Один из трёх?

– Что ты делаешь?! – возмутился Кир, поражённый увиденной картиной под названием «Расчеловечивание».

Да. Это был тот самый мужчина с менее симпатичным лицом, но с более симпатичной речью, который грубо схватил Влада за руку и оттащил назад, когда тот, со словами «Воскресни!», начал пинать уже мёртвое тело. В других обстоятельствах, быть может, Кир бы и не вмешивался, будь он точно уверен в том, что перед ним на полу лежит Модельер...

Ещё минут тридцать назад, прозвучавший грохот парадной двери не был чем-то напускным. Не являлся наглым заявлением: «Дрожите! Настал ваш час!» Толкая её, Кир просто не рассчитал силу. До того постучав (кнопки звонка он не заметил) и не дождавшись ни тёплого, ни холодного приёма, решил воспользоваться случаем – незапертой дверью. Ступал он робко. Каждый его жест сквозил извинением и неуверенностью. Будто он был не следователем вовсе, а каким-то вором. Нет, он со всей страстью ждал дня, когда Модельер будет найден. День этот настал, но многое логически не складывалось в его голове.

Всё казалось слишком простым, после стольких поисков и бессонных ночей. Как записка, непонятно зачем, и с какой целью оставленная подозреваемым в книге сказок, могла служить неопровержимым доказательством? Также Кир отказывался принимать факт того, что Модельер не избавился от телефона своей последней жертвы, а потащил его зачем-то с собой. «Тут какая-то ошибка», – думал он. Не дураком же был Модельер. Зачем так сильно подставляться? Каков смысл в самоуничтожении?

Кир поделился своими мыслями с руководителем следственного управления, но Феликс Дега даже не стал его слушать. Увидев фамилию Мольте, он вдруг подвергся бурному экстазу. Реакция его была Киру неясной. Эту странность в поведении Феликса он ещё заметил после допроса Валентина Мольте, когда пришёл к своему боссу с отчётом. Валентин оказался чист, а руководитель управления – расстроен. Дега начал обвинять следователя в чрезмерной доверчивости. На тот момент юридический термин «алиби» для Феликса представал в виде поганой змеи, которую он хотел бы завязать в узел и зашвырнуть куда подальше от семьи Мольте. Киру казалось, что Феликсу не нужны были никакие улики. Хватило бы приведённого с улицы первого попавшегося человека, который бы заявил без всяких доказательств: "Модельер=Мольте". Всё. Этого было бы вполне достаточно.

Получив приказ «Обыскать и задержать немедленно!», Кир даже переспросил, уверен ли руководитель в своём решении, на что последний сильно оскорбился, и вдобавок заорал, потребовав направить к особняку четыре машины. Непременно с включённой сиреной. Спецназ он отчего-то привлекать не стал. Странно. Перенервничал. Забыл, наверное.

В душе Кир ликовал, когда узнал, что к Мольте смогут направиться только три машины вместо четырёх (так как часть ребят были вынуждены отправиться на другое задание). Скрипя сердцем, он попросил включить светосигнальные балки только под конец пути, так как знал: не приведи он в исполнение приказ Феликса – сразу настучат. Оказавшись перед громоздкими воротами, Кир заранее представлял, как нелепо будет выглядеть следственная группа, ввалившись в особняк к столь уважаемым людям; обыщут каждый угол, в котором не найдут ничего путного, извинятся и, развернувшись, уедут во мрак к беснующемуся Дега.

Завидев Викторию, вышедшую к ним в холл, Кир уже изначально имел желание провалиться сквозь дорогой материал, коим был выложен пол. Сказать, мол, простите, но это не мы такие недоразвитые, это нам просто приказали таковыми быть. Однако воинственный вид и тон девушки привели его в чувство. Об извинениях было тут же забыто. Если к тебе в гости приходит сосед и сразу же, без объяснений, начинает размахивать битой, ты выливаешь чай в раковину, прячешь торт в холодильник и достаёшь тесак.

– Что вы хотели?! По какому праву вы врываетесь в наш дом, да и ещё в такое время?! – спросила Виктория. В ту минуту в ней проснулся Артур. Тот Артур. Привычный. Агрессивный, но не впадающий в истерику.

Виктор так и не спустился. Это было явным подтверждением одного – что-то случилось. Любой ценой и всеми возможными способами Виктории нужно было тянуть время.

Она окинула взглядом собравшуюся компанию. Трое полицейских в форме и с автоматами, четверо оперуполномоченных, эксперт-криминалист (Ну хоть одна женщина!), двое подготовленных понятых из числа стажёров, проходящих практику в ведомстве. Был ещё один человек. Прямо перед ней стоял весьма интересный субъект лет на восемь-десять старше её. Худощавый. Светловолосый и зеленоглазый. С лицом несимпатичным, но запоминающимся. Одет он был своеобразно, и в этой своеобразности существовал невероятно гармонично: серые брюки, белая футболка, поверх которой сидела терракотового цвета трикотажная жилетка без пуговиц. Виктория не знала, что Кир одевался так в любое время года, невзирая на дождь, снег или жару. На съёмной однокомнатной квартире в его шкафу нельзя было найти ни одной куртки. Зато на полках лежало ещё штук двадцать подобных жилеток всевозможных оттенков. Девушку передёрнуло. На улице температура не превышала пяти градусов, но Кир, судя по всему, холода не ощущал.

– Следователь Кир Пастэль, – показал он своё удостоверение, смотря Виктории прямо в глаза. Он никогда не избегал взгляда собеседника. Трудно было найти человека, способного переиграть его в гляделки.

Помимо воли Виктория отметила одну вещь. Следователь обладал естественной, природной, невымученной речевой деликатностью, если таковое понятие вообще имеется. Стоило ему открыть рот, как вся несимпатичность лица растворилась под пудрой обаяния. Голос его был уверенный, но мягкий, а манера речи – доверительно-вкрадчивая. Кир успел всего лишь представиться, но Виктория поймала себя на мысли, противоречившей здравому рассудку. Ей не хотелось, чтобы он замолкал: следователь бы говорил, говорил, говорил, неважно о чём говорил, а она бы просто его слушала.

– Ознакомьтесь с постановлением, – Кир вытянул вперёд руку с зажатым в пальцах листом формата А4. Пока его голос продолжал литься, Виктория безуспешно пыталась вникнуть в смысл напечатанного. – Мы имеем все основания  подозревать, что в стенах этого дома могут находиться важные для следствия по делу Модельера предметы. Что-то более конкретное мы сможем предъявить только после обыска, – лениво объяснял он, убирая постановление. – Ребята, приступаем. Один – у парадной двери, другой – возле чёрного хода. Двое – на первый этаж, двое – на второй, двое, один из которых я – на третий. Следим, чтобы никто из проживающих в особняке телефонами не пользовался. В случае непослушания, забираем. Всем всё понятно?

– Нет! Мне ничего не понятно! – взбунтовалась Виктория, когда раздался топот шагов послушно разбредающихся людей – равнодушных к семье Мольте и желающих поскорее расквитаться с делом. – Август! – окликнула она дворецкого. – Не спускайте с них глаз. Попросите ещё кого-нибудь Вам помочь... Эй! Стойте! Как Вас там?!.. Повторяю, мне ничего...

– А Вам пока и не нужно ничего понимать, – ответил Кир, пройдя мимо Виктории, будто она была мешающим столбом на его пути, но девушка «прицепилась» к следователю подобно соцветиям репейника. – Придёт время, и мы с Вами обязательно побеседуем. Сейчас же настоятельно рекомендую не мешать следствию, а наоборот – содействовать ему.

– Почему не представились все сотрудники? Так можно?

– Ещё и не так можно, поверьте. Но если хотите, можете перезнакомиться с каждым лично.

– Все эти люди… Разве они могут свободно передвигаться из комнаты в комнату без Вашего наблюдения и надзора хозяев имущества?

– Они-то могут, но это не поощряется. Внесёте замечания, когда я буду составлять протокол. Попросите понятых, а, впрочем, я сам. Уважаемые понятые! – крикнул Кир вдогонку. – Смотрите, чтобы мои там ничего лишнего не подкинули. Виктория Мольте сильно переживает по этому поводу.

– Издеваетесь?!

– Я работаю. Если мы всей дружной толпой будем переходить из комнаты в комнату, то закончим обыск к январю следующего года.

– Как всё для вас просто, оказывается! Конечно. Не Ваш же дом обыскивают...

– Верно. Не мой.

– Разве не требуется ордер на обыск?! – бушевавшая в Виктории злость постепенно трансформировалась в отчаяние.

– Где Вы таких страшных слов нахватались? Наверное, Вы имеете в виду судебное постановление? Требуется. Очень даже. И оно будет. Немного позднее. А в неотложных случаях достаточно только постановления следователя. Я Вас с ним уже ознакомил, если помните.

– А сейчас именно неотложный случай.

– Естественно.

– Мы имеем право вызвать адвоката!

– Вы-то имеете, только мы не собираемся его ждать до утра, извините. Где находится комната Артура Мольте? – вопрос был задан, когда оба уже поднимались по лестнице, ведущей на третий этаж.

Виктория обрадовалась. Они пришли не за Валентином! Тогда зачем им нужна комната Артура, раз речь шла о деле Модельера? Виктория решительно ничего не понимала. Не мог же следователь заведомо знать, что Валентин находится рядом со старшим братом?

– Я… не знаю, – выпалила Виктория.

От настолько явной и наглой лжи Кир даже остановился.

– Не знаете своего брата – Артура Мольте, или же планировку дома, в котором живёте? – спросил он, пытливо подняв брови. – У Вас есть варианты ответа?

– Вы... что-то спросили?

– Понятно, – ответил он, двинувшись дальше, после того как потерял всякую надежду на просвет адекватности в сознании девушки.

Когда они добрались  до  третьего этажа, Виктория встала напротив  следователя, преграждая ему  путь:

– Вам туда нельзя.

Киру и самому не хотелось «туда» идти. Ему мечталось как можно скорее развернуться и уйти. Но для того, чтобы развернуться и уйти, для начала нужно было, всё-таки, прийти, осмотреть особняк и ничего не найти, а ему в этом препятствовали.

– Смею Вас огорчить, но мне везде можно.

– У нас не убрано! – сказала Виктория первое, что взбрело в голову, избегая взгляда следователя, который со всей серьёзностью выслушивал всю гонимую ею пургу. – Мы не ждали гостей.

– Ничего страшного. Нас никто не ждёт.

– Пыль. Она повсюду. Разлетается. Летит… Понимаете?

– Вы не переживайте так. Мы не санэпидемстанция. И большое спасибо за то, что не стёрли отпечатки пальцев. Мы очень ценим подобные жесты. Я могу прой…

Не успел Кир закончить мысль, как Виктория рухнула на пол прямо перед ним. И надо отдать должное, актёрского таланта в ней было не больше, чем в автомобильном двигателе.

– Кир! – позвал следователя мужчина в штатском, находившийся на втором этаже. – Мы нашли Стеллу Мольте, но она пребывает в какой-то другой реальности. Владу удалось разговорить обслуживающий персонал. Артур должен быть сейчас в своей спальне на третьем этаже. Четвёртая дверь слева.

– Отлично. Направь туда нашего любимого эксперта, понятых и ещё пару-тройку ребят. Подожди. Не всё сказал... Тут человеку плохо. Уберите тогда куда-нибудь её, – указал Кир на Викторию, переступая через неё.

– Не надо меня куда-нибудь!.. Я сама, – тут же восстала младшая из Мольте.

Кир находился в нескольких шагах от роковой двери, когда она схватила его за плечо.

– Ну, что ещ... – обернулся он, на мгновение утратив способность дышать.

Следователь Кир  Пастэль совершенно не ожидал того, что Виктория Мольте поцелует его.

Поначалу Кир завис, как системный блок, который он приобрёл в далёких двухтысячных. В те времена он пинал его ногой, осыпая проклятиями, после чего махина, издавая звуки аналогичные заводящемуся трактору, начинала кое-как работать. (Поначалу равнялось двум секундам.)

Потом Кир всё осознал, но перечить судьбе не стал. (Ещё две секунды.) Исключительно потому, что ему не хотелось ранить чувства Виктории Мольте. Это он сам для себя так решил.

Решения подобного толка ему очень помогали по жизни. Однажды Кир скинул с невысокого моста мужчину, утопившего свою жену, потому что тому якобы жарко было (зимой, в -35°C); сорвал пару-тройку ногтевых пластин с пальцев руки, допрашивая мерзавца, похищавшего детей, потому что у бедняги «ногти вросли, и он сильно тяготился этим недугом»; поломал в четырёх местах ногу насильнику, потому что «она уже была поломана», а он из добрых побуждений хотел её вправить обратно. То есть Кир, совершая тот или иной поступок, прежде всего руководствовался чувствами других.

После, когда Виктория отстранилась, Кир расстроился. (После – очень много секунд.) Причину сожаления он сам себе объяснить пока не смог. Не смог объяснить так, как бы ему хотелось. «Нет времени. Но потом обязательно для меня всё прояснится», – размышлял он, уже заранее зная, что «потом обязательно» равносильно понятию «никогда».

– Что это было? – спросил Кир, в кои-то веки не смотря собеседнику в глаза.

Он даже лица не смел поднять, так как оно горело. Далеко не всякому было под силу вогнать в краску Кира. А ещё ему на ум пришла мысль, которую он успел вычитать в интернете на одном из глупых форумов, пока они направлялись к особняку Мольте: «У человека расширяются зрачки в двух случаях. Если он принимает запрещённые вещества, и, если напротив него находится предмет, вызывающий симпатию». Ни к одному из случаев следователь не хотел иметь никакого отношения.

Викторию вопрос Кира поставил в тупик. С одной стороны, она действовала во имя спасения семьи, с другой… А что с другой? Подумаешь, харизма! Подумаешь, сердце колотится. Подумаешь, голос дрожит и руки трясутся. Всё из-за семьи! Да. Видимо, Кир через поцелуй передал ничего не подозревающей Виктории частичку своего жертвенного-всё-ради-других вируса.

– Вы просили оказывать следствию содействие, – невнятно пробормотала девушка.

– У нас с Вами, по всей видимости, разные понятия о содействии, – ответил Кир, зачем-то возвращаясь к лестнице. Вспомнив, что ему нужно в совершенно другую сторону, следователь, немного подумав, принял решение вернуться обратно.

– Это будет занесено в протокол?

– Первым пунктом, – ответил Кир, для вида роясь в карманах брюк, словно там было спрятано пособие «Как не выглядеть идиотом». – Напишем: «Следователь Кир Пастэль подвергся нападению». Я вот, что думаю... – сменил он плавно и без пауз тему в попытке убить остатки неловкости. Кир очень обрадовался. Он мог здраво мыслить после ужасающего своей приятностью эпизода. – Почему Вас не удивили мои слова, когда я сказал, почему мы пришли?

Про себя Виктория поблагодарила Кира за благоразумие. Она пока не допускала мысли, касающейся следователя и его наглых припоминаний, воспоминаний и напоминаний о том, как Виктория Мольте однажды не смогла контролировать свои пламенные чувства к нему. А всё то уже было прописано в её будущем.

– Удивили!

– Нет. Вы были больше обеспокоены процессом следствия, а не его причиной. Будто наличие Модельера в особняке Мольте является чем-то само собой разумеющимся.

Виктория ответа не дала. Причина крылась не только в послышавшемся шуме (следственно-оперативная группа практически в полном составе приближалась к ним), но и в дефиците правды, которой, к слову сказать, было предостаточно, но разбрасываться ею было равно, как кидаться самому в себя дротиками с ядом. Иногда стоит прибегать к умышленному дефициту чувств и вещей неосязаемых, чтобы потом вообще иметь способность бегать.

– Почему вы здесь стоите? – спросил Влад.

Как и говорилось ранее, лицом он был очень даже симпатичен. Жила в нём какая-то детскость. Непосредственность. Бог, создавая оперуполномоченного, потратил все силы на милоту лицевых черт, знатно сэкономив на росте. На культуре речи (в особо напряжённые минуты) Бог не экономил. Он её просто решил не приобретать для Влада.

– Виктория Мольте оказывала содействие следствию, – нарочито громко произнёс Кир, так как Виктория незаметно удалилась, а затем отвернулась, делая вид, что следователя не слышит. – А сейчас заходим. Не врываемся, а заходим. Просто заходим и стоим, пока я не дам команды. Заходим и молчим. Да, Влад? Молчим и заходим...

– А что сразу «Влад»? – спросил с горячностью, присущей молодым людям, оперуполномоченный. – Мы же с тобой не думаем, что за этой дверью…

– Влад, заткнись, – вовремя оборвал своего друга следователь.

– Но я предупреждаю, что если он там…

– Тише. Посмотри, как ведут себя наши коллеги, и веди себя так же.

– Нашим коллегам совершенно…

– Влад! – повысил голос следователь, наконец урезонив бунтовщика.

Когда они спокойно и без стука зашли в спальню Артура, их поразила неестественная идиллия и тишина. Посреди комнаты стояли Артур и Виктор Мольте, будто они были солдатами на параде, разве что только руки у них лежали не по швам. Казалось, они вот так стояли и молчали уже несколько лет подряд, ничего более не делая, кроме того, как ожидали приход Кира. Напряжённые, они являлись живой иллюстрацией к фразе: «Мы кое-что провернули, но делаем вид, что это не так».

«Почему вы так себя ведёте? – негодовал про себя Кир. – Неужели я ошибаюсь, а Феликс – нет?»

Кира убивало не соперничество. Не желание оказаться правым без истины, обычно зарождающееся в каждом из поспоривших. Следователь обладал обострённым чувством справедливости. Теоретически он был готов согласиться с Феликсом. Но только в том случае, если его начальник действительно окажется по итогу прав. Однако внутреннее чутьё, интуиция, говорили Киру, что Модельер в данный момент не находится в этой комнате, однако поведение братьев его сбивало.

Виктория искала взглядом Валентина. Она немного приободрилась, когда не увидела младшего из братьев. Её легкомысленные, необдуманные поступки не оказались напрасны.

– Здравствуйте, что-то случилось? – приветливо заговорил Виктор.

«Ожил» он ни с того ни с сего. Внезапно.  Как механическая игрушка, которая валяется и не разговаривает до тех пор, пока к ней не прикоснётся рука человека.

– У нас – нет. У вас – пока неизвестно, – ответил следователь, продвигаясь вглубь спальни. Более никто из группы, выполняя рекомендации следователя, не двигался. Кир словно боялся спугнуть двух редких птиц, сидевших на ветке. – Следователь Кир Пастэль, – со скучающим видом показал следователь удостоверение, как и все следователи. Без гордости и радости. Будто то и не удостоверение было вовсе, а кусок не пойми чего, который он однажды случайно подобрал на улице. – Просим прощения, но мы вынуждены задать несколько вопросов, – следователь прохаживался нарочно без интереса, при этом взглядом незаметно сканируя каждый миллиметр пространства. – У Вас такой беспорядок…

– Я Вас предупреждала, – вклинилась Виктория, но, встретившись взглядом с Киром, решила, что лучше пока вообще рта не раскрывать.

– А что, собственно говоря, происходит? – поинтересовался Виктор без упрёка, а очень даже вежливо. Артур же не знал куда себя деть. Он зорко, с замиранием сердца следил за траекторией движения следователя, каждый шаг которого отчётливо отзывался в его ушах, будто к подошвам обуви Кира были подсоединены микрофоны.

– Очень интересные вещи происходят, – задумчиво ответил Кир. Увидев на полу бледную размазанную полосу крови, находившуюся между кроватью и дверью, ведущей на балкон, он виду не подал, хотя сделал в голове пометку следующего содержания: «Найти ненавязчивый предлог заглянуть под кровать». – Артур, Вы дарили Роксане Нор собрание сказок?

– Да... То есть нет, – ещё больше разволновался опрашиваемый.

– Просто отвечайте, как есть. Честно. Не пытайтесь врать. Вы можете ещё более запутать и без того запутанную ситуацию и навлечь на себя ненужные подозрения.

«Мне кажется, или ты подыгрываешь ему?» – был раздражён Влад игрой следователя, показавшейся ему нечестной.

– К чему все эти вопросы?!

– Успокойтесь и просто отвечайте. Вы дарили Роксане Нор собрание сказок?

– Нет. Я имел в виду… Меня мой брат Валентин просил их передать, но не говорить, что это подарок от него.

– Зачем? – Кир бросил взгляд на валяющиеся на полу короткие нити, а после его заинтересовала отсутствующая на одном из окон штора.

– Зачем?.. А вы разве не задавали этот вопрос Валентину сегодня?

– Боитесь неодинаково соврать? – не выдержал Влад. Он уже переставал быть приверженцем теории Пастэля, заключающейся в невиновности Артура Мольте.

– Повторю. Я не собираюсь ставить вам ловушки, – продолжил Кир, будто Влад ничего и не говорил. Мысленно он сосредоточился на запястьях Артура. Насколько он помнил, последний с самого начала прятал кисти рук в карманах джинсов. – А ещё буду предельно с вами честен. И от вас прошу того же. Нет. Не было надобности задавать этот вопрос Валентину, потому как мой коллега, пребывая у семьи Нор, только сегодня узнал о подаренных книгах, а это было уже после дачи показаний Вашим братом. Значит, я не успел задать ему этот вопрос. К слову, где он?

Виктор посмотрел на Викторию, Виктория – на Артура, а Артур на Виктора. Каждый невидимым образом пасовал волейбольный мяч, не решаясь взять на себя ответственность перебросить его через сетку на поле противника.

– Его нет дома. Он прогуливается. Наверное, – сказала Виктория так, будто произносила самую истинную истину из всех истин. – Он так и не вернулся от Вас.

– «Наверное»?

– Мы не смогли до него дозвониться. Возможно, телефон разрядился, – нашлась Виктория, не зная, что уже потерялась.

Кир поднял голову к потолку, словно просил у кого-то невидимого благоразумия для интересной, но странной семейки.

– Валентин Мольте не возвращался домой. У Валентина Мольте выключен телефон. Тогда откуда Вы знаете, что я допрашивал Валентина Мольте? Почему, простите, Вы так тупите?!! – задал вопрос Кир с искренней обидой. Мольте даже почувствовали вину, словно их обругал препод, громко постучав линейкой по столу. – Хорошо. Как видите, я пытаюсь разговаривать с вами по-человечески, пока без всякого фиксирования. Артур, временно опустим вопросы, касающиеся ваших с Роксаной отношений, и того самого дня, когда Вы... Мне интересно одно. Зачем было в седьмом томе сказок оставлять записку?

Ситуация становилась накалённее. Следственно-оперативная группа морально давила. Угнетала. Напоминала  мрачную тучу, нависшую над бескрайним пшеничным полем.

– Кккакую записку? – всполошился Артур. – Виктор, чего они от нас хотят? Я ничего не оставлял. Зачем мне было оставлять? Это какая-то ошибка...

Виктор беспомощно пожал плечами. Он даже не мог насобирать  нужных для ответа слов.

– Новый виток трагедии, – прошептал себе под нос Влад. Кто-то поддержал его, усмехнувшись.

– Дай планшет, – устало обратился Кир к одному из оперуполномоченных. Взяв девайс в руки, следователь подошёл к Артуру, а затем показал фото, на котором была изображена  миниатюрная праздничная открытка с вклеенным в неё листочком бумаги.

– Эту записку. Разве не Вы её вложили?

– Нет. Не я! – ответил Артур, пробежавшись по строчкам послания «Дарю последний в твоей жизни подарок. Ты умрёшь от восторга. Артур Мольте» – Да это точно не я! И текст. Такой глупый и явный! Пошлый! Какой дурак его мог сочинить?

– Извините, но Вы в своём уме?! – вступился Виктор за брата. – Это клевета. А за неё даже статья имеется, учтите!

– Не я. Бред какой-то, – утверждал Артур, пребывая в изумлении.

– Тогда откуда она взялась в одной из книг, которые Вы подарили?.. Передали, перевезли, транспортировали или что там?!

– Она... – Артур вспомнил, как седьмой том «Волшебных сказок» приносил Валентин в понедельник. В понедельник же это было? Как демонстративно брат швырнул книгу на его стол в библиотеке. Как позднее забрал её. «Если ты такой выискался благородный молчун, то про тебя я всё обязательно расскажу! Всё!» – вспыхнули в голове слова Артура, произносимые им же в гневе. Можно было скинуть подозрения на Валентина. Можно, но… – Эту книгу Ва…

«Валентину и так от меня досталось, – принял решение Артур. – Он, всё-таки, мой брат».

– Что? – спросил следователь, пребывая в нетерпении.

– Я… Я не знаю, откуда эта записка, – сказал Артур.

Кир остановился. На этот раз он не стал ретушировать свой интерес напускным безразличием. Подойдя к полураскрытому шкафу, лежавшему боком на полу, он увидел зонт. Кир с лёгкостью натянул латексные перчатки, достав их из холщовой сумки болотного цвета, переброшенной через плечо. Вся его группа уже давно была в перчатках. Кир их терпеть не мог и всегда оттягивал момент встречи с ними. Когда неприятная для него процедура была завершена, он подозвал Влада и эксперта-криминалиста.

– Прошу обратить внимание... Ты за этот зонт говорил? – спросил он Влада полушёпотом.

– Я вас умоляю! Да таких зонтов сейчас на каждом углу полным-полно! – рассмеялся Виктор, услышав вопрос следователя.

– Да, – горячо поддержал Артур брата. – Это же ты, Виктор, принёс его, помнишь? Когда мы в библиотеке сидели? Только почему он у меня в комнате оказался?..

– Помню! Как не помнить? Мне моя девушка его одолжила.

– Кир, – позвал Влад, отвлекая следователя от завязавшегося между Артуром и Виктором диалога. – По описанию похож. Виктор Мольте прав. Таких зонтов сейчас очень много. Мать Роксаны рассказывала, что девушка нацарапала на ручке свои инициалы, чтобы не перепутать. Зонт бесследно исчез из квартиры девушки.

– Давай тогда посмотрим, – безразлично произнёс Кир, ни на что не надеясь. Он с усилием нажал на тугую чёрную кнопку, и зонт-трость автоматически распахнулся.

– Ничего нет? – улыбаясь, самоуверенно спросил Виктор и то, скорее ради приличия.

– Ну почему же? Есть, – ответил Кир с укоризной, развернув ручку к братьям Мольте. По выражению его лица можно было понять, что он и сам не рад находке. – «Р.Н.» Как вам такое?

«Валентин, что ты наделал?» – думала Виктория, с каждой минутой становясь всё бледнее и бледнее. Как никогда она подходила сумрачной обстановке комнаты. Дизайнер тут же прилепил бы её на стену. Будь она аксессуаром, непременно выполняла бы роль привидения на гвоздике.

– Виктор, у твоей подружки были выцарапаны инициалы? – схватил Артур Виктора за ворот рубахи.

– Нет, – ответил Виктор, немного подумав. – Я бы их обязательно увидел. Да и буквы, заметь, совсем неподходящие.

– Кто Ваша подруга? – спросил Кир.

– Простите, – замялся Виктор. – Она замужняя женщина. Мне бы не хотелось её компрометировать. Зонт был в моей спальне. Я не успел его вернуть. Но не этот, а другой. Без инициалов.

– Сбегай, – попросил Кир другого оперуполномоченного, до того практически никак не участвовавшего в бурных событиях только начинавшейся ночи. – Виктория, покажите, пожалуйста, нашему уважаемому оперуполномоченному спальню Вашего брата. Можно без содействия, хорошо?

– Виктория, зонт должен стоять прямо у двери, – крикнул Виктор сестре, которая после слов Кира, внутренне кипя от возмущения, пожелала поскорее скрыться.

– Не должен, – продолжал стоять на своём Артур. – Не должен потому, что он здесь. Этот тот самый зонт. Твоей подруги. Просто ты не заметил.

– Я не мог не заметить, Артур? – усмехнулся Виктор. – Что ты несёшь? Хочешь сказать, что она убила Роксану и стащила у неё зонт?

– Нет. Ты меня не так понял…

– Как тебя ещё понимать? Тебе задают вопрос, а ты пытаешься не решить его, а перекинуть на другого! Не надо так делать, Артур. Разве отец так нас воспитывал?

– Не впутывай в это отца! При чём здесь отец? Я просто озвучиваю факты. Ты пришёл в библиотеку с зонтом. Поставил его возле двери и прошёл к нам.

– Верно. Пришёл с зонтом, потому что был дождь. Пришёл с чужим зонтом, потому что своего с собой не было. Мне его одолжили. Логично? Следователь, верно я говорю?

– Я уже не знаю, что верно, а что – нет... Простите, не в тему будет сказано, но я  был другого мнения о вас, пока не знал вас, – с нескрываемым разочарованием произнёс Кир. С тоской он посмотрел на балконную дверь со стеклом. На улице вновь бушевал дождь.

– Не нашли? – спросил Артур с надеждой, когда вернулась Виктория.

Его чаяния улетучились, когда он увидел в руках мужчины, шедшего рядом с его сестрой, зонт, аналогичный найденному в его спальне. Оперуполномоченный протянул предмет Киру, а тот, в свою очередь, Виктору.

– Этот? – спросил он, собираясь уже раскрыть зонт, но Артур выбил его из рук следователя.

– Что вы делаете?! – заорал Артур, размахивая руками, на которых Кир заметил засохшую кровь. Кровь, ставшей причиной нахождения кистей в карманах. Сглотнув, следователь направился к зонту, желая его поднять. Причём, Кир не просто нагнулся, а встал на колени. Повод заглянуть под кровать, наконец, нашёлся. – Что Вам от меня нужно?!

– Артур, успокойся, – попытался Виктор призвать брата к благоразумию.

Кир прикоснулся к шелковистой материи зонта, одновременно повернув голову. Под кроватью ничего и никого не было, кроме пары коробок с обувью.

– Чего Вы добиваетесь?!

Следователь встал. С сомнением посмотрел на дверь, ведущую на балкон. На крупные, барабанившие по стеклу капли. Вдруг, вспомнив что-то важное, он спешно обогнул кровать, после чего уставился на размазанную полосу крови, которую увидел ещё в самом начале.

– Чёрт, – успел обронить он, выбегая на балкон.

В углу прямо возле перил, под дождём, укутанный в штору, лежал бесчувственный Валентин.

Жалость – скверное чувство. Вовсе не потому, что оно способно как-то уничижить достоинство человека. Нет. Я не о том. Я имею в виду другую скверность. Скверность, выходящую на сцену и разрушающую всем известные истины. Скверность, нарушающую привычный порядок вещей.

«Выживает сильнейший». Так звучит один из законов природы. Но сама же природа заботится о балансе, хотя её об этом никто и не просит. Наделив жалостью, чувством сострадания, она заставляет тянуть слабейших. Возьмём, к примеру, хромую собаку. (Я очень люблю собак, как можно было заметить.) С хромой собакой будут все носиться. Для неё отведут лучшее место в доме. Она ни дня не проведёт на улице, потому что ей отчего-то будет намного холоднее и, в общем-то, неудобнее, чем обычному среднестатистическому псу. Да и зачем ей быть на улице? На что она способна с хромой лапой? Защитить? Нет. Для этой задачи есть здоровая собака. Ради хозяина она пойдёт и в огонь, и в воду. Для хромой собаки всегда будут подготовлены лучшие кусочки, которые, в конце концов, приведут её на путь бессмысленного ожирения. Баланс? Да. Баланс, который приводит к дисбалансу.

Я как-то пытался дискутировать на эту тему с матерью. Она похвалила за наблюдательность, однако сказала, что смотрю я на вещи не с того ракурса. Неправильного. Подкреплённого лишь беспомощной злостью. Она назвала меня человеком жестоким. Несправедливым. Безжалостным. Ибо жалость, по её словам, великая сила, на которую я, увы, оказался неспособен.

Безжалостный… Дай-то бог! Я боюсь жалости. Очень. Страшусь однажды попасть в её обманчивый плен. Сколько лет мне приходилось сражаться с нею!..

Жалость – сильнейшее орудие природы, направленное против развития самой же природы.

Скромно потупив взор, переминаясь с ноги на ногу и сдерживая смех, жалость (с присущим ей нахальством) заявляет: «Выживает  слабейший».

– «Прогуливается»?!! Так Вы сказали??

Валентин, не без помощи Кира, был перенесён с балкона в  спальню, после того как следователь, прислонив указательный и средний пальцы к шее пострадавшего, нащупал пульс.

– Я говорила? – спросила Виктория с наиглупейшим выражением лица, обусловленным потрясением. Неожиданная находка для неё была равносильна удару молотком по голове.

«Братья узнали о том, кем на самом деле является Валентин и захотели сами с ним разобраться?» –  пришло ей в голову.

– Да вы совсем, что ли?! Что творится в ваших головах?.. Чем они заполнены, если из них вытеснено понятие о человечности? Где ваша жалость? Где сочувствие к ближнему? Что находится в той пустоте –  освобождённом пространстве? Ведь должно же там что-то быть?? Вы – семья, а ведёте себя как…

На секунду Кир остановился, лишённый сил.  Ему резко расхотелось что-то объяснять, доказывать. В конце концов, не в нравственном воспитании заключалась его работа. Да и поздно говорить о нравственности, когда нравственность эта давно продана на аукционе, да ещё и за цифры с большим количеством нулей, то есть за бесценок. Были ли деньги причиной странных отношений в семье Мольте, следователь не знал, но до этого момента он с большим уважением относился к трём братьям, честно продолжавшим дело своего отца. Мольте ни разу не были замешаны в грязных скандалах. Даже Артур, порой размахивающий кулаками, не вызывал у Кира чувств негодования, потому как размахивал он ими за дело.

– Скорую вызвали? – обратился Кир к оперуполномоченному, принёсшему зонт. Обратился именно к нему, потому что тот попался под руку. – Ещё нет?.. –  Кир перекрестился, вымаливая терпение и вымаливая прощение на тот случай, если терпение ему не будет даровано. – Тогда чего вы все тут глазами блымкаете, как жабы древесные?!! Звоните!

– Не блымкаем мы... – прозвучал обиженный ответ, вслед за которым посыпались звонкие щелчки в ответ на соприкосновение пальцев с сенсорным дисплеем телефона.

В ту ночь Кир был щедр на эмоции. Его буквально разрывало от возмущения. Будто он разом проглотил ящик петард, и они все одновременно самовозгорелись. Оставив коллег в покое, Кир вспомнил об Артуре и Викторе.

– Так как вы мне собираетесь это объяснить? Что ваш избитый и раненый брат делал на балконе, помимо того, как гулял, если вспоминать слова вашей сестры?

– Откуда нам знать? – выпалил Артур, пряча в глаза. Если раньше он боялся того, что они расскажут о его любви к Роксане, теперь же старший из Мольте опасался, как бы глаза не выдали трусливое намерение его, посетившее разум с первой минуты нахождения Валентина: «Сбежать!»

– Откуда?.. Одна брата не знает и не ведает, в каком доме живёт, другой… Может, у тебя в полу ещё пятнадцать трупов замуровано, а ты не...

– Он сам так захотел, – перебил Виктор. Фраза прозвучала настолько однозначно и сухо, что Кир даже почувствовал першение в горле.

– Виктор, ты… Что ты говоришь? – спросил Артур с осуждением, потому как лицом к лицу встретился с предательством.

– Сам себя избил, порезал и отнёс на балкон под дождь, – подвёл итог Кир.

– Я не сказал, что он сам с собой всё это проделал. Я сказал, что он сам захотел.

–  Захотел, чтобы вы его избили, порезали и отнесли на балкон. Да вы маньяки.

–  Захотел того, чтобы его спрятали от полиции, –  улыбнулся Виктор, как если бы разговаривал с человеком, умом совершенно не блещущим.

– Зачем? –  улыбнулся Кир ему в ответ.

– Увидев Валентина в спальне, Вы, конечно же, всё не так бы поняли.

– А после балкона мы всё так поняли, конечно же. Это балкон истины, надо понимать. А спальня, следуя Вашей логике, априори ассоциируется с грехом, чтобы в ней ни лежало. Ясно. Тогда почему вы всю спальню на балкон не перенесли и себя заодно?

– Когда Валентин очнётся, сам всё подробно расскажет. Артур, –  положил Виктор руку на плечо брата, но по ощущениям казалось, будто ладонь и пальцы его прикоснулись к чему-то не первый год мёртвому, –  не переживай. Нашей вины во всём этом нет.

– Не «когда», а «если», –  сказал Кир, поражаясь толстокожести Виктора. –  Если он очнётся! Вы скорую вызвали?!! – вновь накинулся он на первого попавшегося члена группы, коей оказалась эксперт-криминалист. – Не надо убегать от меня! Не надо! Просто вызовите скорую, наконец!

– Вызвали уже! – откликнулся кто-то.

– Всё. С меня хватит. Тариф сердечной участливости отключён. Плохо вам будет, – подошёл Кир к Артуру и Виктору. – Плохо... Ребята, приступаем. Если что-то найдёте – сразу ко мне, – обратился он к коллегам. – И... –  следователь повернул голову.

На внутренней стороне дверцы полураскрытого шкафа виднелась лямка рюкзака. Особо неприметная и ничем не выделяющаяся, она странным образом манила Кира. Будто говорила: «Иди ко мне. Я здесь». Следователь потащил за лямку. Поставил  чёрный рюкзак на пол. Расстегнул молнию. Его передёрнуло.

«Феликс был прав», –  отчётливо услышал он в своей голове.

– Вам холодно? – любезно поинтересовался Виктор, разглядывая спину следователя.

– Что-то случилось? – спросил Артур, кусая ногти до крови.

Кир, порывшись в рюкзаке, обернулся к братьям. В одной его руке находился мобильный в чехле, усыпанном жёлтыми стразами, в другой – пистолет. Артур и Виктор сразу же узнали телефон Роксаны. Узнал его и Кир.

– У нас – нет. У Вас, Артур Мольте – теперь да. На этот раз точно случилось.

– Я… Подождите. Да это не моё! Откуда? Я не знаю, как у меня это оказалось! Да это вы мне подкинули!

–  В вашей семье никогда никто ничего не знает, это я уже понял, – произнёс Кир тоном человека, окончательно разочаровавшегося, переставшего верить во что-то светлое и хорошее. Следователь положил найденное обратно в рюкзак. Поднявшись, он обернулся, ища кого-то глазами.

–  Виктор, нет. Не слушай его! –  схватил Артур брата за руку, но последний отшатнулся.

– Как?.. Как ты мог так с нами поступить? Как мог врать нам столько лет, говоря, что нас любишь, когда тебе было просто на нас наплевать?

– Это не я. Правда, не я!! – закричал Артур, но его словно никто не слышал. Не хотел слышать. Не обращал внимания. В одно мгновение он стал врагом. Пустым местом. Прозрачным и хрупким, как стекло. – Виктория, – позвал Артур сестру, находившуюся на полу возле Валентина. Воспользовавшись суматохой, она незаметно переложила из кармана спортивной кофты Валентина в свой карман зловещую газетную вырезку. Будучи занятой другим, она была не в курсе последних событий. – Виктория, ты-то мне веришь?! Просто скажи, что веришь! Мне этого будет достаточно. Кто-нибудь, поверьте мне!! Пожалуйста! Как вы потом будете жить, когда узнаете, что совершили ошибку?

– Что? –  спросила Виктория. –  Артур я не понимаю…

– Как поёшь. Как поёшь... –  произнёс Виктор с сочувствием и болью. –  Хоть сейчас не ври. Веди себя достойно.

–  Постой. Это Модельер, что ли? Он? Артур Мольте? –  пристал к Киру с расспросами Влад. Говорил оперуполномоченный шёпотом, но шёпот этот, казалось, можно было услышать и на втором, и первом этажах особняка.

–  Держи себя в руках, хорошо? Придёт время, и ты с ним поговоришь. Спросишь с него за всё, но не сейчас, пожалуйста, Влад, не сейчас! –  свою просьбу Кир тоже выложил, перейдя на повышенный, агрессивный шёпот. –  Лима, – обратился следователь к эксперту, поманив указательным и средним пальцами. – Подойди сюда.

Голоса показались Артуру далёкими. Будто люди, наполнявшие его спальню, оказались глубоко под водой. Или же он сам оказался под ней. Да, скорее он сам. Его утопили свои безразличием. Своим нежеланием выслушать его и понять.

«Вот он – конец. И ничего уже не изменить», – думал он, шаг за шагом приближаясь к рюкзаку в момент всеобщей суматохи. Он ранее слышал, что в столь значимый момент вся жизнь проносится перед глазами. Перед его глазами не проносилось ничего. Свист в ушах был его единственным спутником, не пожелавшим бросить его; оставить одного.

– Артур Мольте, – сказал Кир после того, как раздал поручения. – Вы подоз…

Кир автоматически поднял руки, когда увидел направленный на себя пистолет.

– Заткнись! Не говори! Не смей ничего говорить!! – орал Артур.

– Артур, прекрати. Что ты делаешь? – умоляла Виктория.

– Влад, выведи Викторию Мольте и себя заодно отсюда, – перешёл на убаюкивающий тон следователь.

– Вы шутите? Я никуда отсюда не уйду. Не уйду... – вцепилась Виктория в занавеску, в плотную ткань которой Валентин был закутан наполовину.

– Вла-ад! Быстро… И студентов проводите отсюда кто-нибудь... Да вы что оглохли?! Понятых убрали, я сказал! – приказал Кир, не сводя глаз с Артура. – Тише, Артур.

– Отпусти. Я никуда не пойду! Я должна быть там!! – выворачивалась Виктория из рук Влада подобно скользкой рыбе. Её протесты ещё некоторое время доносились  даже через закрытую дверь.

– Нет. Я не позволю, – говорил Артур, не сводя глаз с наведённых на него автоматов. Пот крупными каплями стекал с его лба, отчего нещадно щипало в глазах. – Я не собираюсь садиться в тюрьму просто так: просто потому, что вам так этого захотелось. Вы не нацепите на меня наручники.

– По-Вашему, убийство шести женщин – это «просто так»?

– Кир, не провоцируй, – услышал он наставление, донёсшееся откуда-то сзади.

– Да чтоб тебя… Признаю. В своей жизни я совершил много ошибок, но я никого не убивал! Не убивал! Тем более её!.. Разве я мог так с ней поступить?! С ней...

– Спасал, значит. У вас же особая философия? – спросил Кир, делая едва заметный шаг вперёд.

– У кого? – спросил Артур.

– У таких, как ты. "Порядочных" и "добрых".

–  Кир... –  вновь услышал следователь предупреждение, и про себя поклялся, что обязательно проучит умника, вздумавшего его учить.

– Хорошо... Давай так... Пристрелив меня, или кого-нибудь из находящихся в этой комнате, ты не сможешь избежать заслуженного наказания. Даже если вдруг обратишься во всемогущего гоблина и прикончишь всех, обвесив каждого из нас булавками, а потом –  скроешься, найдутся другие гоблины (похуже нас), которые спросят с тебя за всё. В этой жизни ничего нет бесплатного, а зло очень дорого стоит. И как бы грустно это для тебя ни звучало, за него в конечном счёте приходится расплачиваться страданиями,  как минимум... Опусти оружие.

– Послушай следователя. Не уничтожай нас ещё больше, – не без отвращения произнёс Виктор.

– Правда? – рука с оружием безвольно опустилась. – И это всё, что тебе есть мне сказать, брат?

– Тебе мало?! До сих пор не понял? Ты кинул нас, Артур. Всю нашу семью обрёк на мучения... У нас с тобой течёт одна кровь. Мне стыдно. Ты носишь со мной одну и туже фамилию, оскверняя все шесть букв в ней. Мне стыдно. Ты –  мой брат. Мне стыдно. Ты совершил все те убийства, но стыдно почему-то мне!

– Всё? Все высказались?! – обратился Артур ко всем присутствующим, ухмыльнувшись; всем видом показывая, что слова Виктора его никак не зацепили. –  Вы – сборище святых и непогрешимых, думающих, что никогда не попасть вам в схожую с моей ситуацию.

–  Суд только предстоит, –  напомнил Кир, опустив руки. –  Кто знает, может, мы действительно узнаем, что Вы не виноваты.

–  Да? И кто это решит? –  вопрошал Артур, размахивая оружием в руке. –  Судья? Брат отвернулся. Сестра отвернулась. Думаете, какой-то судья мне поверит?

– Зачастую лицу незаинтересованному легче разобраться в случившемся, так как он не уязвлён чувствами к ...

–  Вы, вроде, тоже не уязвлены чувствами ко мне, следователь, и что?.. Хорошо, что сейчас нет рядом мамы, –  развёл руками Артур. – Если бы ещё от неё услышал... – фраза оборвалась, так как у него перехватило дыхание. – А так, можно думать, что она на моей стороне... В то, что она одна-единственная мне верит. –  повисла напряжённая пауза, после которой Артур, окинув всех рассеянным взглядом, протараторил. –  Скажите ей, что я её люблю.

– Нет-нет-нет! – бросился Кир к Артуру, давая полиции знак опустить оружие, что было беспрекословно выполнено.

Пастэль не успел. 

Раздался выстрел.

Я, оглушённый происходящим, будто слышу голос со стороны. Он  задаёт вопросы. Сам отвечает.

«О чём думает человек перед смертью? – молчание. –

1. О том, что это будет не больно. Человек, привыкший к страданиям душевным, на генетическом уровне болезненно нуждающийся в них, не нуждается в боли физической, хотя первая не уступает второй по своей разрушительной силе.

2. О том, что в своей жизни он совершал правильные поступки. Неправильные тоже были, но их неправильность несомненно поддаётся объяснению: «Другого выхода не было».

3. О том, что перерождения не будет. Начинать и нарабатывать всё заново в совершенно других, лотерейно предоставленных условиях – занятие так себе.

4. О том, что его ждёт явно не смерть. Жизнь Там обязательно будет, и будет она непременно лучше прежней.

5. А если и не будет… Если всё же поджидает смерть, а не переход в прекрасную бесконечность, то и на это наплевать. Ты же не узнаешь об этом? Когда наделённое душой тело станет просто телом бездыханным, ему будет уже всё равно. Отключение без последующего включения означает: никаких раздумий и сожалений по данному поводу не предвидится. Разве это не прекрасно?»

– Не вижу ничего прекрасного.

«Заметь, я сказал "перед смертью", а не "перед самовольным решением уйти". Это вещи разные. И если первое, безусловно, имеет для тебя оправдание, так как ты оказываешься заложником ситуации не по своей воле, то второе – нет, ибо второе – это соблазнительный по своей мерзости глас. Он сладко говорит: "Брось всё, и все проблемы будет решены". Каким образом? С каких пор брошенные проблемы=проблемы, на которые решили забить, вдруг начали решаться сами? Единственное, на что эти бедолаги способны, так это на то, что превратиться в ещё более устрашающее явление. Липкой паутиной они опутают людей, которых ты любил. Людей, которые любили тебя. Легче всего взять на себя ответственность, за которую впоследствии не будешь нести никакой ответственности. (Перспектива ответа за собственные деяния, несомненно, может иметь место, но даже на тот момент она предстаёт, как что-то далёкое, незримое и неосязаемое.) Ты с такой лёгкостью готов снова поломать наши судьбы?! Ты настолько бессердечный и жестокий?! – молчание. –

Ответь, кто же ты?! – молчание. –

Кто?!

Хотя бы сейчас признай свою вину!»

– Трам-па-ра-рам… Тарм-па-ра-рам… Трам-па-ра-рам…

«Но я же прав! Прав!»

– Трам-па-ра-рам… Тарм-па-ра-рам… Ты прав. Трам-па-ра-рам… 

«И ты это знаешь!»

– Трам-па-ра-рам… Тарм-па-ра-рам… Трам-па-ра-рам… И я это знаю... Трам-па-ра-рам… Тарм-па-ра-рам… Трам-па-ра-рам… Тебе очень больно? Стой! Не плачь!… Трам-па-ра-рам… Тарм-па-ра-рам… Трам-па-ра...

Мерзкий. Пронизывающий. Колючий ветер. Он обжигает ледяным пламенем. Горло безмолвно умоляет, чтобы его обмотали шарфом изнутри. Уши, кажется, готовы в любой момент отвалиться. «Уж лучше бы шёл дождь», – подумал Валентин, смотря на высокие, раскачивающиеся стволы наполовину оголённых деревьев. Он поёжился. Ни чёрные туфли, ни чёрные брюки, ни чёрная рубаха, ни чёрное пальто, ни чёрные перчатки его не грели.

Опираясь на трость с Т-образной рукоятью из серебра, он медленно шёл, оставляя позади себя могильные плиты. На кладбище Валентин был совершенно один. И то было хорошо. Увидевший его, как бы то банально ни звучало, принял бы за привидение. Ранее лёд его внешнего безразличия растапливался внутренним огнём души, но теперь и он погас. Здесь – в мире тишины – Валентин ощущал себя своим, только в отличие от мертвецов, лежавших под землёй, он мог ходить, говорить, о чём-то думать. Ни пить, ни есть ему не хотелось. И чувств никаких он не испытывал.

Его быстро привели в чувство. Если так можно сказать. По сути, уже тогда он ощущал себя мёртвым. По его настоянию, его не повезли в больницу, проделав всё нужное на месте, прямо в особняке. С Валентина взяли обещание, что он ни шагу не ступит без разрешения врача. Но дать обещание – одно, выполнить его – совершенно другое. Причина тому была. Первая и главная – Август сообщил, узнав от прислуги, что похороны Роксаны состоятся уже через несколько часов. Но даже не будь этой причины, Валентин всё равно бы сбежал, превозмогая любую боль. Почему? Это уже вторая причина: в особняке невозможно было находиться. Его перевернули вверх дном, а спальня Артура превратилась в какую-то площадку для съёмки фильма ужасов: кровь, какие-то расставленные цифры, вспышки камер, ещё более возросшая толпа галдящих людей. Можно было присоединиться к семье, но она плавно отсоединилась от Валентина и не только от него, а от всего мира. С Виктором и Викторией работал психолог. Стелла пребывала в состоянии невменяемом. Никакой психолог ей пока помочь не мог. Находясь под действием лекарств, она также находилась и под надзором нанятой Виктором сиделки. Артур… Об Артуре Валентин запрещал себе думать. В его планы пока не входил разговор с психологом.

Уже к утру информация каким-то образом просочилась в прессу. Возможно, кто-то проболтался из прислуги. Возможно, к тому была причастна следственно-оперативная группа. В любом случае, Валентин знал, что он не хочет включать телевизор, выходить в интернет, просматривать свежие выпуски газет, однако незаметно сбежать на улицу он очень сильно желал, несмотря на толпу журналистов, выстроившуюся возле ворот.

Трость ему предоставили, и в девять утра он начал переодеваться. Собравшись, Валентин подошёл к двери комнаты, предназначенной для гостей (которую уже успели обыскать, ничего интересного в ней не найти и привести обратно в порядок). В его собственной спальне всё ещё производился тщательный обыск. Кир подходил к постели больного. Но когда после пары-тройки заданных вопросов услышал «Простите. Я сейчас не могу. Всё ещё очень слаб. Но как только мне станет лучше, я Вам всё расскажу», понимающе кивнул; выразил соболезнования, пожелал скорейшего выздоровления и удалился. «Мечта, а не следователь», – впоследствии произнесёт Виктория с язвительной интонацией.

Вернёмся. Всё ещё очень слабый Валентин, переодевшись, натянул поверх тонкого пальто безразмерный махровый халат. Насчёт обуви он заморачиваться не стал. В особняке всегда ходили обутыми, другое дело – туфли странно смотрелись с халатом, но разве есть кому-нибудь дело до каких-то туфель, когда в особняке Мольте найден Модельер, да ещё и решивший уйти от наказания ужаснейшим способом?

Опираясь на трость, всё ещё очень слабый Валентин вышел в коридор второго этажа, пояснив немного озадаченному Киру (на «удачу» проходившему мимо) о своём намерении направиться в ванную комнату и не соврал. Именно туда он и шёл. Ещё он попросил Августа, дежурившего возле гостевой комнаты, пригласить к нему сиделку. Мол, он вернётся и поговорит с ней насчёт матери.

Сгорбившись, мееедленно и громко шаркая ногой, доковыляв до нужной двери, шатаясь и чуть ли не падая на стены, но, отказавшись от помощи, Валентин трясущейся рукой надавил на ручку. Когда дверь за ним щёлкнулась, всё ещё очень слабый Валентин резко выпрямился, увеличил скорость и размер шага. Всё ещё очень слабый Валентин подошёл к окну, выходившему в сад, расположенный на заднем дворе. Он посмотрел вниз, удостоверившись, что внизу – на уровне первого этажа – над террасой всё ещё находится навес (будто тот мог убежать куда-то), под которым в более тёплые сезоны располагались стол со стульями. Всё ещё очень слабый Валентин надел тёплые кожаные перчатки. Открыл окно. Стиснув зубы, перелез через подоконник и, спустя несколько секунд, приземлился следом за тростью на прочную ткань, благо, не прорвавшуюся. Валентин ощутил боль в ноге, но похвалил себя за просьбу к врачу, когда просил наложить бинты на рану потуже.

Осмотревшись, Валентин не заметил никого, кто бы мог нарушить его планы. Да, ещё минутой ранее он, уверенно читая молитвы, пролез по выступу мимо окна спальни матери, но Стелле было всё равно. Она была настолько морально убита, что даже дракон с огненными крылами не удивил бы её. Сиделки на тот момент рядом с ней уже не было.

Трость во второй раз полетела вниз. Себе Валентин подобного уже позволить не мог. Добравшись до одной из подпорок, он аккуратно опустил здоровую ногу, схватился за подпорку руками, после чего аккуратно убрал с навеса  повреждённую левую ногу. Меньше, чем через минуту он уже благополучно находился внизу. Швы чудом не разошлись. Подобрав трость, всё ещё очень слабый Валентин поспешил к тайному ходу, о котором было известно только семье Мольте. Попутно он стаскивал с себя махровый халат.

Когда Валентин подошёл к могиле отца, голова его была пуста, будто в ней всё тщательно вымыли, содрали обои, а потом побелили, не оставив следов от канцелярских кнопок, гвоздей, сдёров от скотча, глупых, но вместе с тем очень важных надписей и намалёванных рисунков. Несмотря на это, белизна побелки напомнила Валентину похороны отца.

В тот день было снежно и холодно до жути. Руки и ноги нестерпимо болели от мороза, перешагнувшего отметку «двадцать пять». Валентин всё стойко выдержал. И этот мороз, и стук гвоздей, и звук земли, издаваемый при ударе о крышку гроба, и равнодушные лица людей, выражавших свои соболезнования, но которым, по большому счёту, было всё равно. Он выдержал всё. Не выдержал только обратной поездки, когда они всей семьёй возвращались в особняк. Почти всей… Мама, Артур, Виктор, Виктория. Оставив отца, бросив его одного там – на холоде, в окружении незнакомых могил, леденящего душу ветра и деревьев – они возвращались в тёплый дом, под крышей которого их ждал вкусный ужин. Валентин, ощущая в этом поступке неминуемое предательство, отвернулся к окну, чтобы никто не видел его влажных глаз.

Валентин вздрогнул, когда заметил движение вдали. То было  похоронное шествие. Он смотрел на гроб и не верил, что там лежит Роксана. Ещё совсем недавно он совершенно идиотским способом познакомился с ней на выставке. Казалось, буквально пару дней назад. В этом чувстве его сбивал сон, недавно приснившийся, практически полностью заново проиллюстрировавший сцену их первой встречи.

Разве может человек исчезнуть навсегда? Может. Был и нет его. Но куда в таком случае деваются его мысли и мечты, голос и улыбки, обиды и переживания, и прочее, и прочее – всё то, из чего он состоит?

Первым заметил Валентина отец Роксаны. Искажённое гневом лицо Валентин принял, как благодать. «Злитесь. Вы имеете на это полное право. Пожалуйста, избейте меня до смерти, и тогда мне не придётся возвращаться домой», – думал он, пока  Руфус  Нор, этот трогательный и добрый человек, приближался к нему.

– Тебе хватило наглости прийти сюда?! – Руфус был готов нанести удар, но его остановило и без того побитое (Артуром) лицо Валентина. Не мог на отца Роксаны не подействовать и взгляд умных, но до ноющей тоски печальных глаз. Словно то были глаза потерявшегося в лесу оленёнка. Замешкавшись, и, сбавив тон, но не презрение в нём, Руфус продолжил: – Проваливай отсюда.

– Не устраивай здесь сцен, прошу тебя, – подоспела Оливия.

– Только не смей мне говорить, что на нас смотрят! Пускай смотрят! Видишь, они даже остановились, чтобы поглазеть, но это меня не остановит!

– Может, уважение к нашей дочери тебя остановит? – слова Оливии подействовали на Руфуса. Лицо его смягчилось. – В чём виновен этот мальчик? Не он же лишил жизни нашу дочь, а его брат – Артур. Не в наших силах выбирать себе родственников. – Валентин сделал неуверенный шаг назад, и стал бледнее прежнего. – Разве должна вся семья отвечать за грехи одного? Произошедшее – наша с ним общая беда, Руфус. Пошли, мой дорогой, – произнесла Оливия сквозь слёзы. – Не слушай моего мужа. Пошли, – протянула она руку.

Голова Валентина закружилась. Зубы начали отбивать дробь.

– Ну же, мой мальчик...

Резко повернувшись, мальчик  зашагал прочь настолько быстро, насколько ему позволяла больная нога.

– Валентин!

«Не он же лишил жизни нашу дочь», – издеваясь, плясала фраза в сознании Валентина.

– Куда же ты?..

«Не он же лишил жизни...»

«Стой! Стой, я тебе говорю!..» – обратная перемотка аудиозаписи. – «Стой! Стой, я тебе говорю!..» – обратная перемотка. – «Стой! Стой, я тебе...»

– Я уже не могу! – взвыл Дан с набитым едой ртом. Выглядел лесной скиталец уже гораздо лучше. Как он сам считал, в этом ему помогли... душ, кровать, еда, расчёска (даже без лака и геля он магическим способом смог идеально уложить свои волосы в фирменную причёску «злобный ученик-отличник»), чистая (размера на три больше) одежда... но не сам Тэдалеки. – Сколько ещё раз Вы будете это прослушивать?

– Ты не болтай, парень. Лучше ешь своё дерьмо, – ответил Филипп, всё-таки решив отложить телефон на обеденный стол.

– Я ведь не сказал Вам спасибо? – произнёс довольно Дан, отрывая уже пятый ароматный кусок пиццы с толстенным слоем всё ещё дымящегося сыра.

– Не сказал, и не надо. Мне ты больше нравился вчера, когда явился передо мной подобно тропической обезьяне – молчаливый, жалкий и трясущийся. Хотя нет… Своей фразой я, пожалуй, оскорбил обезьян.

– Я не сказал потому... – Дан относился к типу людей, променявших гордость на выгоду. Ты им прямо в лицо говоришь то, что о них думаешь, а они в ответ на это «отрывают» себе уши и «выкидывают» их на помойку. Проделывать подобную процедуру они могут бесконечное количество раз. 

– Не надо говорить. Умолкни, парень, ради всего святого.

– …потому, что это Вы меня должны благодарить! – закончил свою речь Дан с таким видом, словно непоколебимо был уверен в дальнейшей её судьбе: его речь платиновыми буквами увековечат на золотом громадном слитке, установленном в центре страны. Все жители будут стекаться туда и бить челом, пока не расшибут свои лбы в блаженном экстазе.

Тэдалеки опёрся на спинку стула и чуть было не умер со смеху. Всё тело его сотрясалось, своими вибрациями заставляя дрожать стол, остатки пиццы и холодильник, расположенный неподалёку.

– Я тебя кормлю, предоставляю тебе защиту и ночлег, терплю твои тупые словешки, губительно понижающие мой высокий интеллектуальный уровень. За это я должен быть тебе благодарен?! Ой, не могу! Я лопну сейчас!!

– То, что Вы перечислили…

– Ага... – ненадолго Филиппу удалось побороть смех и сотрясения собственного тела.

– … это Ваша благодарность за предоставленные мною неопровержимые улики, – продолжал Дан, пытаясь говорить как можно громче. Возобновившийся смех Тэдалеки было не так просто перекричать. – Да. Я хорош, и я это знаю. Лучше меня никого нет. Если бы работал следователем в Жемчужных Соснах, все бы убийцы давно сидели за решёткой. Они бы сами ко мне приходили, заведомо зная простую истину – всё равно они окажутся там.

– Если бы ты работал следователем в Жемчужных Соснах, парень, ты бы не проработал и пяти секунд, потому что тебя бы грохнули за твоё бахвальство.

– Я принёс нечто, за чем Вы могли гоняться годами, но почему-то Вы не хотите этого признать, – потянулся Дан за последним куском пиццы.

На плите закипел чайник. Тэдалеки, как примерная хозяюшка, снял пестреющую полевыми цветами прихватку с настенного крючка, обхватил железную ручку и налил себе кипятка в зелёную чашку, увитую виноградным узором (заварка из трав в ней давно уже поджидала своего часа). Когда прихватка благодаря Филиппу вернулась на предназначенное ей место, Тэдалеки с гордостью осмотрел комнату. Ему практически полностью удалось воспроизвести интерьер кухни его уже давно почившей бабули. Бабуле Ухти-Тухти (так он с любовью называл её в детстве) он не раз говорил, что в своём будущем доме желает обустроить такую же уютную кухню, как у неё. Бабуля уверяла, мол, всё возможно. Главное – обзавестись женой. Обзавестись женой Тэдалеки не удалось, и он в лишний раз осознал: не нужно на кого-то вешать организацию собственного счастья. Счастье можно и самому организовать.

– Потому что нечего мне признавать, – с неудовольствием вернулся Филипп из мира грёз. – Это тебе пора признать, что ты принёс мне полную чушь.  Видишь стул? – спросил он, с усилием его раскачивая. – Он крепкий. Это фабрика семьи Мольте.

– Зачем Вы мне говорите об этом? – встревожился Дан.

«Чтобы огреть им тебя, и наконец отдохнуть от твоей болтовни!!» – подумал Филипп, но, усаживаясь, вслух произнёс:

– Они мне приплачивают за рекламу. Ну так вот… Принесённое тобой, сам знаешь что.

– Разве Вы не слышите голос? – в волнении Дан оттолкнул от себя пустую коробку от пиццы. – Не узнаёте его?

– Это голос какого-то полоумного придурка, который ты нарочно мог записать. Может, ты специально караулил алкашей, оборотней или ещё кого-нибудь...

– Если с этой аудиозаписью поработают профессионалы, они докажут, что я прав!

– Они докажут, что ты ящур безмозглый, потому что… Хорошо, парень. Допустим, я узнал голос. Очень хорошо узнал. Но что этот голос произносит? – Тэдалеки потянулся к телефону.

– Неееет, – попытался отобрать Дан смартфон. – Хватит уже! Я помню!

«Стой! Стой, я тебе говорю!..» – прозвучала вновь диктофонная запись, вопреки мольбам Дана.

– Ты мне говоришь, что поймал преступника с поличным. Тот тебя увидел и потому захотел поймать. Стереть с лица земли, парень, за что, не скрою, я был бы ему очень благодарен. Но что, если один из братцев Мольте тебя поймал с поличным? Что, если у тебя были нехорошие мысли? Как ни крути, ты не говорил, что Модельер – Артур Мольте, а по новостям именно это вещают. Ты же шантажа и денег хотел. Не знаю как, но тебе почтиии удачно удалось ткнуть пальцем в небо. Не ошибившись в фамилии, ты просчитался с именем. Ситуация неоднозначная вырисовывается, сам понимаешь.

– Пускай говорят, что хотят, – фыркнул Дан. – Но я уверен, что это не Артур.

– Быть может, я и поверил, если бы не твои куриные лапы и мозги. Возможно... парень, если бы ты додумался воспользоваться не диктофоном, а видеокамерой.

– Я был взволнован! Нажал на то, что первое попалось.

– Лучше бы ты себе промеж ног нажал. Было бы больше толку.

– Вы меня расстроили. Подайте мне листья салата.

Тэдалеки брезгливо кинул упакованный в прозрачную плёнку пластиковый контейнер с салатом, находившийся возле его локтя:

– Когда я это покупал, думал… Зачем это тебе, парень?

– Для здоровья, – ответил Дан, высвобождая контейнер из плёнки. – Витамины… Вы думаете, почему я так хорошо выгляжу?

– Я так не думаю. Не фантазируй там себе.

– … всё благодаря витаминам.

– Хочешь сказать, что пара зелёных листков поможет тебе после огроменной пиццы, в которую насовали непонятно чего, и бутыли химической газявы? Парень, это всё равно что сказать: «Прежде чем хлебнуть яду, давайте добавим в него витамин С!»

Дан приготовился с умным видом отстаивать свою позицию, но его планы нарушил неожиданный стук в дверь.

– Это же он? Он?! – спросил Дан, подскакивая с места.

– Тебе лучше спрятаться, парень, – задумчиво произнёс Тэдалеки, выглядывая в окно.

– Я могу пройти? – спросил с улыбкой Виктор у полицейского в форме, охранявшего чёрный ход. Мужчина не выказал даже намёка на сотрудничество, хотя про себя и отметил, что у Мольте вид неважный. Осунувшееся лицо приняло отталкивающие черты, а синяки под глазами на фоне бледной кожи выглядели чрезмерно, даже нарочито ярко. – Мне нужен воздух. – ноль реакции. – Я задыхаюсь. – всё ещё ноль реакции. – Если потеряю сознание и свалюсь прямо у твоих ног, что будешь делать? – полицейский проявил признаки жизни, недовольно скривив лицо. – Никуда я не денусь. Да и деваться мне некуда. Давай, давай, давай, – подбадривая, захлопал в ладоши Виктор, в попытке поддержать добрые намерения. – Я ненадолго. Туда, – свистнул он, – и обратно.

Налетевший порыв ветра заставил Мольте неосознанно пригнуться, когда он вышел во двор, но Виктор будто бы не замечал стихии. Он шёл вперёд, сосредоточенно смотря вдаль, где зелёные хвойные великаны играли свою мистическую скрипучую музыку, которую он не слышал. В его ушах до сих пор звучал финал разговора с психологом.

– Как жить дальше?

– С осознанием отсутствия Вашего брата или с осознанием того, кем Ваш брат на самом деле являлся?

– Первый вопрос мы уже обсудили.

– Рад это слышать. Во время нашей беседы Вы были со мной, а не в своём мире страданий. Сможете повторить вывод, к которому мы пришли?

– Мой брат умер не сегодня. Я потерял его ещё раньше, как оказалось. Получается, всё это время я как-то жил без него. Смог раньше – смогу и сейчас.

Очередной порыв ветра отшвырнул Виктора в сторону.

– Замечательно. С этим мы разобрались… Ждать от меня ответ на второй вопрос имеет смысл только в том случае, если Вы чувствуете в произошедшем свою вину. Нет вины – нет стыда. Ваша совесть чиста – и Вы об этом знаете.  А мнение других Вас не должно заботить.

– Да-да… Вы упоминали Омара Хайяма. Грязные слова подобны жалким лохмотьям.

– Так...

– Если человек примеряет их на себя, значит, считает себя того достойным.

– И это Вы усвоили. Превосходно... Так есть смысл? Вы могли повлиять на ход событий?

Виктор ощутил лёгкое, приятное покалывание на щеках. Перед глазами хаотично, в диком танце заплясали бесформенные кусочки ваты.

– Снег?.. В сентябре? – опешил Виктор, задумчиво рассматривая на ладонях, принесённые ветром снежинки. Постояв с минуту, он пошёл дальше.

– Я?.. Возможно ли вообще ответить на этот вопрос? Учесть все...

– Не пытайтесь увильнуть.

– Дайте подумать… Мог ли я изменить ход?.. Нет. Я ничего не мог сделать. Не мог. Даже при самом большом желании.

Виктор вовремя остановился. Сердце его ёкнуло. Когда он подался корпусом вперёд, его руки сделали несколько резких круговых движений назад. Он еле устоял, удержав равновесие. Виктор находился у края бассейна с помутневшей водой. Снежинки, падая, образовывали тысячи крошечных разводов.

– Тогда… Вы свободны, Виктор! Свободны. Возможно, мои слова покажутся Вам грубыми, но... Зло пришло и ушло. Оно исчезло навсегда. Никто больше не пострадает. Думайте об этом. Храните в памяти образ Вашего брата. Настоящего брата. Достойного носить фамилию Мольте.

– Свободен, – произнёс Виктор поначалу тихо и неуверенно. – Свободен. Ушло. Исчезло. Ушло. Ушло! Ушло!! – засмеялся Виктор гомерическим смехом. – Свободен!.. Свободен!! Никто больше не пострадает. Свобода!!!!

Рыдания без слёз, походившие на кашель, прерывались истерическим смехом, пока Виктор стягивал с себя пиджак, расшнуровывал туфли, снимал носки. С очередным криком «Свобода!!!!», в рубахе и брюках он с упоением нырнул в ледяную воду.

Алек вышел к гостю, неторопливо и важно натягивая куртку. Он был подобен благодати, снизошедшей с небес, которую прождали не одну тысячу лет. Тэдалеки врал самому себе, будучи уверенным в том, что видеть Валентина ему не доставляло никакого удовольствия. Всё-таки было кое-что. И это кое-что обычно называют любопытством. Ещё совсем недавно Алек вспоминал тупой сериал для подростков, который смотрел в детстве. Уже тогда он был далеко не глупым ребёнком, потому его бабуля и удивлялась, мол, как у такого разумного мальчика хватает интереса и сил смотреть подобную ересь. Объяснение оказалось простым: Алеку не терпелось узнать – чем же весь этот бред закончится?

– Ух ты! Ну надо же! – воскликнул Тэдалеки как можно громче, пытаясь заглушить свист ветра. Валентин, подумавший, что бурная реакция относится к нему, сделал шаг навстречу. – Снег! Нет, серьёзно! Клянусь, снег! Кто бы мог подумать?!

– Я... – хотел начать свою речь Валентин после того, как смиренно переждал восторженные возгласы Алека.

– Что? Здесь кто-то есть? – спросил Филипп, впиваясь глазами в Валентина. – Нет, показалось. А знаешь, почему? Потому что ты – пустое место, парень... – Тэдалеки окинул взглядом гостя с чувством собственного превосходства. – Сегодня разве Хэллоуин? Не рановато ли?.. Молчишь?.. – щурясь, Валентин поднял голову. Всё же смотреть на снежинки ему было гораздо приятнее, нежели на лицо Филиппа. – Умница. Потому что плевать я хотел, когда его отмечают. Я не принимаю и не понимаю этого праздника. Чертей и другой нечисти и так хватает, и ты тому явное подтверждение, а для них ещё выделяют отдельный день в году!.. Я ценю твои труды по части маскарада, но почему так безвкусно и пошло? В жизни я не пользуюсь тростью, так как не считаю своё увечье слабостью, а твоя хромота больше напоминает пародию, за которую хочется поколотить. Но ты, вижу, и так поколочен. Что с твоим лицом?

– Артур. Он ударил, – спокойно ответил Валентин, будто до этого он выслушивал в свой адрес вполне себе приятные слова. После небольшой паузы Мольте стал застенчивым, как если бы напротив него стоял друг, а он бы ему рассказывал о том, как сильно ему понравилась одна девчонка со двора. Ввинчивая трость в землю и сам же наблюдая за этим процессом, Валентин продолжил. – Знаете, мне бы не хотелось, чтобы они сходили. Ну, синяки… Это было бы драгоценным напоминанием о нём…

– Парень, да ты и вправду маньяк, – произнёс Алек с искренним сочувствием.

– Вы ведь знаете, он мне был братом, ...

– Догадываюсь.

– ...и меня беспокоит одна вещь…

– Всего лишь одна? – уточнил Филипп.

– В его комнате висели... До сих пор висят плакаты. То есть постеры. Я всё собирался спросить, кто на них изображён. Думал, потом… А это «потом» не настало. И уже никогда не настанет.

– Ты не в себе, так?.. Зачем я спрашиваю очевидные вещи? – второй вопрос Алек задал самому себе. – Парень, что за редкостную муру ты несёшь?! – не выдержал Филипп. – Зачем ты пришёл? Сопли по моему порогу размазывать?! Зря тратил время. Иди размазывай их где-нибудь в другом месте. Я тебе говорил, что ты в праве прийти ко мне только тогда, когда тебе действительно будет что сказать.

– Я запутался, – ответил Валентин срывающимся голосом, всё ещё наблюдая за тем, как одна двадцатая трости погружается в землю. – Мне даже не с кем поговорить. Люди вокруг меня умирают…

– Интересно, по чьей же вине? – произнёс Филипп не без яда в голосе.

– Я не знаю, куда мне идти.

– Именно поэтому ты припёрся ко мне? Что за напасть такая? Если я похожу на святого, это вовсе не означает, что ко мне все сирые и убогие должны стекаться. Почему я обязан вас выслушивать и успокаивать?!

– Я не знаю, что делать, – пропустил мимо ушей Валентин крик души Филиппа.

– Не надо! Не делай вид, будто это произошло только сейчас! Ты запутался и не знал что делать ещё с самого начала. Ты не знал, но я знал. И я указал тебе путь.

– Я же Вам объяснял...

– Помню, чего ты мне там наобъяснял!.. Но то не объяснения были, а невнятное мычание крокодила, который прежде блеял, как овца. Думаешь, я подумал и изменил своё мнение? Нет! Так чего же ты от меня хочешь?! – Тэдалеки приблизился к Валентину, который слегка покачнулся, когда Филипп выбил больной ногой трость из его руки. Мольте подобно коту проследил за падением предмета опоры, будто тот был клубком пряжи. – Успокойся уже наконец, парень, пока я сам тебя не успокоил! Хватит того, что ты успел натворить! Я же говорил тебе: «Настанет день, когда я всё расскажу»! Этот день близится, учти.

– Я должен довести дело до конца, – ответил Валентин таким тоном, будто сообщал, что собирается на следующей неделе попробовать испечь пирог с начинкой из ревеня.

– Не знаешь куда идти, но заявляешься ко мне. Не знаешь с кем поговорить, но чешешь языком со мной. Не знаешь, что делать, но говоришь, что будешь доводить дело до конца. Для начала тебе бы не помешало разобрать бардак в собственной башке, парень.

–  Нельзя бросать начатое, – стоял на своём Валентин. – Я не отступлю.

– Да? Почему? Боишься того, что все твои действия окажутся бессмысленными? Думаешь, в конце произойдёт то, что сможет их оправдать? Вот, смотри на меня. Перед тобой – твой личный спойлер: твои действия окажутся бессмысленными. В конце первого сезона ты ещё острее ощутишь их никчёмность. Поэтому, угомонись. Это одержимость, парень. В ней нет ничего благородного… Но кому я всё это говорю? Ты меня даже не слушаешь. Знаешь что... Проваливай, и не приходи больше сюда, – сказал Филипп, возвращаясь к двери.

– Вы... не пригласите меня в дом? – спросил Валентин, подбирая трость.

Филипп остановился. Он не услышал заданный вопрос, так как был занят собственными мыслями. Обернувшись, он сказал:

– Я тебя ещё больше возненавидел, знаешь ведь?

– Что толку от Вашей ненависти? Кому она поможет? Ненавидеть – легче всего. Поучать, самому не прикладывая усилий, тоже не составляет особого труда.

– Не пытайся сделать меня виновником своих проблем, парень. Это, знаешь ли, тоже легче всего.

Дверь с грохотом захлопнулась. Уже закрывая калитку, Валентин пристально  посмотрел в полузашторенное окно. Мольте помахал рукой кому-то невидимому.

– Я скоро вернусь, – сказал он.