Очень длинный год

Будильник на умной колонке надрывался каждые десять минут. За окном — типичная февральская хмарь. Непонятно, то ли ветер пытается выломать иссохшие и растрескавшиеся рамы, то ли это сосед по коммуналке открывает ящики на кухне. Последнее, чего хочется в этот абсолютно дурацкий четверг, — идти на работу.

В таких ситуациях Жанна, студентка, подрабатывающая в нашем офисе девочкой на побегушках, всегда говорит: «Тут даже бог не поможет». И в чём она не права?

С кровати себя пришлось соскребать медленно, потому что любое резкое движение отзывалось уколами боли в висках. Не надо было снова до поздней ночи пересматривать «Секс в большом городе» в надежде проснуться Кэрри. Каждая минута промедления отдавалась в голове обратным отсчётом: цейтнот.

В зеркале над раковиной обнаружилась незнакомка: отёкшая, с остатками вчерашней туши и отпечатком подушки на щеке. Хотелось бы сказать, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но девушка в зеркале уже давно потонула в бытовухе.

Пять минут на душ. Волосы были ещё в состоянии, когда пучок поправит дело, поэтому этап с мытьём головы я пропустила.

Пока вода стекала по плечам, я мысленно составляла список подвигов на день: не опоздать, не расплакаться без причины, не ответить маме резко, если она вдруг решит напомнить о биологических часах. Список короткий, но, как показывает практика, вполне амбициозный.

На кухне коммуналки пахло чужими котлетами и вчерашним табаком. Я на автомате засыпала кофе в гейзерную кофеварку. Осталась от бывшего. Хоть что-то хорошее. Мрачные мысли кружились над головой, мешая увидеть хоть малейшее просветление. Я уже сама себя раздражала.

Печенье отправилось внутрь почти без участия вкусовых рецепторов. Кофе — следом, и жизнь почти заиграла яркими красками.

Колготки, юбка, форменная рубашка — всё надевалось в ускоренном режиме. Колготки, конечно, попытались устроить диверсию и перекрутились где-то на уровне коленей. Я стояла посреди комнаты, балансируя на одной ноге, и думала, что вот он, пик взрослой жизни: запуталась в колготках с утра.

Ключи. Телефон. Проездной. Проверить газ? Хвала всем богам, тут электричество. Выключила душ? Закрыла дверь? Закрыла. Точно закрыла? Я вернулась и дёрнула ручку. Закрыта. Надо попробовать лайфхак из интернета: фотографировать выключенную технику и дверь перед уходом.

Подъезд встретил зелёной краской, облупившейся в стратегически важных местах. Лифт снова не работал, а даже если бы и работал, пешком всё равно быстрее и безопаснее.

Автобус уже подъезжал к остановке. Я прибавила шаг, потом перешла на лёгкий бег, чувствуя, как колготки окончательно определяются со своей позицией, и она явно неверная.

Если бы кто-то спросил меня в этот момент, счастлива ли я, я бы, пожалуй, ответила честно: я функционирую. И утром в феврале это уже достижение.

Автобус фыркнул, двери раскрылись, и я шагнула внутрь, молясь, чтобы день прошёл если не нормально, то хотя бы неплохо.

Внутри пахло мокрыми пуховиками и чьим-то слишком настойчивым парфюмом из тех, что продаются на разлив на островках в ТЦ. Я втиснулась между женщиной с авоськой и мужчиной, который держался за поручень так, будто мы сейчас взлетим. Автобус дёрнулся, и город поплыл за окном серыми пятиэтажками, рекламой микрозаймов и аптекой «24 часа».

Места мне, естественно, не хватило, и пришлось ещё сорок минут балансировать на одной ноге между школьниками, студентами и бабушками, которым всегда куда-то надо с утра пораньше.

В офисе, как всегда, пахло кофемашиной и паникой. Паникой — потому что вчера по внутренней почте разослали приглашение на общее собрание «по важному организационному вопросу». Ничто не пугает офисного работника сильнее, чем эта формулировка.

Я секретарша. Вежливо — офис-менеджер. По сути, человек, который знает, где лежат скрепки, кому звонить, если заело принтер, и почему начальник сегодня в плохом настроении. Иногда мне кажется, что если я исчезну, никто не заметит. А если заметят, то только когда закончится бумага в лотке.

Мой стол стоит в конце тёмного коридора между уставшим фикусом и дверью в туалет. Ещё немного — и начну продавать проход за двадцать рублей, как на автовокзале.

***

Собрание назначили на десять. Начальник стоял у экрана, как хирург перед сложной операцией, только вместо хирургички на нём была толстовка с логотипом компании.

— Компания переживает непростой период, — начал он.

Всегда умиляет это «переживает». Как будто компания — чувствительное существо, которому нужно просто дать время, и она всё осознает, пройдёт терапию и вернётся к нам обновлённой.

— Мы с вами — команда. Даже больше — семья, — продолжил он, чуть понизив голос. — А в семье бывает по-разному. Бывают сложные времена. Бывают периоды, когда нужно затянуть пояса и поддержать друг друга.

Я огляделась. В семье, которую я знаю, хотя бы предупреждают, прежде чем лишить карманных денег.

— Сейчас мы вынуждены оптимизировать штат. Это тяжёлое, но необходимое решение. До конца рабочего дня всем сотрудникам придёт письмо с дальнейшими инструкциями.

Он сделал паузу, как будто давая нам время прочувствовать масштаб происходящего.

— Хочу, чтобы вы понимали: это не про ценность каждого из вас. Вы профессионалы. И как только компания снова начнёт приносить соизмеримую прибыль, мы обязательно свяжемся с теми, кто попадёт под сокращение, и предложим вернуться. Двери для вас останутся открытыми.

Двери. Я почему-то представила офисную дверь с магнитным замком, которая открывается только по пропуску. Интересно, мой пропуск тоже «останется открытым»?

— Мы выкарабкаемся, — добавил он уже почти по-домашнему. — Мы уже проходили через сложные этапы и пройдём этот.

В зале стало тихо. Даже кофемашина, кажется, на секунду замолчала.

Семья переживала непростой период. И кому-то из детей предстояло временно пожить отдельно.

Я вернулась за свой стол и уставилась на экран. Письмо пришло в 15:17. В теме — сухое «Изменения в структуре отдела».

Внутри — благодарность за вклад, сожаление, компенсация в соответствии с расторжением договора по соглашению сторон. Даже не сокращение. Вот уроды, и тут сэкономили.

Я закрыла письмо. Потом открыла. Потом снова закрыла. Проделала это ещё несколько раз, но письмо не пропало, а письмо с сообщением об ошибке так и не появилось.

Телефон завибрировал. «Мама».

Я посмотрела на экран чуть дольше, чем обычно. Иногда кажется, что если не брать трубку секунд десять, разговор может сам рассосаться. Не рассосался.

— Алло, мам.

— Сашенька, ты на работе? — голос у неё был не бодрый, а скорее настороженный, как будто она заранее готовилась к плохим новостям, даже если их не было.

— Угу.

— Ты как? Нормально спала? У тебя голос какой-то… усталый.

Иногда мне кажется, что мама живёт в постоянном режиме тревоги. Мир для неё — тонкий лёд, а я — ребёнок в сандаликах.

— Всё нормально, — сказала я тем самым тоном, которым взрослые дети успокаивают родителей, чтобы не пришлось объяснять слишком много.

— Ты не перерабатываешь? А то сейчас такое время… компании закрываются, людей сокращают. Я вчера читала.

Очень вовремя, мам.

— Да нет, всё стабильно.

Слово «стабильно» повисло в воздухе и тихо рассмеялось.

— Саш, я тут подумала… — она понизила голос, как будто собиралась предложить что-то незаконное. — У нас на фабрике работает один мальчик. Ну, не мальчик, конечно, уже мужчина. Сын моей коллеги, Татьяны Ивановны. Очень хороший. Спокойный. Без вредных привычек. Инженер, между прочим, с квартирой.

Я закрыла глаза.

— Мам…

— Ну а что? Ты всё одна да одна. Я же переживаю. Ты молодая, красивая девочка, а сидишь в этой своей… — она замялась, — коммуналке. Соседи непонятные. А он надёжный. Мама у него золотая. Воспитали правильно.

— Мы могли бы просто познакомиться. Это же ни к чему не обязывает. Вдруг вы друг другу понравитесь? Он, кстати, очень хочет семью. Говорит, устал от пустых отношений.

Я смотрела на монитор с письмом о сокращении и думала, что Вселенная решила действовать мне на нервы комплексно.

— Мам, я не проект по спасению. И не дефицитный товар.

— Я знаю, — быстро сказала она. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты же всё сама, всё сама. А жизнь… она сложная. Нужен кто-то рядом.

В этом «нужен кто-то рядом» было больше страха, чем давления, и я сдалась.

— Давай не сегодня, ладно? У меня правда сложный день.

— Что-то случилось? — мгновенно насторожилась она.

Вот он, момент. Можно сказать. Можно поделиться и позволить кому-то переживать за тебя по-настоящему.

— Нет, просто работа, — сказала я. — Всё нормально.

Она помолчала.

— Саш, если что-то не так, ты скажи. Я же не враг тебе.

Я знаю.

— Хорошо, мам.

— И подумай насчёт Игоря. Он правда хороший. И не пьёт!

— Подумаю, — сказала я.

Мы попрощались. Экран телефона погас.

В письме на мониторе всё ещё было написано, что мы «пришли к взаимному пониманию».

К концу рабочего дня я уже не работала, а просто сидела. Люди вокруг шептались, кто-то плакал в туалете, кто-то громко шутил, потому что иначе никак. Я отвечала на письма автоматически, перекладывала бумаги с места на место и время от времени перечитывала своё «дорогая Александра Андреевна Вебер», как будто это могло внезапно превратиться в «простите, произошла ошибка».

На остановку я пришла позже обычного, уже готовая подмёрзнуть в ожидании автобуса, но он подъехал прямо к моему приходу. Всё расплывалось от навалившейся усталости, и, заходя в автобус, я чуть не врезалась в мужчину перед собой. Села у окна, прислонилась лбом к стеклу и впервые за день позволила себе расслабить плечи. Мужчина, в которого я чуть не врезалась, сидел напротив и рассматривал свои перчатки. Только сейчас я обратила внимание, что они разных цветов: одна бордовая, другая чёрная.

Город за окном размазывался серыми мазками. Дома были одинаковыми, как и мысли в голове. «Что дальше?» — самый бесполезный вопрос на свете. Ответа всё равно нет.

Глаза как-то сами закрылись, а голова тяжело качнулась вперёд, потом назад. Автобус мягко покачивал, будто кто-то большой и неравнодушный решил убаюкать весь салон.

Проснулась я от резкой боли: автобус остановился, и я ударилась лбом о раму.

— Девушка, конечная, — сказал кто-то над ухом.

Я моргнула. В салоне почти никого не осталось, только я и мужчина в разных перчатках. За стеклом кружились плотные влажные хлопья снега. Они липли к окну, расплывались, превращая улицу в мутное пятно. Я различила знакомый силуэт остановки — фонарь, лужу у края тротуара, бетонный павильон. Всё на месте.

Я поднялась, поправила сумку на плече и шагнула к выходу, почти не глядя. Остановка как остановка. Моя.

Двери открылись, и холодный воздух ударил в лицо.

Снег здесь шёл гуще, чем казалось изнутри. Мокрый, тяжёлый, он оседал на ресницах и налипал на пальто. Я прищурилась и огляделась внимательнее.

Фонарь был там же, но от него остался только стеклянный светящийся шар: опора пропала. Павильон остановки, обычно серый, грязный, весь в трещинах и ржавчине, оказался чистым. Я перевела взгляд на панельку напротив и поняла: панельки нет.

Форма дома была похожей — те же этажи, те же балконы, — но фасад гладкий, тёплого оттенка, без привычных серых швов. Окна прозрачные, как будто их только что вымыли, и в них отражались снег и свет этих летающих фонарей.

Аптека «24 часа» тоже пропала. На её месте оказалась небольшая лавка с тёмным деревянным фасадом. Над дверью висела аккуратная табличка; надпись я не смогла разобрать. В глубине за стеклом мерцали огоньки, словно там горели свечи.

Я достала телефон. Связи не было. Плохо, очень плохо. Паника сдавила горло, и я развернулась, чтобы прыгнуть обратно в автобус, но тот уже исчез.

Мужчина в разных перчатках всё ещё стоял неподалёку. Он поднял руку, будто собирался поправить шапку, и над его ладонью появился маленький матовый шарик.

Я застыла с открытым ртом и, уверена, выглядела абсолютно по-идиотски.

Мужчина даже не смотрел на шарик, будто это была самая обыденная вещь на свете. Он повернул ладонь, и свет плавно потянулся за движением, словно привязанный.

Я стояла на остановке с сумкой на плече, в перекрученных колготках и форменной рубашке и вдруг очень ясно поняла: это не мой район.

И, кажется, не мой город.

— Вы идёте?

Я вздрогнула. Перчатки обращались ко мне.

Мужчина стоял чуть поодаль и внимательно на меня смотрел  В свете фонарей и ручного огонька я смогла немного его рассмотреть. Внимательные глаза, в сумраке цвет не разберёшь, аккуратно уложенные тёмные волосы, лицо без возраста, тонкие губы — приятная, в целом, внешность, которая вызывала доверие. Мне хотелось пойти с ним хотя бы потому что коленки в капроновых колготках уже начинали предательски дрожать от холода. 

— Вы идёте?

Он повторил это так, как будто говорил с маленьким ребёнком, которого не хотел напугать, но который его уже порядком раздражал. 

— Иду, — сказала я. — Но я бы предпочла понимать куда.

— В первый день это непростительная роскошь, — ответил он. 

Перчатки развернулся и пошёл по засыпанному снегом тротуару даже не оглянувшись. Шёл он без всякого труда, и я начала подозревать, что домашние тренировки, вдохновение на которые посещало меня не чаще раза в месяц, явно не были эффективными.

Я сделала шаг следом и сразу провалилась по щиколотку в снежную кашу. Огромные влажные комки снега, сыпавшиеся с неба, сразу превращались в месиво и начинали таять. Светящийся шарик, летевший за моим спутником, начинал исчезать в этой снежной мгле.

— Подождите!

Он не замедлился. Я выбивалась из сил, пытаясь хотя бы снова чётко его увидеть.

— Эй! Перчатки!

Я внутренне сжалась, испугалась что за такую фамильярность меня быстренько оставят на улице, и поминай как звали. 

— Мистер! Вы меня слышите? Подождите!

Я кричала в полный голос, совсем потеряв его из вида. 

— Что? — спросил он спокойно, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от меня. Мне становилось всё более и более жутко. 

— Вы… вы вообще видели снег?

— Видел. И, смею вас заверить, вижу всё ещё.

— Это просто великолепно! Тогда не могли бы вы объяснить, какого хрена вы так легко идёте по щиколотку в нём? — тут я посмотрела на его идеально чистые и сухие ботинки. Вопросов становилось только больше.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и всё внутри упало и звонко ударилось об пятки. Перчатки занёс руку как будто для удара, я инстинктивно закрыла лицо руками. 

— Что с вами, Александра? 

— Была уверена, что вы меня ударите,— честно ответила я.

— Какие глупости. Идёмте, у нас не так много времени.

Холод уже пробрался под пальто и начал там обустраиваться, поэтому я не задавая больше вопросов двинулась следом за Перчатками, который опять ушёл вперёд на добрые пятнадцать метров. Я побежала следом и с удивлением обнаружила, что снег больше не мешает. Идти стало легко как по сухому асфальту. 

Я догнала его, и теперь мы шли нога в ногу.

— Как вы это сделали?

— Просто сделал. Вы разберётесь немного позже и совсем скоро тоже так научитесь.

— А если не научусь? — спросила я. — Вы тогда вернёте меня обратно? Или оставите здесь? Или… не знаю… сдадите в местный отдел полиции для потерявшихся?

— Вы слишком торопитесь.

— Я тороплюсь? — я едва не поперхнулась. — Это вы ведёте меня неизвестно куда, в городе, который выглядит как мой, но не мой. Связи нет. Автобуса нет. Аптеки нет. И фонари, простите, висят в воздухе. По-моему, это достаточный повод торопиться.

— Достаточный повод идти, — сказал он.

— Так я и иду. Я, между прочим, молодец. Но мне бы хотелось понимать хотя бы базовое. Где я?

— Вы на улице.

— Остроумно. А если серьёзно?

Он слегка повернул голову, как будто прислушивался не ко мне, а к чему-то дальше по улице. Потом снова посмотрел вперёд.

— Серьёзно будет потом.

— Почему?

— Потому что сейчас вам важнее не понимать, а не замёрзнуть.

— Я могу не замёрзнуть и понимать одновременно, — сказала я.

— Не можете.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он добавил почти мягко:

— Вы слишком устали, Александра.

От того, что он назвал меня по имени, стало неприятно. Как будто меня уже успели записать куда-то без моего согласия.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Вы вообще на что-нибудь отвечаете?

— Да.

— Например?

Он задумался на долю секунды, будто выбирал, что можно выдать, не нарушив никаких своих внутренних правил.

— Мы идём домой.

Я даже сбилась с шага.

— К кому домой?

— К нам.

— К вам? — переспросила я. — Я вас впервые вижу!

— Это не совсем так, — сказал он так спокойно, будто говорил о погоде.

Я остановилась.

— Простите?

Он остановился тоже, но не развернулся полностью, только чуть повернул плечо.

— Вы идёте или будете спорить на ветру?

— Я буду спорить, — сказала я. — Потому что это единственное, что сейчас удерживает меня от паники. Вы сказали «не совсем так». Что это значит?

— Это значит, что вы меня уже видели.

У меня похолодели пальцы, хотя я их не снимала с ремня сумки.

— Где?

— В вашем городе.

— В моём городе?

— Да.

Я попыталась вспомнить. Прокрутила последние дни. Недели. Ничего, кроме обычной серости, не всплывало.

— Я бы запомнила.

— Не обязательно.

— Да обязательно! — я повысила голос. — Если бы за мной ходил мужчина в разных перчатках, я бы точно обратила внимание.

Он, кажется, сдержал улыбку. Очень аккуратно, как будто не хотел поощрять мою истерику.

— Вы обращали. Просто не придавали значения.

— Вы следили за мной?

— Я наблюдал.

— Это хуже.

— Нет. Это честнее.

Я снова пошла, потому что стоять было действительно холодно, а спорить на месте оказалось глупее, чем спорить на ходу.

— Зачем вы наблюдали?

— Потому что вы… — он запнулся, будто хотел сказать слово, которое мне сейчас не подходит, — проявились.

— Проявилась? Как фотография? Как плесень? Как симптомы?

— Как сигнал.

— Я что, ходячий маячок?

— Сегодня — да.

— А вчера?

— Вчера вы ещё старались держать себя в руках.

Я фыркнула.

— Я с утра запуталась в колготках. Это называется «держать себя в руках?

— Это называется «не выпадать».

— А сегодня я, значит, выпала. В прямом смысле.

Он ничего не ответил, и меня это разозлило ещё сильнее.

— Скажите хотя бы, куда именно мы идём. Адрес, район, дом, подъезд… у вас есть подъезды?

— Есть.

— Отлично. Тогда какой?

— Ваше желание контролировать всё вокруг сейчас вам не поможет.

— Это не желание контролировать, это желание не умереть.

Он посмотрел на меня внимательно, и я снова поймала это выражение: не насмешка и не жалость. Скорее… оценка.

— Вы не умрёте.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я рядом.

Эта фраза должна была успокоить, но почему-то сделала только хуже.

— Это звучит как угроза, — сказала я.

— Это звучит как факт.

Мы свернули во двор. Дорожки были ровными, снег — нетронутым, фасады — слишком цельными, будто их никогда не касались время и люди. Свет от фонарей ложился мягко, без резкости, и от этого всё вокруг казалось нереально спокойным.

Я машинально попыталась прочитать таблички на домах, но буквы расплывались, как если бы я смотрела на них сквозь воду. Стоило сосредоточиться — и взгляд соскальзывал. Как будто сами знаки не хотели, чтобы я их запомнила.

— Вы специально делаете так, чтобы я ничего не могла рассмотреть? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Это вы пока не можете.

— То есть это проблема во мне?

— Это этап.

— Ненавижу слово «этап», — пробормотала я.

Он слегка усмехнулся.

— Привыкнете.

Я сжала ремень сумки крепче.

— Я ни к чему не собираюсь привыкать.

— Все так говорят.

— А потом?

— Потом перестают говорить.

Мы свернули во двор, и я замедлилась.

Перед нами стоял дом. Каменный, с закруглённым углом, коваными балконами и высокими окнами, за которыми горел тёплый свет. В одном окне кто-то прошёл мимо, в другом шторы чуть дрогнули. Дом выглядел как из сторых ромкомов про Европу, которые я любила раньше смотреть по кругу на выходных.

До этого всё вокруг выглядело проще, хоть как-то похоже на привычные мне виды района. Условные панельки в спальной части города. Да, гораздо более ухоженные и красивые, но всё ещё панельки.

— Почему он выглядит так? — спросила я. «Так» я очень постарать выделить интонацией, что Перчатки точно понял, что я имею в виду.

— Потому что вы начинаете видеть, — ответил Перчатки.

— Прекрасно. А раньше я что делала? С закрытыми глазами шла? Мы только что прошли мимо рядом обычных домов. 

— Раньше вы опирались на знакомое, простое и понятное. К сожалению, в вашем случае это уродливые дома и тёмные дворы.

Я нахмурилась.

— То есть я сама всё придумала?

— Ну, скорее мозг попытался вас защитить. Так легче пережить резкий переход.

Я снова посмотрела на фасад. Теперь различались мелкие детали — потёртости на камне, тень от кованого узора, тёплый отблеск на стекле.

— И теперь я буду видеть всё таким красивым? 

Такая перспектива мне понравилась, и я почти забыла, что застряла с незнакомым мужиков посреди нигде. Так ещё и замёрзла до чёртиков.

— Постепенно. Вы будете меньше цепляться за привычные формы, а ваш разум станет готов в реальности.

— Но это не реальность. Реальность там, где мой дом с зелёным подъездом, мама, сокращение на работе…

При упоминании мамы я совсем загрустила. Как она там? Я не позвонила ей, что доехала с работы, и она наверняка с ума сходит от того, что я не отвечаю на звонки.

Перчатки остановился у двери и посмотрел на меня так, будто решал, насколько глубоко сейчас стоит заходить.

— Реальность — это не адрес, — сказал он спокойно. — И не цвет подъезда.

— Очень философски, — буркнула я. — Только у меня там вещи. И работа. И… люди.

— Люди никуда не делись.

— Я делась.

Он не стал спорить. Просто кивнул, как будто я сама произнесла нужную мысль.

— Мы вернёмся к этому разговору позже, — сказал он. — Сейчас вам важнее понять другое.

— Что именно?

— Что вы уже не там.

Я вздохнула. Это я и без него понимала.

— Вы говорите так, будто это нормально, — сказала я. — Словно каждый вечер кто-то «выпадает», а вы подбираете.

— Не каждый вечер, — ответил он. — Но достаточно регулярно.

— И что, вы спасатель? Социальная служба по работе с… — я запнулась, — с теми, кого «вынесло»?

— Что-то вроде.

— И все они потом живут здесь?

— Нет. Здесь почти никто не живёт постоянно.

— Тогда что это? База? Центр адаптации? Клуб по интересам?

Он едва заметно улыбнулся.

— Моё рабочее место. По совместительсву мой дом. Я им владею, достался по наследству.

— И мой тоже? — спросила я с вызовом.

— Если вы решите остаться.

Я уставилась на него.

— А если не решу?

— Тогда вам придётся разбираться со всем самой.

Он сказал это вроде спокойно, но я услышала ледяные нотки и решила больше пока не углубляться. Остатки здравого смысла во мне просто хотели попасть в тепло.

Перчатки наконец заметил, что ещё чуть-чуть, и я отдам богу душу прямо у него на пороге.

— Вы замёрзли.

— Невероятная наблюдательность, — огрызнулась я. — Я в капроне. В снегу. В непонятном измерении с незнакомым мужиком!

И сразу же прикусила язык. Грубость явно не улучшит моего положения.

Он не стал отвечать на последнюю часть, просто загадочно поводил вокруг меня руками складывая пальцы разныи способами.

Ветер не ослаб, но сдвинулся куда-то с сторону. Снег больше не бил в лицо. 

— Это всё, конечно, очень здорово, но какого чёрта вы не сделали так раньше? — я оглянулась.

— Вы не просили, но вот мы уже у входа, а дом не любит, когда мы запускаем сквозняк, — спокойно сказал он.

— У него характер?

Я опешила. Мало того, что я, видимо, собираюсь зайти домой к незнакомцу, так у него ещё и дом с характером.

— У любого места есть характер.

— Замечательно. Значит, я сейчас мёрзну в гостях у капризного дома.

— Почти в гостях.

Перчатки положил ладонь на дверь и легко открыл дверь.

Тёплый воздух окутал меня, и я без лишних возражений шагнула внутрь.

Холл оказался высоким, с каменным полом и коваными перилами лестницы, уходящей вверх полукругом. Светильники, похожие на парящие фонари на улице, давали мягкий свет. Пахло деревом и какими-то травами.

Перчатки закрыл дверь, ветер остался снаружи. Я продолжала кутаться в пальто и рассматривать всё вокруг. 

— Значит, это ваше «рабочее место», — сказала я.

— Да.

— И вы приводите сюда тех, кого «вынесло»?

— Если успеваю.

— А если не успеваете? Что тогда?

Он посмотрел на меня.

— Давайте не будем об этом.

Мне не понравился этот ответ.

Я хотела продолжить, но одна из дверей сбоку тихо открылась.

В холл вышел мужчина, который выглядел так, будто только что сошёл с гравюры позапрошлого века. Высокий, сухой, с идеально прямой спиной. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад. На переносице — тонкое пенсне на цепочке. Тёмный жилет, белоснежная рубашка, манжеты застёгнуты на серебряные запонки.

Он остановился в нескольких шагах от нас.

— Добрый вечер, господин Вальд, — произнёс он спокойно, без удивления. — Вы задержались.

Я резко повернулась к Перчаткам.

— Господин кто?

Перчатки не удостоил меня взглядом.

— Возникли обстоятельства, Розенфельд.

Дворецкий слегка склонил голову.

— Разумеется. Чай уже готов.

Он перевёл взгляд на меня. Внимательный, но без тени любопытства.

— Полагаю, гостья нуждается в тепле.

— Полагаю, да, — ответил Перчатки, то есть господин Вальд.

— Гостья? — переспросила я.

— Временный статус, — спокойно уточнил Перчатки.

Я окончательно перестала понимать, кто из них опаснее — человек в разных перчатках или седой мужчина с пенсне, который говорил так, будто всё происходит строго по расписанию.

— Ваше пальто, — сказал Розенфельд.

Он аккуратно помог мне освободиться от намокшей и порядкой воняющей мокрой шерстью одежды.

— Благодарю, — произнёс он.

— Пожалуйста, — автоматически ответила я.

— Гостья уведомлена? — спросил дворецкий у Перчаток.

— Частично.

— Этого достаточно, — сказал Розенфельд и отступил в сторону. — Малая гостиная подготовлена.

— Подготовлена к чему? — не удержалась я.

— К разговору. И к чаю, естественно, — ответил он.

Господин Вальд жестом указал вперёд.

— Идёмте.

Я двинулась за ним, чувствуя, как напряжение во мне трансфомируется во всё новые формы, смешиваясь с усталостью — моральной и физической. Я чувствую себя так, как будто вот-вот упаду в обморок. но стараюсь держать себя в руках.

— Значит, Вальд? — тихо спросила я, когда мы шли по коридору.

— Это моё фамильное имя, — ответил он.

— Фамилия.

— Нет, фамильное имя.

Я фыркнула. То, что он ещё и сноб, меня совсем не удивило.

— Прекрасно. Значит, вы не спасатель и не социальная служба. Кто вы тогда?

— Проводник и наставник.

— И куда же вы меня проводите и наставите?

Он не замедлил шаг.

— Пока что в малую гостиную.

Мы подошли к двери в глубине коридора.

— Здесь вы согреетесь, — сказал он. — И зададите свои вопросы.

— И вы ответите?

— На один.

— На какой?

Он посмотрел на меня.

— Тот, который зададите правильно.

Вальд открыл дверь, и я прошла в уютную гостиную с окнами в пол и мягкими креслами у камина. Между двух кресел стоял симпатичный кованый стол, а на нём чай и какие-то маленькие бутерброды. Как только они попали в поле зрения, у меня заурчал живот. Я поняла, что не ела с самого утра. А оно по моим ощущениям было примерно полтора года назад.

Голова закружилась, в глазах начало темнеть, и я поняла, что больше устоять на ногах шансов у меня нет.

— Ловите, — пролепетала я Вальду и, наконец, отключилась.

Темнота оказалась приятной.