только теперь не словами, а, скажем так, делом? Как открытое желание получить плату натурой, сексом?..

Мысль эта, родившаяся где-то на задворках сознания, все крепла и крепла. А потому, когда Ильзу окликнул кто-то из большой развеселой компашки, что разместилась ближе к сцене, откуда уже во всю гремела музыка, и она отправилась к ним расцеловаться-поздороваться, Миха поднялся и ушел к себе в палатку, еще и молнию за собой этак окончательно задернув.

И, наверно, все бы на этом и закончилось. Опять прокрутившись полночи на сыром белье в окружении громких звуков большого байкерского лагеря и рева музыки со стороны сцены, где во всю проистекал концерт, Миха встал бы ни свет ни заря и стартанул в сторону дома. А потом и весь «цыганский табор» Трэфена потянулся бы по родным городам и весям. Следующий день-то был последним фестивальным, и в программке значился подъем в девять утра и в одиннадцать — массовый исход. Но! Как всегда, в рукаве у Господа бога нашего имелся даже не туз, а непобедимый Джокер: выпитое за вечер бесплатное пиво, которое предсказуемо запросилось наружу.

Пришлось натягивать штаны и мотоботы и, спотыкаясь в смутной тьме, освещаемой редкими костерками и прыгающим светом со стороны сцены, шагать по направлению к сдвоенному ряду синеньких переносных сортиров. И ведь действительно словно кто за руку привел в нужное место и в правильное время!

На уже почти совсем затеявшуюся драку Миха поначалу внимание решил не обращать — умный человек в чужие пьяные разборки не полезет никогда. Поэтому он просто свернул в ближайшую кабинку и запер за собой дверь. Расчехлил штаны, отлил, чувствуя полный кайфец от столь простого действа, и вдруг… Знакомый голос с акцентом! Там была Ильза! И, судя по всему, то ли бить, то ли и вовсе насиловать собрались именно ее!

Из кабинки Миха вывалился, на ходу упихивая «добро» в штаны и торопливо застегивая их, и сразу вписался в разборку бодрым:

— А ну! Что, блин, у нас тут за ёпвашумаму?

— Крысу одну больно наглую жизни учим, — сообщил кто-то с придыханием, и Миха, далее не вдаваясь, саданул кулаком в сторону голоса.

По краю сознания скользнула мыслишка, что руки бы поберечь — инструмент же, работать ими. Но делать было нечего, уж понеслась душа в рай.

— Да ты… Что, бля?.. Ах ты сука! Ууу…

Его наверняка бы отколошматили в котлету, поставив крест на всем его геройском заступничестве. И потому, что один против двоих, и потому, что лечить всегда получалось лучше, чем калечить. Но Михе повезло: топавший мимо (как видно, тоже от туалетов) вездесущий, а потому известный всем в байкерской тусовке мужик с кликухой Гринч крикнул удивленно:

— Быстро? Ты? — а потом заорал уже чуть не на весь лагерь: — Наших бьют!

Ну и всё! Секунды не прошло, как Миху от баталии тупо отстранили: и без него хватило желающих объяснить тем парням, что полезли на Ильзу, а потом сцепились с героем дня — с самим Быстро, — всю их неправоту.

— Не покалечьте только, а то возись с ними после! — несколько растерянно попросил Миха, и его даже услышали.

— Да мы по классике: будем бить аккуратно, но сильно. А то — ишь! Совсем рамсы попутали, гондоны штопаные!

Миха осмотрелся. Светловолосая голова Ильзы по-прежнему белела чуть в стороне. Она стояла, привалившись спиной к стволу здоровенной сосны, молчала и выглядела, как стало ясно при ближайшем рассмотрении, откровенно несчастной. Миха ухватил ее за локоть и повел прочь от уже утихавшей драки.

— Что это вообще было?

Ильза в ответ неожиданно рассмеялась и быстро заговорила на своем — Миха ни слова не понял, зато «вкурил» другое:

— Да ты пьяная, что ли? Когда нализаться-то успела?

— Ми-иха… Я не пьяная. Я так, немного. Сначала для храбрости, чтобы с тобой… ну… замутить решиться. А потом из-за того, что ты ушел. Ты зачем ушел? Ну вот скажи, а? Я тебе что, не нравлюсь?

— Вот, блин! И правда — трезвее не бывает! И что теперь с тобой делать с такой расписной?

По уму так надо было бы отвести Ильзу туда, где была ее палатка… Если, конечно, она у нее вообще где-то была. Но, во-первых, на прямой вопрос о месте ночевки Ильза только рассмеялась, а во-вторых, идея оставлять ее одну была дурацкой — а что как опять какие-то мудаки с разборками своими непонятными полезут? Так что Миха все-таки отвел Ильзу к своему парусиновому шалашу, и запихал внутрь, на большой надувной матрас, занимавший все пространство внутри. Она не сопротивлялась, сама полезла туда с удовольствием. Да так быстро (ох!), что Миха только в самый последний момент успел ухватить ее за щиколотку и дернуть назад, чтобы снять обувь.

Ильза замерла и все то время, пока Миха расшнуровывал и стягивал с нее неожиданно смешные цветастые кеды, лежала тихо, иногда громко вздыхая. Но когда Миха сам полез в палатку, чтобы припасть к своей походной подушке, Ильза вдруг подтянулась, извернулась, прижалась, задышала куда-то прямо в Михину голую грудь влажно и горячо…

И трындец! И Миху таки накрыло.

И ведь никакие мысли о том, что Ильза, вполне возможно, не до конца отдает себе отчет в происходящем из-за выпитого, его, обычно такого правильного, не остановили. Слишком велико оказалось давно копившееся желание, слишком сильно бурлил в крови адреналин — следствие недавней драки, слишком ярко взыграло внутри что-то древнее, самцовое, собственническое, когда отвоеванная в схватке с другими претендентами женщина без вариантов, сомнений и прочей цивилизационной шняги считалась своей.

Тело Ильзы под почему-то ставшими неловкими пальцами ощущалось горячим и непривычно сухощавым. Но попка была изумительно хороша, да и небольшие, увенчанные возбужденно заострившимися сосками грудки так удачно ложились в ладонь, что лучше и не придумаешь. Ильза льнула и подставлялась под ласку, а потом сама, первой, полезла Михе в штаны. Сначала попыталась расстегнуть ремень, не преуспела и сунула узкую ладонь под пояс прямо так, и в этой тесноте, в этом движении горячей женской руки прямо там, рядом с мужским естеством, было столько дикого, откровенного секса, что от остроты желания стало трудно дышать.

— Ты пьяна, — из последних сил попытался быть правильным пршептал Миха, и с ярчайшим облегчением услышал в ответ:

— Не настолько, чтобы не понимать, что делаю. Хочу тебя. Как увидела там, на стадионе, так и поняла, что сделаю все, чтобы сегодня ты был моим.

— Я сейчас наверно покажусь тебе полным идиотом, но… не очень все у нас… быстро?

— Очень. И очень нравится, что так. Ну же! Ми-иха-а! Возьми меня! Пожалуйста!

Остатками разума Миха припомнил, что в бумажнике припасен «на всякий случай» презик. Поиски куртки, потом кармана в ней показались вечным адом. Но все же и память не подвела, и даже дрожащие от переизбытка чувств и дурманящего разум возбуждения не подвели. Миха раскатал освобожденный от упаковки презерватив по стояку и с нетерпеливым собственническим рыком подмял Ильзу под себя. Та тут же обхватила его длиннющими ногами за бедра, а руками за шею, втягивая в поцелуй с запахом никотина.

Обычно это отталкивало. Миха вообще был во многом старомоден и считал, что сигареты — занятие, мало того, что вредное, так еще и совсем не женское. А тут вкус курева, который явственно чувствовался в слюне Ильзы, словно приперчил и без того острое блюдо!

Между ног у Ильзы, куда Миха жадно просунул пальцы, было горячо и очень влажно. Она хотела любви с ним, с Михой Быстро, так же сильно, как он сам желал ее! И это было так круто, что не осталось никаких сил терпеть и дальше. Какие там прелюдии, если все так взаимно, ярко и страстно?

Когда Михин член вошел в податливое женское тело, Ильза застонала, всем своим существом отвечая на движения внутри нее, выгнулась подставляя под поцелуи шею и высокую грудь, украшенную заострившимися сосками. И от этого искреннего отклика окончательно сорвало крышу — до звона в ушах и утробного рыка где-то глубоко в глотке.

Миха прикусил один сосок, после вобрал в рот второй, почему-то показавшийся более вкусным, зализал, пососал, наслаждаясь нежностью кожи и даже запахом. Тело Ильзы под руками, кажется, будто бы звенело возбужденно натянутой струной. Она вся сейчас была чем-то вроде прекрасного музыкального инструмента, играя на котором никак нельзя было сфальшивить. Никак нельзя! И Миха двигался то мелко и часто, то длинно и с оттягом, ласкал Ильзу, скользил по ее коже ладонями, при этом полностью забыв о сбитых костяшках, которые еще совсем недавно здорово ныли; покрывал поцелуями лицо, зарывался пальцами в короткие густые волосы, мял в ладонях крепкие маленькие ягодицы и ласково нежил столь же крепкие и маленькие груди, с наслаждением чувствуя, что Ильзе все происходящее нравится также сильно — до дрожи, сладких спазмов и стонущего полуобморочного «Ми-иха-а».

Больше всего на свете не хотелось, чтобы этот чувственный восторг закончился слишком быстро (вот уж да!), и в то же время не было ничего сильнее желания рухнуть в близкий оргазм, забыться, сгорая в его огне, будто какая-нибудь сказочная саламандра или птица-феникс — с восторгом и пониманием, что это не конец, а только начало. И, кажется, эти два прямо противоположных желания боролись в Михе достаточно долго, чтобы Ильза его опередила, глухо выстанывая что-то сквозь зубы на родном для нее языке, жмуря глаза, и вздрагивая. И как только это произошло, Миха отпустил и себя. Задвигался в нарастающем темпе, вздергивая голову вверх так, словно завыть на луну собирался, зарычал тоже совсем по-звериному и излился, содрогаясь от сладкой муки.

Ильза молчала…

И вдруг показалось: это оттого, что что-то пошло не так. Что он, Миха, слишком увлекшись собственными ощущениями, сделал что-то такое, что…

— Что? — спросил он Ильзу, дрожащими пальцами отводя ей косую светлую челку с влажного лба.

— Быстро, — выдохнула она, и Миха мысленно отвесил себе подзатыльник: все-таки поторопился, не удержал себя.

— Прости, я не…

— Не о том. Просто это ты — Быстро, а не то, что у нас… Между нами… Слова потерялись, но я так счастлива сейчас, — Ильза сильнее стиснула Миху ногами, схватила за волосы на затылке, притянула к себе, глядя глаза в глаза, и вдруг завершила с резанувшей по живому печалью: — Повезет же кому-то…

Утром, едва проснувшись и пока не рискуя раскрывать глаза и шевелиться, Миха стал мучительно соображать, как быть дальше.

Он переспал с девушкой, которую знал до этого светлого мига несколько часов… Переспал со своей пусть уже и бывшей, но, как ни крути, пациенткой. Да еще и, судя по скупым рассказам, живущей где-то за сто верст от города, в котором обосновался Миха…

А ведь опыт отношений формата «на расстоянии» в жизни уже имелся, и вспоминать те годы было… тяжело. Потому что вляпался он тогда неожиданно глубоко и наблюдать за тем, как километры убивают чувства, оказалось мучительно.

Миха тогда только-только решил завязать с работой на Скорой. Появилась вакансия хирурга в больнице, о месте в которой мечталось, можно сказать, всю жизнь, и он вцепился за это зубами, руками и, кажется, даже ногами.

И что же? Наконец-то получить этот редкий шанс и теперь увольняться? Закопать мечту, чтобы все начать в другом месте, куда, вполне возможно, еще и докатятся слухи о некоем парне, у которого все слишком быстро в его переменчивой врачебной карьере? Угрохать так много времени и сил, что и вспомнить страшно, и все похерить?

Миха предложил своей тогдашней пассии перебраться к нему — благо и жилплощадь позволяла. Но та все не решалась, тянула, тоже слишком сильно привязанная уже к своей родине и к старикам-родителям.

Миха мотался туда-сюда, тратя заработанное на самолеты и поезда, делал все, что было в его силах, и все равно в конце концов сдался. И потому, что сам устал, и потому, что явственно видел медленное охлаждение и со стороны Лены — так звали ту женщину, о разрыве с которой вспомнилось сейчас.

Старый патологоанатом и бывший Михин начальник по работе в морге Яков Натанович Блюхер, который прожил со своей женой Светой сорок лет, правда, утверждал, что Михина проблема не в величине расстояния.

— И таки даже не в величине вашего, юноша, я извиняюсь, полового хуя. Ой, и уберите мнение с лица, ви же не в Думе, а в морге. Это там чем попало меряться в трэнде, а здесь кругом приличные тихие люди, которых эти глупости таки уже совсем не тревожат! Берите с них пример!

Но Миха брать пример с трупов морге отказался, хоть предложенное его и развеселило изрядно.

— А в чем же тогда проблема? — уже не зная смеяться или продолжить грустить, спросил он тогда.

Яков Натанович вздохнул, выщелкнул из пачки беломорину, заломил её привычно, прикурил и вдруг задумался, глядя на клуб дыма, взвихрившийся над его седой, вечно лохмато-кудрявой головой.

— Я таки вам одну вещь скажу. По секрету. Моя супруга, дай ей бог здоровья, уверена, что, когда мине во младенчестве делали обрезание, то отрезали дальше, чем следовало. Вечно, как я накосячу, поминает: мол, тебе с твоей писькой, которая так и не доросла до гордого звания хуя, вообще бы помалкивать. И таки шо? — Яков Натанович подался вперед и вдруг уставил на Миху чадящую беломорину.

— Шо?

— Ой уже сидите и не спрашивайте вопросы! Потому что я таки и сам вам скажу, хоть и не следовало бы. Дожился ваш покорный слуга, которого и так-то боженька размером обидел, до того, что у него, если что и поднимается, то не хуй, а давление, шоб ему в Дюка с люка. А любовь-то после этого никуда не делась. Понимаете, юноша? Ни-ку-да. Так что не морочьте мине то место, где спина заканчивает свое благородное название! Не в расстоянии, не в хуе и даже не в количестве денег, кто бы что на эту тему ни мечтал, причина. А в силе чувств.

Миха тогда с Яковом Натановичем поспорил, а потом, когда Лена и отношения с ней остались в прошлом, мысленно со всем ему сказанным согласился: да, наверно, им просто не хватило любви. Точно так, как и с Маринкой, в последних Михиных отношениях, из которых он выбрался вот только что. Практически накануне отъезда на Трэфен.

Настроение в последнее время вообще было странным. Хотелось подняться на последний этаж родной больнички, раскинуть руки и кричать, ловя ветер грудью. Хотелось бросить все и наняться судовым врачом, а то так и вовсе простым матросом на какой-нибудь траулер в Находке. Хотелось выкрутить ручку газа до упора и бросить моц на встречку перед тяжелым грузовиком… Ну просто чтобы узнать, какими будут ощущения, когда последует удар, а после наступит боль и тьма… А то столько других кроил и шил, а сам-то все последние взрослые годы осторожничал, берегся, не позволял себе удали, блин, молодецкой.

Но вместо всего этого он просто каждое утро вставал и ехал на работу, с нее домой, а там жрать и спать…

— Скучный ты, Быстров, — сказала Михе во время последнего скандала Маринка, и ушла, хлопнув дверью.

Но Миха просто не знал способа быть каким-то особо «не скучным». Какие тут «нескучности», если ни на что тупо не хватало времени? В студенческие времена после занятий в институте и профильных кружков для особо упертых и увлеченных, которые вели крутые хирурги-практики в главной городской больнице, он впахивал санитаром в морге. Ну просто чтобы не сдохнуть с голоду в чужом огромном городе, куда приехал поступать. Да и потом, когда отучился и начал работать сначала в скорой, а потом в стационаре, тоже все было как-то так, что не до вывертов, которые, наверно, могли бы попасть в Маринкин формат «не скучно»…

Вдруг он вот точно так же не подойдет и Ильзе?.. Будет больно. По ощущениям куда больнее, чем из-за Маринки…

И ведь не обвинишь никого! Жизнь-то не раз доказывала, что с практикующим хирургом, да еще и работающим не в частной клинике, а в огромной городской больнице, где не только у него самого, но вообще у всех все «очень быстро», потому что неотложно, — тот еще «подарок». В будние дни в семь утра уже врачебный обход, а выходные могут закончиться в любой момент и очень быстро — стоит в новостном выпуске увидеть, что где-то что-то в огромном городе рвануло, обрушилось или горит.

Многие Михины приятели по увлечению байками были убеждены, что свою кликуху он получил по фамилии и, конечно, из-за хобби — ну понятная же аналогия: мотоциклы и «Быстро». О том, что когда-то он реально гонял, Миха никому говорить не хотел, а потому никого ни в чем не разубеждал, хотя на самом деле приклеилось прозвище к нему совсем не во времена мотогонок, а как раз тогда, в Скорой.

От нервов, если случай требовал не тянуть и с принятием решения, и с темпами доставки больного в стационар, Миха принимался повторять: «Быстро! Быстро! Быстро! Надо очень быстро!»

— Жакоб, очень быстро? — поинтересовался как-то в ответ новый водитель Скорой, и это неожиданно и по совершенно непонятной причине оказалось так смешно, что ржали всю дорогу до больнички.

Ржал водитель, торопливо смахивая с глаз слезы, чтобы никуда не впендюриться с учетом скорости, на которой летел. Ржал сам Миха и его фельдшер — уже немолодая полная женщина с убийственным сочетанием имени и фамилии Фредерика Пронкина, и, что характерно, ржал вроде как приладившийся помирать пациент. Потом он, найдя Миху, очень его благодарил. Сказал: «Кажись, только из-за этого самого гомерического ржача и выжил».

Случалось талдычить что-то вроде того «Жакоба» и сейчас, в больничной хирургической практике, но уже реже. То ли работа стала поспокойнее, то ли нервы покрепче, то ли опыта прибавилось. А вот кликуха как-то незаметно переползла из рабочих буден в байкерские расслабоны, прижившись еще и на небольшой нашивке, которую Миха торжественно заказал себе после того, как его приняли в первый в его жизни мотоклуб.

Там он, впрочем, не задержался, и теперь на спине его косухи красовалась скупая надпись «No club — free rider», а по центру теперь натуральной мишенью сиял красный медицинский крест, обрамленный двумя краткими, как выстрел, словами: «очень» и «быстро».

Нашивка эта стала прощальным подарком как раз от Маринки, которая, расставаясь с Михой навсегда, сообщила, что прокатил он ее действительно очень быстро — с ветерком. И не на мотоцикле, а в совсем другом смысле, в личном.

Но что было поделать, если Миха точно знал: Маринка никогда не шла первой строчкой в списке его личных приоритетов. Погано так относиться к человеку, который ничего плохого тебе не сделал, но, сука, тут ведь как? Оно либо есть, либо нет.

Вот с Маринкой не было, а с Ильзой… Что же с Ильзой-то, Господи прости?

Ладно! Очень ко времени Маринку вспоминать, когда вот прямо сейчас, через исчезающе малое количество секунд или, если еще спящим попритворяться, минут все равно придется открывать глаза и говорить какие-то слова женщине, с которой он, Миха Быстро, провел, пожалуй, самую яркую в его жизни ночь… Но какие?

Как поступить, чтобы было правильно, а все тот же Яков Натанович, которому Миха рано или поздно покается в содеянном, не назвал его «идиётом» и не поинтересовался, в какой такой несгораемый шкаф хорошо знакомый ему «юноша» спрятал свой стыд и где потерял ум, если он у него вообще когда-то имелся?

Хотелось, чтобы «жили они долго и счастливо», но трусость и жизненный опыт нашептывали другой вариант скорой беседы: «было круто, при случае обязательно повторим».

Что-то маленькое и робкое корчилось внутри от одной только мысли о беседе с Ильзой в этом стрекозлином духе, но Миха — такой большой и сильный — эту шебуршучую мелочь тут же геройски победил: «Да, так будет разумно и дальновидно! Тем более что, может, ей самой я и на дух не сдался! Может, это она для меня вся из себя „реперная“, а я для нее так — перепихнулись и забыли! Не зря же Ильза сказала вчера Михе и про Миху странное, будто бы болезненное: „Повезет же кому-то!“»

Откатав все это по стопятьсотому кругу и окончательно убедившись, что затеваться с «отношеньками» себе дороже, Миха открыл глаза… и обнаружил, что в палатке один. Ильза ушла. Когда? Да хрен его знает когда! Главное, что и следочка не осталось.

Позднее, после того как Миха с независимым видом, изображая полную незаинтересованность, обошел лагерь в поисках своей внезапной любовницы или хотя бы ее верного «Гуся», а затем, ничего не найдя, вернулся, чтобы паковаться, он ни в постели, ни рядом с матрасом, ни возле палатки даже презерватива, им же самим и использованного, и то не нашел. О как!

В голове даже зароились идиотские мысли о том, что Ильза коварно добыла его семя молодецкое, чтобы после в критический момент жизни явиться и предъявить: «Я от тебя беременна, Быстро!» Был же прецедент такого рода недавно. Очень активно его обсуждали в одном из байкерских чатиков, которые Миха изредка почитывал, отдыхая в промежутке между операциями.  

Случилось это как раз накануне выезда на Трэфен, и Миха тогда изрядно поржал над историей, которая приключилась с каким-то парнем во время гонок на Фабрике. Этот бедолага с позывным Гор как раз готовился стартовать, когда к нему подрулила девица и сообщила, что беременна от него. Как выяснилось потом, обманула нарочно, чтобы старт ему сорвать.

В ситуации, конечно, ничего смешного не было, но зато отзывы под сообщением были такими, что Миха сидел в пустой комнате отдыха после довольно сложной операции и в голос ржал: народ в отзывах жег не по-детски.

Каких только советов Гору не надавали по поводу того, где и как надо держать свой член, чтобы так остро не реагировать на подобные предъявы. Каких только прогнозов по поводу предстоящей «страшной мсти» за подобное, не выстроили. Причем все это излагалось так, что традиционные «ябвдул» и «валить и трахать» были самыми лайтовыми версиями.

Напоследок кто-то вбросил, что Фортуна — та самая девица, подставившая Гора, — будет на Трэфене, и все, с ней не знакомые, невероятно возбудились: стало любопытно вживую взглянуть на провокаторшу. Тем более что масла в огонь регулярно подливали те, кто ее вживую как раз-таки видел: «сиськи зачетные», «девица — огонь».

Закончилось все тем, что в чате объявился некий Алекс, Михе не знакомый, но явно хорошо известный другим участникам трёпа, и коротко приказал: «Подберите слюни! Моя девка!»

Миха тогда, помнится, мысленно пожелал парню удачи: с такой-то отчаянной девицей, способной на такие вот шуточки, точно следовало держать ухо востро. А теперь вот сам придумал себе какую-то ересь и даже всерьез о ней размышлял...

— Идиот! Да кому ты сдался с твоим чудо-генофондом? — пробурчал себе под нос Миха, энергически упихивая сложенную палатку в чехол, вдруг оказавшийся слишком маленьким для нее. — Скажи спасибо, что Ильза взяла да и решила все за тебя — не пришлось гундосить ей все то, что ты себе за утро насочинял!

Но говорить это самое долбаное «спасибо» ни самому себе, ни тем более судьбе-индейке никак не хотелось. И что за жизнь-то, а? Да и Ильза… За нее вдруг стало тревожно. Во что она такое ввязалась, что ее вчера ночью хотели побить? Не было похоже, что ситуация стала случайностью. Не тот это был вариант, когда два козла подкатили к девушке, она их послала, а они и разобиделись. Нет! Все выглядело иначе. Да и вспомнился вдруг эпизод, который случился, когда Миха еще только ехал на Трэфен.

Когда он только выбирался из города, моросил небольшой дождь, но Миха поленился останавливаться, чтобы вынуть из кофра и натянуть желтый дождевик, в байкерском обиходе обзываемый «гондоном». И не прогадал: когда он выбрался на «платник», хляби небесные иссякли и стало возможно выкрутить ручку газа посильнее. Задержки возникали только на пунктах оплаты, но Миха предусмотрительно озаботился покупкой транспондера, который позволял проезжать шлагбаумы практически без очереди: немного скинул скорость у считывающих данные камер — и сразу после увидел, как взметнулась вверх запирающая проезд полосатая палка.

И вот как раз именно из-за этих самых терминалов с оплатой судьба и свела Миху с какими-то уродами, которых, кстати сказать, было двое…