Одиннадцатый

Разномастная лесная гряда была столь велика и обширна, что с высоты птичьего полета ей не было видно конца. Она неслась куда-то вдаль, окутанная солнечными прогалами и теневыми петлями, бурлила жизнью самых разнообразных существ.    

Наполненная какофонией смутных звуков, заполненная симфонией сладкого щебетания птиц и пугающих неожиданных шорохов, она изящно извивалась, рисуя на земле витиеватые узоры из величественных деревьев и цветущих кустов.    

Шум и гам, царящие в этом прекрасном хаосе, не прекращались ни на секунду, разносились на сотни миль вокруг, звучали громогласно и беспрерывно…

Однако в самой глубине леса, среди цветущих зарослей, на просторной поляне царила благоговейная тишина.  

Словно любимое дитя, заключенное в объятия заботливой матери-природы, это место пряталось от взглядов посторонних. Даже звери избегали его, будто боясь нарушить гармонию и умиротворение, поселившиеся здесь.   

Лучи солнца, пробиваясь сквозь кружево листвы, танцевали на траве, превращая её в живой золотой ковер. Воздух, напоённый ароматами развесистых лиан и свежей зелени, трепетал от шёпота ветра, ласкающего верхушки деревьев. Каждая травинка, каждый листок, живя в своих неторопливых покачиваниях, словно нашёптывали древние тайны, сокрытые вечным круговоротом сансары.    

Но даже тишина бывает обманчива.    

Посреди поляны стоял мужчина, атлетичный и статный, облачённый в чёрный наряд. Лёгкий, как дуновение ветра, он не сковывал движений, позволяя слиться с окружающим миром. Каждый шов, каждая складка ткани были воплощением безупречности. Полотно, словно живое, поглощало свет, растворяло владельца в полумраке, делая его незримым для чужих глаз. На груди был вышит едва уловимый узор, напоминающий лицо, составленное из сотен женских ликов – символ принадлежности к Храму Многоликой Богини. Рукава, узкие и облегающие, скрывали лезвия, готовые в любой миг вырваться наружу. Пояс, туго стянутый, подчёркивал стройность фигуры, а капюшон, низко опущенный на лицо, скрывал взгляд, холодный и безжизненный. Серые глаза, словно зеркала, отражали бездну невысказанных мыслей и пережитых испытаний. Каждая черта его лица, каждая линия была чеканной, резкой, строгой, а ото лба до середины щеки тянулся шрам, рассекающий левый глаз. Его шероховатые линии, впившись в мужественное лицо, изуродовали левую сторону своими безобразно глубокими бороздами.   

Ветер нервно заколыхал листву.   

Взгляд серых глаз упал на деревья позади.    

Мужчина опустил голову и взглянул на землю под ногами.

Мельчайшие камешки уже дрожали, выплясывая дикие танцы от нарастающей вибрации. Неразборчивый гул становился всё громче и начинал давить на уши.    

Он вновь обернулся, вдумчиво вгляделся в окружение и, чуть отведя левую руку в сторону, уверенно произнес:    

– Хомисида.    

Из тени, что всё это время пряталась за его спиной, появился фамильяр.   

Это существо походило на гарпию, но его облик был куда более устрашающим: всё его тело излучало фиолетовый свет. Жесткие перья, подобные острым кинжалам, сверкали, как обломки грязного стекла. Изогнутые мощные когти пугали своими размерами, а клюв походил на орудие пыток. Маленькие глазки напоминали бусины, что поблескивали меж перьев, но лишь один из этих глаз видел, второй был бел и полностью слеп.   

– Ко мне.   

Услышав команду, фамильяр сделал петлю в воздухе и приземлился своей тяжелой тушей на предплечье хозяина, со всего маху вонзившись в него когтями и проткнув до крови.   

Но тот, кажется, и не заметил этого.   

Хомисида внимательно всмотрелся своим единственным зрячим глазом в глаза хозяина, а мужчина холодно поглядел в ответ.   

– Врата. – Вновь раздалась тихая уверенная команда, и воздух вокруг затрепетал от силы, наполнившей его.    

Левый глаз мужчины внезапно почернел, утратив человеческое очертание. Даже солнечный отблеск в нем, казавшийся вечным, потерялся неожиданно и пугающе быстро.    

Частицы тьмы, рожденные в глубинах души, устремились по его венам, сплетаясь в изысканный узор, подобный паутине, сотканной из самой сущности мрака. Они, словно живительные токи, потекли сквозь вены и артерии, неторопливо собираясь в единое целое под ребрами, а затем, подобно стеблям цветов, пробивающимся сквозь окаменевшую землю, понеслись вверх и вырвались из бездонного черного глаза.   

Медленно, словно в танце, нити потянулись к фамильяру. 

Тот, внимательно наблюдая за происходящим, тихо зашипел, и такие же мрачные стебли вырвались из его ока, устремившись на призыв хозяина.

Извиваясь и переплетаясь на пути к долгожданному слиянию, они соединились в однородные потоки, и поляну поглотила непроглядная тьма. Каждый шорох, каждое движение теперь казалось слышным в этом зловещем мраке. Всеобъемлющее безмолвие наполнило пространство, словно плотное покрывало, укрывающее происходящее от пристальных взглядов. Словно вселенская пустота, она окружила хозяина и его фамильяра, став тонкой гранью между этим миром и чем-то гораздо более древним, ожидающим своего часа.  

В гранях расползающейся черноты начали проявляться тени, формирующие смутные силуэты. Они возникали, высвечивая таинственные очертания невидимых страхов и забытых желаний, которые отделялись от своего создателя, обретая собственную сущность. Появлялись и растворялись, как сны, крадущиеся в моменты между бодрствованием и забвением.

Эти тени находились в постоянном движении, безудержно дергались, мерцали, скакали с места на место, метались, будто безумные.

– Мизрана. – И все они замерли.  

А затем устремились в тело фамильяра.

Одна за другой тени врывались в него, делая сильнее, напитывая нити, трепещущие между ним и хозяином.

Их было много, много, очень много… но вот последняя растворилась среди серых перьев, а следом за ней растворилась и тьма.

В одно мгновение поляна вновь осветилась солнечным светом и наполнилась шелестом листьев.

Вдруг раздался глухой звук, словно гром загремел. Лес оживился. Деревья зашептались, а ветер, как напуганный беглец, дрогнул, облетел поляну, а затем завернулся вихрем и умчался прочь, подняв с земли клубы пыли.

Фамильяр насторожился. Почувствовал, как в воздухе скапливается напряжение, закричал и резким взмахом крыльев взмыл ввысь, освободив хозяйскую руку.   

Мужчина сделал шаг вперёд, вглядываясь в разворачивающуюся перед ним воронку света.   

Внутри воронки мириады искр преломлялись, создавая иллюзорные картины, что плавно перетекали одна в другую. Будто на страницах старинной книги, изображавшей путешествие по неизведанным странам.   

Фамильяр почувствовал колебания в магии и заелозил из стороны в сторону, предвещая приближение чего-то мощного и опасного.    

Мужчина бросил быстрый сосредоточенный взгляд на своего боевого соратника и вновь взглянул на полностью раскрывшийся портал.   

В этот момент из него появился огромный монстр.   

Его сероватая утолщенная кожа, покрытая шипами, сверкала в тусклом свете, каждый шип напоминал о силе, скрытой в этой чудовищной форме. Маленькие круглые глаза, горящие ярким красным огнем, словно два вновь вспыхнувших уголька, излучали леденящий ужас и с ненавистью смотрели на окружающий мир.

Увидев врага, чудовище оглушительно заревело и замахнулось огромным каменным молотом, который крепко сжимало в когтистой руке.

– А вот и он, – уклонился от удара мужчина и посмотрел на фамильяра, зависшего в воздухе: – Нападай.   

Хомисида, издав пронзительный гортанный вопль, камнем бросился на появившегося монстра. Его быстрый полет создавал завихрения, которые закружились вокруг него подобно торнадо, и вся эта мощь ударила по чудовищу. Монстр откачнулся, громко взревел и рухнул на бок. Огромный молот рассек воздух, но юркий фамильяр увернулся и вновь кинулся, не позволяя страшной твари подняться, впился изогнутыми когтями в пузатое брюхо и стал рвать его на части. Громила в бешенстве завопил и вновь махнул молотом, на мгновение отогнав Хомисиду, сел и со всей силы ударил кулаком о землю.  

По поляне разошлась волна энергии, что оттолкнула фамильяра, который, потеряв равновесие, забарахтался в воздухе. А монстр меж тем бросился на человека, замахнулся молотом, однако мужчина молниеносно увернулся от удара. Ещё мгновение и снова уклонился от атаки. Его движения были гибкими, быстрыми и точными. Он предугадывал удары чудовища, а тот все больше приходил в ярость.

Каменный тяжелый молот оставлял глубокие выбоины на земле. Пыль стояла столбом. Дикий рев монстра оглушал, а мужчина продолжал уворачиваться так стремительно, будто не касался земли.   

Новый удар кулаком по земле снова понес по ней мощный поток энергии. Мужчина не удержался на ногах, полетел кувырком и со всего маху ударился спиной о валун.

Фамильяр, что все это время кружил, ожидая команды, вдруг взбешенно завопил, его незрячий глаз сверкнул ярким светом, и он бросился на подмогу хозяину.   

– Возьми ещё, – послышался хриплый голос. – Мизрана. 

И вновь черные нити их связи явили себя, но чем больше они плодились, чем крепче становились, тем больше расползалась тьма по лицу мужчины, будто высасывая из него все человеческое. Эта тьма иссушала и очерняла его вены, уродуя и превращая во что-то мрачное и демоническое. Однако и фамильяр менялся. Его крылья обрастали тенями, само тело становилось крупнее, а перья твердели, срастаясь в костяные пластины. Он обратился могучим существом, один взмах крыльев которого создавал в воздухе бурю непомерной силы. 

– Убей, – грозно приказал мужчина, уже поднявшись на ноги, и фамильяр, утробно загорланив, бросился на врага.

Со всего маху ударившись лапами о грудь монстра, опрокинул его спиной на землю. Каменный молот с грохотом рухнул рядом, а Хомисида победоносно расправил крылья и, будто обезумевший воин, одержавший победу, впился в глотку чудовища, одним рывком вырвав ее.   

По поляне разнесся болезненный хрип, и вновь наступила блаженная тишина.

– Молодец, – похвалил хозяин, но на фамильяра взглянул настороженно. – Справился. 

Тот довольно захлопал огромными крыльями, заставляя воздух вокруг неистово содрогаться.   

– Уйди.

И Хомисида, на ходу возвращаясь к прежнему облику, снова обратился тенью хозяина и спрятался за его спиной.

В тот же миг вся чернота исчезла с лица мужчины, и левый глаз снова стал серым.   

Он снял запылившийся капюшон и поднял голову к синему небу.

Белоснежные облака, словно мягкие невесомые маяки, безмятежно плыли к далеким горизонтам. Их пушистые формы рисовали в небесной синеве картины, неспешно сменяясь одна на другую.

Там, наверху, мир казался полным легкости, покоя и бескрайнего света.

Но здесь…

Мужчина прикоснулся к глубокому шраму на лице, а затем взглянул на свое запястье

Привычное движение, превратившееся в рефлекс.

На разгоряченной коже ощущался холод его оружия – зачарованные серпы кусаригамы.

Их невидимые цепи тихо звенели в унисон с каждым его шагом, куда бы он ни пошел

Именно на этот звук обернулась пара храмовников, когда он вернулся в город.   

«Опять к расколу ходил?», – послышался шепот одного из них.   

И пусть страж не хотел, чтоб проходящий мимо левазра услышал его, однако тот слышал. Его острый слух позволял улавливать практически любые звуки, и это было очень полезное умение в бою.   

«Преподобный всегда отправляет именно его, – послышался недовольный шепот второго. – С чего к нему такое доверие? Он из Скуала-то вышел только благодаря своему брату. А фамильяр? Как такому как он достался сам Хомисида?»   

«Никто точно не знает, что там произошло», – шикнул первый на второго, бросая косой взгляд на уже отдалившегося от них мужчину.   

«А что непонятного? Ушли двое, вернулся один», – хмыкнул второй.   

– Кажется, язык вам не нужен! – раздался мягкий голос у них за спинами. Тихий, с ласковыми переливами. Он полностью соответствовал внешности своего держателя.   

– Наставник Хаин! – тут же поклонились храмовники, увидев, кто к ним подошёл.   

Перед ними стоял высокий стройный мужчина с белоснежной кожей, облаченный в мантию из белого шелка, изысканно расшитую золотом. На голове сверкал великолепный венец из нежнейших золотых цветов. Его длинные белые волосы, словно светлая вуаль, ниспадали на плечи, обрамленные нежными переливами солнца, а небесно-голубые глаза, подобно бездонным озерам, излучали свет и глубину. Гармония его образа напоминала о неземной свежести и чистоте, то и дело привлекая окружающих, заставляя их затаить дыхание. Будто фарфоровая статуя, сошедшая с пьедестала, он был прекрасен в своем безмятежном величии.   

Наставник Хаин глядел на этих двоих предостерегающим взглядом, полным добродушной насмешки:   

– Друзья мои, если уж готовы верить всяким слухам, будьте готовы и ответить за это. Неужели стражи из Храма Многоликой Богини не знают, какой нрав у нашего дорогого 11-го? Этот левазра не ведает пощады.   

– Да, говорят, он своими серпами на цепи убивает одним ударом, – нервно потер шею первый храмовник.   

– Серпы на цепи? Ах, вы о его оружии. Нет-нет, – покачал Хаин головой, – кусаригаму 11-ый достает крайне редко. Обычно фамильяр просто вырывает глотки его врагам, – весело улыбнулся наставник и, помахав рукой на прощание, неторопливо направился прямиком к храму в центре города. А стражи нервно вновь зашептались вслед.

Широкая монументальная лестница, каждая ступень которой была выложена гладкими отполированными плитами, восходила к огромным колоннам, поддерживающим навес крыши Храма Многоликой Богини. Будто хранители времени, они возвышались над людьми, создавая ощущение священного пространства. Их мощные формы, вырезанные из вековых камней, казались пропитанными историей и мудростью. Их высота и непоколебимость придавали месту особую значимость, превращая обыденные мгновения в моменты созерцания и восхищения.

Это великолепие не могло не вызывать восторга, но 11-ый поднимался по высоким ступеням, не излучая ни своим взглядом, ни своими движениями абсолютно ничего. Будто по наитию он просто шагал по проторенному пути.

За триста лет своей жизни он наизусть выучил и эти ступени, и этот храм, и этот город.   

Вот, как и всегда, раздался звон колокола на центральной башне храма. Вот, как и всегда, послышались со всех сторон молитвы жителей, просящих Многоликую Богиню оберегать их. Вот, как и всегда, все склонили головы, и уже в миллионный раз во всем Анимдаме воцарилась гнетущая тишина, от которой 11-й, как и все прошлые столетия, скрылся за массивными дверями храма.   

Роскошь внутреннего убранства ослепляла: золотые украшения, переливаясь в свете свечей, создавали ощущение божественного присутствия. Каждый элемент интерьера, от изящных лепных карнизов до тончайших узоров на стенах, дышал гармонией и величием. Воздух, наполненный теплом и светом, был пронизан незримой благодатью, а тишина, царящая вокруг, позволяла полностью расслабиться.

В этом месте время будто замирало, а душа обретала покой, прикасаясь к чему-то высшему и недосягаемому.  

11-ый прошел длинный коридор и остановился в центре просторного зала, озарённого только солнечным сиянием, что лилось сквозь огромные окна.

Единственным атрибутом этого опустелого места был трон, обтянутый алым бархатом и изысканно украшенный золотыми узорами. Он величественно возвышался на пьедестале, словно центр мироздания, притягивал взгляд и наполнял пространство ощущением неотъемлемой власти и вечности.

– Мой дорогой левазра. Ты вернулся!   

– Преподобный, – без тени улыбки, уже в тысячный раз склонил он голову перед главой рода Омалённых.   

Высокий статный старец, облаченный в объемную рясу, перестал созерцать пейзаж за окном и направился к левазре. 

Он выделялся среди всех жителей Анимдама своей внушительной фигурой. Его густые, словно роскошные дубовые леса, брови накрывали глаза, охраняющие тайны вековой мудрости. Длинная седая борода, как тяжёлый водопад, струилась вниз, придавая облику величественность.    

Лицо преподобного, истощенное временем, покрытое морщинами, отражало нетленные годы, но в этом изможденном обличье таилась дерзость, пронизывающая каждый его взгляд. Глаза, блестящие и хитрые, искрились, как холодно-серебряная сталь, полные глубокой проницательности и необузданной силы, словно понимали мир животных и людей куда глубже, чем остальные.    

Этот старец, расставив мысленно все акценты своей долгой жизни, в Анимдаме олицетворял собой не только знание и опыт, но также тайные законы бытия, которые он нес в себе и которыми делился со всеми жителями города.   

– Как прошла охота? – медленно подошёл он к мужчине и улыбнулся, прищурив потускневшие от времени глаза.   

– Как всегда, – глухо бросил левазра.   

– 11-ый, дорога была долгой. Тебе нужно отдохнуть. А после зайди ко мне. У меня для тебя очень важное поручение.   

И вот тут серые глаза вспыхнули остатками запутанных эмоций:   

– Уже пора?   

– Ты знаешь, это дело я могу доверить только тебе, – легла морщинистая иссохшая рука на крепкое плечо 11-го.   

«И вновь, Преподобный Луакарт, вы заставляете моего доброго друга творить столь жуткие вещи», – вошел в роскошную залу храма наставник Хаин.   

Старец расправил плечи и уверенно приподнял подбородок:   

– И что же тебя привело сюда во время молитвы? Твоя академия разве не нуждается в твердой руке?   

– О, не переживайте за академию, моя рука всегда с ней, – очень ласково улыбнулся наставник, хотя взоры этих потомков Прародителя излучали явное нетерпение друг к другу. И тут взгляд небесных глаз обратился к левазре, что стоял молча, с мрачным лицом.    

– Новая жатва… – вздохнул Хаин, – не пора ли тебе передать это бремя тому, кого оно ещё не так сильно прибило к земле?   

11-ый молчаливо уставился на наставника своими серыми пустыми глазами, а затем, чуть склонив голову, поклонился обоим и направился на выход.   

Хаин проводил его долгим взглядом и посмотрел на старца пред собой:   

– Ты погубишь его, Луакарт.   

– Я дал ему его силу, – тот неторопливо сел на трон и уставился на незваного гостя. – Я дал ему цель!  

– Ничего ты ему не дал. Ты только забираешь. – Хаин недовольно и зло всмотрелся в тусклого старика на троне. – Не все, как ты, хотят жить тысячелетия. Твое родство с Прародителем не дает тебе права забирать чужие жизни.   

– Это для всеобщего блага. Богине нужны силы для защиты врат. Души наших лехакрифов питают ее. Это жертва малых за возможность жить большинству.

– Сто душ каждый год. Наша богиня очень прожорлива.   

Лицо старца искривила гримаса омерзения. Он резко встал и громко произнес:   

– Не смей оскорблять Многоликую Богиню!  

– До сих пор не понимаю, почему Прародитель послал на нашу защиту именно ее.  Уже несколько сотен лет мы жертвуем ей наших девушек, а она все никак не насытится. Отчего вдруг барьер истончился? Почему все это происходит? – повысил голос и Хаин. 

– Такова воля Прародителя! Или ты и его собрался унижать своими отвратительными комментариями! – крикнул Луакарт, но быстро замолчал, сжав губы до посинения. 

– Унижать?! Если воля Прародителя изничтожить свое собственное творение, то о каком унижении здесь речь? Мы не должны жертвовать одними жизнями ради других! – зло рявкнул наставник, не желая отступать ни на йоту. 

– То, что ты не понимаешь, как это важно, не значит, что остальные не понимают! Монстры и так постоянно пытаются нас погубить! Богиня все слабее! Она единственная, кто может нас защитить! Без нее врата разверзнутся и погибнут все! Народ жаждет безопасности! – Крики этих двоих становились все громче.  

– Народ? А почему же тогда богиня питается только лехакрифами? Только эти девушки умеют исцелять. Ей не нужны ни маги, ни храмовники, ни даже твои личные стражи-левазры. Что такого болит у Многоликой Богини, что она исцеляет себя душами тех, кто может исцелить больных людей? Кто исцелит тебя, Луакарт, когда ты скормишь всех лехакрифов ей? Ты хоть и живуч, как бездушная медуза, но это не значит, что бессмертен.   

– Ты пришел, чтобы снова поучать меня, Хаин? Наше дальнее родство не делает тебя равным мне! 

Наставник чуть приподнял голову и глубоко вдохнул, прекращая эту бесполезную полемику. Его голос вновь зазвучал спокойно и тихо. 

– Я родился восьмым в роду Омалённых, Луакарт. А ты – шестым. Не стоит бахвалиться своим происхождением. Ты ведь знаешь, как только Прародитель заберет и тебя, место Преподобного перейдет мне. Не потому ли ты никак не хочешь встретиться с небесами?   

– Все потому, что Майнариз VII покинул нас слишком рано, – недовольно фыркнул старец и вновь занял место на троне.

– Да, – улыбнулся Хаин, – как и все остальные члены рода Омалённых. Нас осталось двое, Луакарт. 

Пусть Преподобный и старался скрыть свои эмоции, но от этих слов он торопливо отвёл взгляд в сторону.

– Удивительно, – прекрасное лицо наставника вмиг посерьезнело, – что не ты один.   

Старик зло скривился:   

– Ты за этим пришел? Обвинять меня? Я не имею никакого отношения к истреблению нашего рода! – стукнул он худым кулаком по золочённому подлокотнику.   

– Обвинять? – белокурый Хаин сладко улыбнулся. – Кто я такой, чтобы обвинять самого Преподобного, – театрально развел он руками. – Я лишь прошу прекратить. – А эти слова уже прозвучали как предупреждение. – Я не позволю тебе погубить мальчишку.   

– Ты привязался к нему, Хаин. Не стоило. Его фамильяр силен, но он не даст ему и тысячи лет. Хочешь похоронить его?   

– Хочу, чтобы его похоронила его семья. Жена, дети, внуки. Чтобы они вернули его небесам, счастливым и старым. Но тебе не понять этого желания, не так ли? Его долгая жизнь – твоя вина. Отпусти его.   

– Или что?   

Эти двое сверлили друг друга ненавистными взорами.   

– Или я вмешаюсь, Луакарт.   

Старец еле сдержал новый поток брани. Все лицо его перекосило от гнева.   

На прекрасном лице Хаина, напротив, вновь появилась добродушная улыбка:  

– До встречи, – помахал он ему и неторопливо, сцепив руки за спиной, пошел к дверям храма.  

Вышел на крыльцо и закрыл глаза, дав себе секунду, чтобы успокоиться. 

Осмотрелся.   

Центральная площадь кипела жизнью и энергией. Из кузниц доносился звон металла. Возле лавок с украшениями и нарядами торговались женщины, чуть дальше мужчины изучали новые и поношенные доспехи.

С другой стороны рядами стояли самые разные продуктовые лавочки: булочные, из которых тянулись восхитительные ароматы только что испечённого хлеба, деревянные навесы, где искусные уличные повара создавали разнообразные гастрономические шедевры.

Каждый торговец здесь щедро предлагал уникальные товары: от пряных приправ, пробуждающих чувства, до невероятных артефактов, найденных за пределами Анимдама, в далёких горах. 

Люди, лехакрифы и маги собирались на этой площади, чтобы насладиться вкусной едой, обменяться новостями и погрузиться в оживлённые беседы. Даже храмовники, и те не упускали возможности полакомиться свежеиспечёнными булками и закупиться новой одеждой. 

И только левазры всегда таились в тени.

Они были здесь. Хаин чувствовал их, но не видел. 

– Малец, – позвал в пустоту.    

Однако, 11-ый, находясь уже довольно далеко от храма, все же услышал его. Он остановился посреди улицы и обернулся.    

– Я здесь.

И в мгновение ока, с дуновением лёгкого ветерка, перед ним появился наставник.   

– Ну как ты, друг мой? – положил он руку на его плечо, которую 11-ый аккуратно скинул, и они неторопливо направились дальше по просторной чистой улице.   

– Все, как всегда. Портал, монстр, бой, смерть.   

– Все повторяется раз за разом, – задумчиво пробормотал Хаин. – Каждый раз перед жатвой.

– О чем ты? – остановились мужчины.   

Наставник нахмурил белые брови и покачал головой:   

– Тебе не надоела такая жизнь? Год за годом, десятилетие за десятилетием.   

– В твоём случае столетие за столетием, – голос 11-го прозвучал гораздо теплее, и Хаин широко улыбнулся.   

– Я не хотел столько жить, – вновь зашагали они вперёд. – Знаешь, жизнь теряет яркость, когда длится так долго. Сложно найти что-то по-настоящему важное дважды. Я бы даже сказал, невозможно. Так или иначе, все начинает повторяться, и первоначальных эмоций ты больше не испытываешь. Долгая жизнь – печальный проект, друг мой.    

11-ый ухмыльнулся и покачал головой:   

– Я не хочу жить тысячу лет, Хаин.    

– Я знаю, я знаю, – вздохнул наставник. – Но для этого надо отпустить фамильяра.   

– Но вход в Скуал…   

– Да-да, – цыкнул Хаин, – наш чудесный Преподобный позаботился, чтобы ключ был только у него.    

– Но если не я, то будет кто-то другой.   

– Тебе беспокоит чужое бремя?   

– Меня беспокоит, что на первую жатву я вел дряхлых старушек, а на последнюю –молодых женщин. Ещё пара столетий, и я понесу на нее младенцев.   

– Лехакрифы вырождаются. Их глаза приобретают фиалковый оттенок все раньше. – Хаин задумчиво взглянул на своего друга. – А ты не думал, что будет потом? Когда не останется ни одной исцеляющей души.  

– Преподобный сказал найдет выход.   

– Изничтожив всех наших лекарей. Интересно, что ж за выход такой он ищет?   

11-ый тяжело вздохнул:   

– Я не знаю. Я левазра. Все, что я могу – это убивать. – Он остановился и посмотрел на своего единственного друга. – Я убиваю тех, кто может даровать жизнь. Почему тогда такие как я олицетворяют величие?  

Хаин осмотрелся, ища своими необычными глазами то, что другие не видят:

– Философский вопрос, друг мой. Давай обсудим его за выпивкой.  

И спустя секунду они уже стояли посреди кабинета директора академии.  

– Садись, – указал наставник на кресло напротив своего места, а сам полез в шкаф у стены, выбирая подходящий алкоголь.   

– Пьянящее пойло, – поставил он стакан с бордовой жидкостью перед 11-ым, а сам отпил из своего бокала. – И сладкое, – озадаченно нахмурился Хаин. Однако, увидев мрачного левазру, уставившегося в стакан, посерьезнел и занял свое место за столом.  

– В академии новые неофиты.   

– И сколько на этот раз гуляющих во сне?  

– Тринадцать, – обреченно выдал Хаин.  

– И сколько из них, по-твоему, пройдут испытание?  

– Не все, – только и смог сказать наставник.  

– Значит, появятся новые левазры.  

– И новые надгробия, – Хаин отпил бордового напитка, а стакан поставил на стол. – Пора что-то менять, друг мой.  

– Ты, возможно, и имеешь такую возможность, а у меня возможности нет. Я безголосая собака, что нападает по команде «фас», – залпом осушил стакан левазра.  

– Ты веришь мне, сынок?  

11-ый хмуро всмотрелся в небесно-голубые глаза. Наставник редко так его называл.  

– Тебе верю.  

– Тогда у меня к тебе просьба. Если Луакарт даст задание, которое ты расценишь как странное или необычное, сообщи мне.  

– О чем ты?  

– Мой дар… – слишком тихо для стен собственного кабинета произнес Хаин, – он шепчет мне, что грядут перемены.   

– А твой дар не подсказывает тебе, как навсегда закрыть врата в Скуал?  

*** 

Совсем юный парнишка расплылся в широкой улыбке и потянул своего старшего брата за рукав. 

– Идем, Изэй! 

– Не торопись, Ранса. 

– У нас все получится! Все получится! – заливисто хохотал парнишка. 

Несмотря на то, что он несколько дней не ел, был одет в рваную одежду и совершенно босой, он излучал необъяснимую радость.  

– Ну же! Идем! – торопил он брата, таща за собой. 

А тот тепло улыбался, шагая следом. 

– Изэй! Мы наконец-то перестанем скитаться! Представляешь! Перестанем быть отребьем! 

Солнце смешивалось с тенями, создавая волшебную игру света, а юное сердце трепетало от надежды.  

Каждый новый шаг наполнялся ожиданием, и смех этого счастливого парнишки разносился по округе, как мелодия, освещающая заброшенный путь.  

Он стремительно мчался вперёд, таща за рукав своего брата, и улыбался на пути к старцу в богатой рясе, который с доброй улыбкой ожидал их у большого мерцающего портала. 

***

11-ый устало потер глаза, пытаясь выбраться из воспоминаний:  

– Эти чёртовы врата нужно закрыть, Хаин.  

– Я найду способ. Будь уверен, мой друг.  

11-ый медленно шел по широкому коридору храма, когда увидел шагающего навстречу главу храмовников.

Каждый его тяжелый шаг эхом отзывался от каменных стен, а на доспехах, отполированных до зеркального блеска, танцевали всполохи горящих свечей. Впрочем, и крупный драгоценный камень, инкрустированный в рукоять меча, что висел на поясе храмовника, тоже сверкал в их сиянии.

– Глава стражи, Кастос, – нехотя поприветствовал 11-ый.

Тот гордо поднял голову и с чувством полного негодования на лице остановился напротив левазры, положив ладонь на рукоять меча.

– Безымянный убийца.

– И чем на этот раз я заслужил твое внимание? – серые глаза неотрывно глядели на громоздкого стража, чьи темные волосы уже тронула седина.

– Преподобный опять назначил тебя сопровождать лехакрифов? – грубо произнёс Кастос.

– Если чем-то недоволен, иди и скажи ему сам.

– Ты! – одним шагом приблизился к нему страж. – Прекрати вести себя так высокомерно! Если бы не Преподобный, ты сгнил бы в канаве Анимдама, мерзкое отребье! Ни рода, ни семьи, ни чести!

– Ты из-за моего происхождения так бесишься или из-за жатвы?

– Вот же тварь! – в ярости прошипел Кастос, и его пальцы побелели от того, насколько сильно он сжал рукоять меча.

– Я лишь выполняю приказы.

– Удобно тебе так думать, да?! Хорошо устроился! Сначала забрал мою бабку! Мать! Потом сестру! Просто признайся! Ты ненавидишь меня и поэтому отбираешь дорогих мне созданий! – взревел страж, но 11-ый остался совершенно спокойным.

– Не я составляю списки. Я лишь провожаю их в последний путь.

– Не ври мне, грязное ты отродье! – никак не унимался страж.

Под глазами храмовника залегли тени. Лицо, некогда свежее и полное жизни, теперь было в морщинах и мелких шрамах, словно холст, на котором кисть судьбы оставила свои неизгладимые отметины.

11-ый тяжело вздохнул:

– Хочешь, провожай их сам.

Лицо Кастоса перекосило от гнева и боли.

– Я ненавижу тебя, отребье! Мерзкое пакостное создание, что действует исподтишка! Ты нападаешь со спины! В тебе нет ничего человеческого, нет ничего чистого! Даже твои глаза, – приблизил Кастос свое лицо к лицу 11-го, – даже твои глаза похожи на грязь!

Они были одного роста, но выглядели так, будто сейчас в сражение вступят грузный медведь и гибкая пума. Казалось, один размашистый удар мог решить все, однако страж знал, что ему не одолеть левазру.

«На грязь?» – Тихую поступь Преподобного 11-ый услышал сразу, как тот сделал первый шаг, но ему было плевать. Последние два года Кастос так часто кидался на него с претензиями, что к этому привыкли абсолютно все, даже он сам.

– Глава стражи, чем же Вам не угодили глаза моего левазры? У меня ведь тоже серые глаза, – произнес Преподобный холодно и резко. – Вам больше по душе синие очи наставника Хаина?

Кастос торопливо опустил голову:

– Нет, Преподобный. Глядя на Вас, будто в божественный туман ступаешь, а он, – зло пробормотал храмовник, покосившись на 11-го, – не вызывает ничего кроме чувства омерзения.

– Кастос, ты столь ограничен или беспринципен, что обвиняешь моего левазру в том, что он следует заветам Многоликой Богини? – грозно спросил Преподобный, и могучий страж окончательно растерялся.

Его голова опустилась еще ниже под давлением тяжелого взора потускневших глаз Луакарта:

– Простите, Преподобный. Просто я уверен, что именно 11-ый замешан в том, что моих родных уводят одного за другим.

Старик взглянул на левазру и вдруг заметил, как левый глаз того налился тьмой. 11-ый мгновенно скрыл этот факт, уставившись на каменный пол храма.

– Захвати мой посох, – произнес Луакарт, положив ладонь на ближайшую горящую свечу, и левазра в тот же момент растворился в появившемся закутке тьмы.

– Прекрати его винить. – Со вздохом обратился Преподобный к Кастосу. – Имена являет сам Прародитель. Никакой левазра, даже 11-ый, не способен сделать подобное.

Глава стражи распрямился, но его мнение явно не изменилось, так как на лице продолжала сквозить злоба.

– Ты направляешься в академию?

– Да, Преподобный.

– Я прибуду вовремя. Напомни нашему дорогому наставнику, чтобы он не забыл открыть для меня проход.

– Конечно, Преподобный, – вновь поклонился ему Кастос, а затем бросил гневный взгляд на потухшую свечу и быстрым шагом пошел прочь.

Кастос сплюнул от отвращения, как только сошел с последней ступени храма и, махнув ожидающим неподалёку стражам, направился с ними к Академии Равновесия. 

Прибывшую процессию встретил улыбчивый статный директор. 

– Наставник Хаин, – с уважением поприветствовал его глава стражи, склонив голову.  

– Пришли напутствовать наших неофитов? 

– Так и есть, наставник. Кстати, Преподобный просил напомнить вам о портале для него.

– Ну конечно же, – хмыкнул Хаин себе под нос, а затем сладко улыбнулся Кастосу. –Как я могу забыть о нашем премудром Преподобном. Что ж, прошу, – указал он на белые изящные ворота, стройные линии и изысканная архитектура которых сразу давали понять, что за ними скрывается что-то необычное и волшебное.

Ворота распахнулись с легким дуновением ветерка, и вся процессия прошла на территорию Академии Равновесия.

Тишина внутреннего двора, утопающего в зелени, создавала атмосферу уединения и сосредоточенности. Приятный аромат цветущих растений витал в воздухе.

Воспитанники, собравшиеся в уютных уголках на мягких подушках, страстно обсуждали эволюцию идей, делились яркими теориями и совместно планировали разнообразные проекты. Здесь, среди нежного шепота листвы и мелодий птичьего пения, ничто не отвлекало от творчества, позволяя ученикам академии развиваться в безмятежности и гармонии.

– Красиво тут у вас! Сколько ни прихожу, никак не налюбуюсь, – воодушевленно произнес Кастос, осматриваясь.

– В этом безопасном пространстве душа каждого воспитанника способна расправить свои крылья и взмыть в бескрайние высоты мысли, – улыбнулся Хаин. – Впрочем, и внутри академии можно не переживать о нападении монстров.

Кастосу пришлось приподнять голову, чтобы всё строение, к которому они направлялись, поместилось в обзор.

Белоснежное здание академии, украшенное изысканной лепниной, представляло собой настоящее произведение архитектурного искусства. Каждый элемент стен с тончайшими узорами и филигранными деталями словно воплощал в себе дух стремления к знаниям и красоте. Золотые лучи играли на фасадах, подчеркивая великолепие форм и текстур, а в больших высоких окнах отражалось небо с его лазурно-синими переливами. Каждая деталь строения оживала в этом чудесном свете, создавая незабываемую гармонию между архитектурой и небесами.

– Проходите. – И двери академии распахнулись.

– Все здесь пронизано вашей магией, наставник. Все двери открываются сами. – улыбнулся Кастос.

– Жаль, что людям не разрешено заниматься в академии, – вздохнул Хаин, – мои воспитанники вообще никак не реагирует на сей факт. Иногда очень даже обидно.

Кастос засмеялся:

– Для них магия это обычное дело. Ничего удивительного.

Они прошли по просторному солнечному холлу и повернули в коридор.

Здесь все стены были увешаны портретами знаменитых ученых, а на полках стояли необычные светящиеся книги.

– Каждый том, прочитанный в этих стенах, становится частью внутреннего мира воспитанников, обогащая их умы и наполняя сердца, – высокопарно произнес Хаин, видя, как его гости заинтересовались книгами. – В этом уникальном пространстве, где сочетаются природа, искусство и наука, каждый шаг ведёт к открытию, каждая мысль ­­– к новым идеям. Именно в стенах академии было создано заклятье ускорения роста злаковых, крылья, которыми пользуетесь вы, наши многоуважаемые стражи, пилюли лечения, в которые лехакрифы сумели поместить частичку своей силы…

Храмовники закивали, а вот восхищение Кастоса отчего-то сменилось грустью.

Хаин отметил эту перемену его настроения и нахмурился.

– Хочу предупредить тех, кто здесь впервые, – остановился наставник перед аркой, за которой виднелась библиотека, – это место соткано из моей магии. Войти сюда может лишь гуляющий во сне, либо тот, кому открыт портал. Поэтому прошу за мной, неофиты уже ждут. – Наставник коснулся, казалось бы, воздуха внутри арки, но тот вдруг всколыхнулся, будто волны на море, и растворился, распахнув взгляду совсем иную картину.

Они вошли в полностью хрустальный круглый зал, в центре которого возвышался купол, искрящийся мириадами переливов. Свет, струящийся из его сердцевины, танцевал по стенам и потолку, рисуя причудливые узоры. Каждое движение в этом зале, наполняло пространство неясными шорохами, и возникало странное ощущение, что даже стены здесь способны слышать и ощущать.

«Это и есть проход в Скуал», – раздался несдержанный восторженный шепот одного из стражей, и Кастос строго глянул на забывшегося храмовника.

– Много лет тому назад, когда вас ещё и в планах не было, – весело улыбнулся Хаин грозному главе, – проход в Скуал стоял среди пустоши. Поэтому наша академия находится так далеко от города. Мы построили ее вокруг этих врат. 

– Так и есть, – прямо у купола появился Преподобный, а рядом с ним 11-ый. И пусть на лице левазры был капюшон, но его сразу узнали: по фигуре, по осанке, по жуткой ауре, которую он источал.

Лицо Кастоса тут же скривилось от злости, а Хаин добродушно улыбнулся другу. Преподобному же от него достался снисходительный взгляд. 

– Академия не только место получения знаний, но и врата в мир, что дарует невероятную силу избранным, – повернулся старец к шеренге неофитов, и те с благоговением опустили головы, приветствуя его. – Только гуляющие во снах способны войти в Скуал и обрести своего фамильяра. Поход в Скуал – это путешествие в глубины подсознания, где ваши мечты и страхи сплетаются в единое целое. Именно они формируют ваш уникальный путь. Путешествуя по этому загадочному миру, вы обретете возможность трансформировать свои страхи в силу, а сомнения ­­­­– в уверенность.  Ваша задача – научиться слышать шепот Скуала и доверять своей интуиции в его волшебном царстве… 

11-ый слушал эти напутствия, а в голове все громче и громче звучал оглушительно болезненный крик.

По земле разливалась кровь…

Адская боль, жалящая все тело…

***

«Мои дорогие, – произнес седобородый мужчина в дорогой рясе, глядя на одиннадцать босоногих юнцов, стоящих перед ним. – Сегодня закончится ваше жалкое существование! Из этих врат вы выйдете, обретя силу, уважение и дом! Больше никто не посмеет бросить в вас камень или назвать отребьем. Вы станете левазрами! Моими приближенными!»

Молодые парни слушали с улыбкой до ушей, внемля каждому слову своего благодетеля и предвкушая будущую прекрасную жизнь.

А неподалёку, сцепив руки за спиной, стоял невероятной красоты мужчина с длинными белыми волосами. Он тоскливо глядел на происходящее, когда понял, что один из мальчишек смотрит не на старика, а на него.

«Странно».

Меж тем старец закончил свою речь и, взмахнув рукой, явил перед юнцами одиннадцать кинжалов.

– Лезвия этих орудий смазаны специальным средством, что даст вам время обездвижить любое существо по ту сторону врат и создать с ним связь. Подберитесь поближе, воткните кинжал в тело той твари, и Скуал сделает свое дело.

Удачи вам…

***

– Вы! – Обратился Преподобный к неофитам. – Самые одаренные из всех владеющих магией. Впереди вас ждут незабываемые открытия и испытания, полные опасностей и надежд! Обуздав энергию существ, что живут по ту сторону, вы обретете верного боевого соратника и станете частью моей личной стражи! О вас будут говорить с благоговением, ведь именно вы – последний рубеж между нашим миром и пустотой, что скрывает в своих недрах жутких монстров! Идите же! И вернитесь с силой!

Преподобный подошел к куполу и снял с шеи кулон в виде золотого круга, на котором были начерчены руны неведомого языка.

Почувствовав эту вещицу, купол завибрировал и распахнулся, превратившись в портал. А Преподобный торопливо убрал кулон на шею, спрятав под рясой.

– Да будет с вами благословение Многоликой Богини! Удачи!

Неофиты настороженно глянули на наставника, а небесно-синие глаза были полны печали и тоски.

– Скуал ждет вас! –  явно поторопил их Преподобный, и один за другим неофиты исчезли в портале.

11-ый наблюдал за этим, а картины прошлого все вспыхивали в голове.

***

– Смотри, брат, здесь так красиво, – увидев невероятный пейзаж, обернулся Ранса, но рядом никого не было. – Брат? – торопливо завертелся он на месте, ища глазами своего единственного родного человека, однако в мире Скуала он остался один.  

Парнишка напугано огляделся.

Снова и снова взгляд его метался. Шаг вправо, шаг влево – словно пленник невидимых сил, он кружился на месте, обуреваемый смятением. И вдруг, прорезав тишину, истошный крик сорвался с его губ, устремляясь в пугающую пустоту: «Брат!»

Но ответом ему послужило лишь гулкое эхо его собственного голоса.

Тревога и беспокойство нарастали. Руки от испуга начали дрожать.

«Брат! Где же ты?! Брат!» – И он побежал, сам не зная зачем, не зная, что ждет его впереди; просто отчаянье и страх гнали его вперед, в неизвестность. 

Он все бежал и бежал, звал его, но вокруг были только горы, солнце и озера.

Ничего больше не было.

Никого больше не было. 

Ранса задыхался от долгого бега, стопы были изодраны в кровь, сердце колотилось, словно ненормальное и, наконец, оставшись без сил, он остановился посреди лесной поляны и, уперевшись ладонями о колени, попытался отдышаться. 

«Где же…ты…брат…» 

***

11-ый вздрогнул.

Из воспоминаний его вырвало резкое ощущение боли, что словно удар молнии, пробило все тело. Глаз налился тьмой, левая рука потяжелела, а в голове раздался оглушительный вопль фамильяра.

 Спешно склонив голову в знак уважения к присутствующим, 11-ый торопливо пошел прочь из залы.

Хаин проводил его тревожным взглядом, а затем гневно посмотрел на Преподобного, но тот проигнорировал всё происходящее, заинтересованно всматриваясь в мерцающий портал Скуала.

11-ый повсюду искал хоть один закуток тени, но академия будто вся состояла из солнечного света. Он шагал как можно быстрее вдоль длинного коридора, прибавляя шаг с каждой секундой в поисках маленького кусочка мрака, но очередной болезненный удар под ребрами и новая вспышка тьмы в глазах заставила его прекратить поиски и побежать. Он понесся настолько молниеносно, что пересек академию, оставшись замеченным лишь как ветер, что поднялся от его шагов.

И вот, оказавшись во внутреннем дворе, исчез в первом же темном прогале что стелился под развесистой ивой.

Появившись далеко от академии, посреди пустоши, 11-ый, дрожа всем телом от боли, торопливо отвел левую руку в сторону и сквозь зубы процедил: «Хомисида».

Фамильяр вырвался из его тени и с громким пронзительным воплем приземлился на предплечье, но левазра просто стоял, смотря вдаль и чувствуя, как острые когти впиваются в его руку все глубже.

– Ешь. – Черные нити поползли по телу, и 11-ый слился ими с фамильяром.

Тот, как наркоман, получивший свою дозу, блаженно зашипел, наслаждаясь энергией, что потекла через них.

Тьма расползалась вокруг. Черные силуэты, возникающие внутри нее, дрожали, перескакивая с места на место, а фамильяр продолжал насыщаться.

Лицо 11-го пошло черными венами, а глаз обратился в беспросветную бездну. Однако боль прошла, и он облегченно выдохнул:

– Уйди.

Хомисида захлопал крыльями, а затем, недовольно толкнув хозяина когтями в грудь, скрылся в его тени.

11-ый крепко сжал челюсти от злости, а затем шумно выдохнул.

Уже собрался возвращаться, как вдруг заметил неподалеку силуэт, стоящий к нему спиной.

«Это не человек».

«Астральное тело».

– Девушка?

Она была эфемерна.

Сквозь ее полупрозрачный силуэт проникал солнечный свет.

Ее длинные волосы, словно потоки лунного сияния, были полностью седыми, хоть это совсем не соответствовало молодому утонченному лицу.

11-ый, не веря собственным глазам, всматривался в призрачный силуэт.

Стройное, изящное тело было обернуто в бинты, как нежная рана, за которой заботливо ухаживают. Каждая тугая белая лента повторяла линии хрупкой фигуры, придавая образу ощущение уязвимости и одновременно силы.

Девушка повернулась.

Взгляд её глаз, словно закатное небо - алый, с искрами золотого сияния, мгновенно развеял тьму на лице 11-го. И в этот миг он почувствовал непривычное ощущение расслабленности. Будто в его тени не было фамильяра, будто мрак не поселился в его душе.

А она стояла и смотрела на него. Прекрасная в своей утонченности.

Каждый жест, каждое движение были невероятно грациозны, словно танец, отмеченный невидимой музыкой. Она казалась единением контрастов: чего-то прекрасного и болезненного, живым воплощением вдохновения и печали.

– Что за… – шагнул к ней 11-ый, но тут: – «Как ты?» 

Лишь на мгновение он отвлекся, и силуэт растворился, словно его унес ветер.

Голос наставника можно было узнать отовсюду, и потому, прежде чем обернуться к нему 11-ый снова шумно опустошил легкие.

– Он оголодал. – А сам посмотрел туда, где только что видел странный образ. «Померещилось?»

– Хомисида слишком долго в нашем мире. Для поддержания своей формы ему требуется все больше и больше энергии. – Наставник беспокойно глядел на раздраженного 11-го. – Если это не остановить он просто выжжет тебя изнутри.

Левазра покачал головой:

– Со мной все нормально, Хаин.

– А с ним? – кивнул наставник на тень. – Разве не ведет он себя все страннее и страннее?

11-ый напрягся:

– Откуда ты знаешь?

– Фамильяры после подчинения не имеют собственной воли, но твой… Хомисида не только причиняет тебе боль, заставляя накормить, но и сам рвется защитить. Он говорит с тобой?

– Нет. Никогда. Мой фамильяр молчит.

– И это странно. Ты же знаешь, они не просто существа, наделенные магией. Они разумны. Именно поэтому так полезны в бою.

– Нет в этом ничего странного. Хомисида не может говорить.

– А мне кажется, ты не можешь его услышать.

Левазра нахмурился:

– Хаин, ты о чем? Мы уже сто раз это обсуждали. Хомисида скорее птица, чем разумное создание. Я нашел его тогда…

– Так это ты нашел его? – оборвал речь левазры наставник.

И 11-ый тяжело вздохнул.

– Ладно… в тот день он сам ко мне явился…

***

Шелест крыльев, громогласный крик этого существа…

Кровь, разливающаяся по земле…

***

11-ый тряхнул головой, отгоняя воспоминания.

– Зачем ты пришел? Со мной все нормально.

Хаин расстроенно покачал головой, но тему сменил:

– Насчет списка. Преподобный уже вручил его тебе?

– Нет конечно. За восемь дней до жатвы. Зачем тебе?

– Интересно узнать имена.

– Тебя Кастос что ли попросил?

Наставник озадаченно поглядел на академию, затем на 11-го:

– В его семье есть лехакрифы?

– Он родился от лехакрифа. Его прабабка была лехакрифом, бабка была лехакрифом, и сестра была лехакрифом.

– Была… – понимая, к чему идет разговор, повторил Хаин. – Ты сопроводил его сестру?

– И не только.

Хаин нахмурился, глядя на мужчину перед собой. 11-ый стоял ровно, капюшон на голову не надел.  Хотя тот явно слетел, пока он, как ошалелый, несся сюда. Вроде спокоен, но эта его поза… Как хищник, что готов броситься в бой в любую секунду. Постоянное напряжение во всем теле, а еще… он, скорее всего, не замечает, но аура вокруг него становится все чернее и обширнее.

– Так, значит, теперь глава стражи боится за...? – отбросил пока эти мысли наставник.

– За свою беременную жену. Она тоже лехакриф.

– Никто не заберет ее, пока она не выносит дитя.

– Судя по тому, как он бесится, ребенок появится до жатвы.

Хаин задумчиво свел брови на переносице:

– Как считаешь, он способен пойти против воли Преподобного ради жены и своего новорожденного чада?

– Скорее он кинется на меня с мечом. Был бы способен на подобное, принял бы меры еще когда уходили мать и сестра.

– Ну, одно дело – семья, в которой ты родился, а другое – семья, которую создал сам. Ты бы ради брата пошел против Преподобного? – Наставник знал, эта тема под запретом, но 11-ый тревожил его.

Вечно пустые серые глаза ожили на секунду наваждением минувших дней. Левазра сжал свое левое запястье и уверенно кивнул:

– Тогда я не сомневался бы ни секунды.

– А сейчас?

– А сейчас я забываю, что значит иметь брата.

– Как там? – с любопытством и опаской уже, наверное, в миллионный раз спросил Хаин.

11-ый недовольно уставился в небесно-синие глаза.

– Что ты на меня так смотришь? Ты никогда не рассказываешь. Как выглядит то место? На что оно похоже?

– На сон. То место – обман. Все, что ты видишь, не то, чем является на самом деле. Ты бежишь к озеру, а там лужа. Ты хочешь перепрыгнуть маленькую яму в земле, а там обрыв. Каждый видит что-то свое.

– Это я знаю, малец. Думаешь, я не спрашивал у тех, кто выходил из Скуала? Какие-то считанные минуты после посвящения они еще являются частью академии. Я спрашиваю, каким был твой мир?

Когда-то одна мысль об этом месте подвергала 11-го в пучину отчаяния. Он помнил каждую деталь, каждый момент того дня. Он лелеял кошмарные чувства в душе, постоянно переживая их снова и снова. Он напоминал себе каждую минуту своей жизни о том, что там произошло. Мучал себя, пожираемый чувством вины и потери, только ради одного – чтобы помнить брата. Чтобы помнить его сияющую улыбку и веселый смех.

 Остальные воспоминания, сколько за них не хватайся, с каждым новым столетием расплывались все сильнее, а некоторые и вовсе исчезали. И лишь эта боль, которую он пережил в Скуале, не позволяла ему забыть лицо младшего брата. Поэтому он видел его мертвым, снова и снова слышал его душераздирающие вопли и мольбы о помощи…

Однако даже это чувство с каждым новым годом становилось все более призрачным.

Человек в нем угасал.

Он замерзал, опороченный мраком Скуала.

11-осознавал, что черствеет все больше. Что времени у него остается все меньше.

Первая жатва далась ему настолько тяжело, что он чуть со скалы не бросился, но теперь… ему больше не грустно, не страшно. Он не испытывает ни радости, ни тревоги. И непонятно, живой ли он вообще.

– Мой мир был темным, – тихо произнес 11-ый, мысленно возвращаясь в тот день. – Там царила ночь, бескрайняя равнина и теплый ветер.

***

Перешагнув портал, серым глазам открылся необычный мир Скуала.

Черное небо простиралось бездонной завесой, создавая иллюзию бесконечной ночи. Равнина, убаюканная в крепких объятиях темноты, периодически озарялась слабым сиянием звёзд, а лунный свет медленно растекался по влажной земле, словно лёгкий шёлк.

Всё вокруг было похоже на волшебный сон, где время теряло своё значение.

Эхо далёких незнакомых звуков доносилось приглушённой мелодией, ублажая слух и пугая одновременно.

 Юноша стоял один посреди этой темной равнины, крепко сжимая в руке кинжал:

– Не бойся, Ранса, я найду тебя.

***

Хаин наблюдал за тем, как и без того хмурое лицо левазры, становится все более угрюмым.

– А брат?

11-ый некоторое время молчал, пытаясь понять, насколько сильно задевает его прошлое.

Что-то неприятное корчилось под ребрами, но оно уже не вызывало прежнего чувства безысходности.

– Я не знаю.

– Но я до сих пор не понимаю, как ты сумел найти его, – задумчиво вглядывался наставник в левазру. – Сколько б неофитов ни возвращалось, все они твердили одно и то же: «Я был там один».  

– Мне принес его Хомисида. На своем загривке, проткнутым вдоль и поперек его шипами.

То, что 11-ый вдруг открыл больше подробностей, чем раньше, одновременно обрадовало и напугало наставника.

«Малец начал мириться с прошлым?

Перестал беречь это воспоминание как что-то личное и ценное?»

Такими темпами еще пара столетий, и от прежнего 11-го не останется абсолютно ничего.

– Хомисида нес его… а тот кричал от боли.

Хаина будто холодной водой облили. Он с ужасом смотрел на своего дорогого друга, ведь говоря эти жуткие слова, на лице 11-го ни один мускул не дрогнул.

– Послушай…

– Мне пора идти. Преподобный ждет. – торопливо осек левазра беседу и прошел мимо наставника.

– Друг мой!

11-ый остановился.

– Не думал посетить Увеселительный квартал? Развеяться?

– Беспорядочные связи с женщинами? Считаешь, это может помочь мне развеяться? – отрешенно уставился на тревожного Омалённого левазра.

– Ну, там не только женщины, – ненавязчиво проинформировал наставник.

– Хаин, – 11-ый ошалело головой покачал. – Что ты несешь?

Тот приблизился к другу и серьезно произнес:

– Вокруг тебя постоянно вертится смерть. Может, ласковые прикосновения да веселый смех хоть ненадолго отпугнут ее?

– Ее отпугнет только моя собственная смерть, Хаин, – и ледяной тон сказанных слов дал понять, что разговор окончен.

Наставник отступил и кивнул, а 11-ый вновь направился к академии.

– Зайди в библиотеку храма. Секция, что принадлежит Преподобному. Тебе ведь туда вход открыт, – крикнул ему вслед наставник. – Может, хоть книга отвлечет тебя! – все громче кричал он по мере того, как левазра отдалялся, но тот молча шагнул в тень и исчез.

– Луакарт, – с ненавистью прошептал Хаин, – я не позволю тебе забрать и его!

 Сопроводив Преподобного, 11-ый вернулся в свою маленькую коморку и лег на деревянный настил, служивший ему кроватью. Положил на глаза собственную руку и выдохнул.

«Хаин никак не угомонится. Раз за разом он спрашивает одно и то же. Задает одинаковые вопросы? Зачем? Ему надо помалкивать. Таков уговор».

11-ый повернулся на бок, скрутившись на твердом настиле в клубок.

«А та девушка? Чьё-то астральное тело? Кто-то бродил по окрестностям академии? Или все же видение?»

Кем бы она ни была… Но ее образ, хрупкий и яркий, отчего-то врезался в память левазры, оставляя за собой шлейф совершенно непонятных давно позабытых чувств.

Кастос вернулся домой поздним вечером, уставший и раздраженный.

Затоптался на пороге, глубоко подышал, пытаясь собраться с силами, и открыл дверь.

– Милый! – Его беременная жена, сияя радостью, поспешила к нему навстречу.

 Страж не сдержал улыбки.

– Бейнара, родная!

Лехакрифы очень уязвимы физически, но крайне сильны духовно. Их сила таится не в умении убивать врага, а исцелять любые, даже самые глубокие раны.

Они всегда так улыбчивы и милы. Не таят злобы, не запоминают обид. Ангелы во плоти, хотя внешне они ничем не отличаются от обычных людей.

«Если только глаза», – всмотрелся Кастос в красивое худенькое лицо своей жены.

 Лехакрифов выдают только глаза. При рождении и до того момента, как их сила раскроется в полной мере, глаза их сверкают кроваво-алыми оттенками. Однако, едва лишь дар исцеления являет себя в полной мере, этот угрожающий красный цвет уступает место чудесному фиалковому.

– Кастос, наше дитя сегодня сильно меня тревожит, – нежно погладила она живот, когда усадила мужа за стол, чтобы тот поужинал.

Глава стражи тут же насторожился:

– Думаешь, скоро родится?

– Да… Я уверена. Недолго осталось. Но ребенок словно… беспокоится, – подобрала Бейнара нужное слово.

Чувство усталости как рукой сняло. Переживания с новой силой нахлынули на стража. Сердце предательски забарабанило от мысли, что его любимая женщина родит ребенка до начала жатвы.

– Еще двенадцать дней, родная, – поднялся он и бережно обнял жену. – Хорошие мои, потерпите еще двенадцать дней.

Эта хрупкая женщина ласково погладила мужа по седеющим волосам и вздохнула:

– Кастос, если все же меня заберут…

– Никто тебя не заберет, Бейнара, – прошептал он, еле сдерживая подступающие к горлу слезы. – Все обойдется.

– Родной, но если не в этом году, то в сле…

– Нет! – строго глянул страж на жену. – Ни в этом году, ни в следующем!

– Что ты такое говоришь? – пробормотала Бейнара. – Это наша обязанность. Это долг лехакрифов. Защищать мир и исцелять богиню.

– А если родится девочка? Мне и ее потом отдать? Остаться одному? И наслаждаться тем, что остальные живут в мире и покое?

– Милый, лехакрифы…

– Да! – схватился он за голову. – Да! Я знаю! Но почему только мы жертвуем! – в ужасе уставился Кастос на жену. – А остальные?! Люди, маги, левазры?! Почему именно ты должна стать жертвой?! Почему я должен пожертвовать теми, кого люблю!?

– Ты устал, – тяжело вздохнула женщина, – иди спать. И не смей говорить таких слов в храме, иначе Преподобный накажет тебя. Нельзя этого допустить.

– Это еще почему, – измотанно пробормотал глава стражи, рухнув на стул.

– Тогда наш ребенок останется сиротой. Неужели ты этого хочешь?

– Почему ты говоришь так, будто знаешь, что тебя заберут? – обратил он свой тревожный взор на любимую.

– Потому что, ЕСЛИ меня заберут, ТЫ будешь защищать нашего малыша.

У Кастоса руки задрожали. Он вскочил и прижал жену к себе.

Он не готов потерять ее. Без нее он не сможет жить в этом жутком мире. Его семья ему дороже всех, дороже всего.

Но что же делать?

Он совершенно беспомощен.

Наставник Хаин стоял на крыше академии, сцепив руки за спиной.

Ледяной ветер нещадно развивал его белоснежные волосы, а подол мантии бешено трепыхался в танце с бурей.

Тихо произнеся заклинание, он вдруг, отрешившись от земной оболочки, ступил за грань своего тела – и вот на крыше академии их стало двое.

Один был воплощением мудрости, а другой – отражением смятения. Их небесно-синие взгляды встретились, как две искры в безмолвном созерцании горизонта. Все вокруг замерло, чтобы осознать это преобразование, где один стал двойным, и каждый из них нес в себе часть целого.

Ветер продолжал свистеть мелодию вселенной, но на эфемерном силуэте все частицы оставались недвижимы.

Наставник глядел на свою призрачную копию и совершенно непривычным, хладнокровным тоном приказал:

– Следуй в Топи Безмолвия. Ты знаешь, что нужно делать.

Астральное тело беспрекословно подчинилось и в мгновение ока исчезло, умчавшись сквозь пространство к указанному месту.

«Туман окутывал землю, медленно спускаясь на поля и леса, словно таинственное волшебное покрывало. Его невесомая мгла, отражая утренний свет, пробивающийся сквозь хрупкие призрачные завесы, создавала таинственные картины. Деревья, укутанные серой дымкой, выглядели как заброшенные хранители древних тайн, погруженные в глубокую задумчивость.

Вдали, где небо встречалось с горизонтом, туман расплывался, превращаясь в сплошной занавес, скрывающий все на своем пути. Лишь смутные очертания гор выглядывали из этой облачной бездны, как заблудшие души, ищущие путь домой.

Туман прятал мир под непроглядной пеленой, что с каждой секундой становилась всё более плотной. Природа вокруг угасала, растворяясь в хмуром безмолвии. И вдруг, прорезая тишину, раздался зловещий гортанный крик.

Он появился внезапно.

Величественный и устрашающий.

Массивная туша, усыпанная шипами, мерцающими, как стальная броня. Глаза черные, словно бездонные пропасти. Челюсти полны острых, как бритва клыков, готовых разорвать любую попавшую в них плоть.

Сливаясь с мрачными тенями окружающей среды, он оставлял за собой яркое сияние фиолетового пламени.

Чудовище парило в воздухе, разгоняя туман могучими взмахами своих огромных крыльев, а на его загривке, пронизанная насквозь множеством шипов, покоилась жертва…

«Брат»»

И 11-ый проснулся.

Резко открыв глаза, медленно осмотрелся и сел.

Все, как и прежде, в его коморке. Четыре стены, пол и деревянный настил.

Левазра встал, покрутил запястьями, помассировал шею и вышел.

Перемещаясь через петляющие тени, он добрался до озера, разделся и, оставив одежду на берегу, прыгнул в чистую прозрачную воду. Отплыл подальше и просто расслабился, а затем медленно пошел ко дну.

Даже наяву сон продолжал преследовать его, вновь и вновь показывая картины давно минувшего прошлого.

Продырявленное шипами тело брата и крик Хомисиды, что принес его…

Он ненавидел этого фамильяра всем своим естеством, изо всех сил стремясь избавиться от его ненавистного присутствия. Однако неизбежность их сосуществования заставляла 11-го кормить эту тварь, испытывая при этом муки совести.

Каждый миг, проведённый с этим чудовищем, становился для него испытанием. Он ощущал, как тёмная энергия, излучаемая фамильяром, проникает все глубже в его душу, словно ядовитый газ копошится и сгущается в его сознании. Он чувствовал, как злобные мысли роятся вокруг него, словно тени, обманывая некогда светлые надежды.

Каждый взгляд на это создание взрывал в 11-ом противоречия между обязанностью и презрением. Ненависть обволакивала его, как мучительный плен, а необходимость общаться с этой сущностью превращала жизнь в трясину, из которой не было спасения.

С каждым днём его и без того враждебный внутренний мир становился всё мрачнее, а вера хоть во что-то хорошее, будто последний луч света на закате, предательски быстро покидала левазру.

Скоро его окутает бесконечная тьма.

11-ый выпустил весь воздух из легких и спиной коснулся илистого дна озера.

Меж тем, его фамильяр метался в тени, не имея никакой возможности вырваться из нее без призыва. Один его глаз был бездонно черным, а второй сверкал ярким белым светом.

Хаин стоял перед входом в Скуал и тоскливо глядел, как портал медленно закрывается.

– Четыре дня прошло, – с тяжелым вздохом пробормотал он. – Ни один не вернулся.

Кастос тоже был печален.

– Значит, все погибли?

– Их и так всегда очень мало возвращается… Но в этот раз вообще никто не смог.

– Преподобный будет расстроен.

– Конечно. Он же так рассчитывал увеличить свою личную армию. Сколько у него сейчас левазр? Хоть с десяток осталось? – поглядел на стража наставник.

– По известным данным, их около двадцати.

– Двадцати…

– А может, тридцати, – Кастос пожал плечами. – Никто точно не знает. Левазры –неуловимые тени. Как их посчитаешь.

«Сколько смертей из-за этого перерождения… Сколько молодых жизней просто кануло в лету. И ради чего? Ради силы? А зачем? Гуляющие во сне могли бы стать храмовниками, жрецами, но нет, нужно было свести их в могилу ради призрачного шанса сделать сильнее».

Однако вслух Хаин лишь вздохнул.

– И правда, как таких посчитаешь, – улыбнулся он. – А как твои дела, Кастос? Я слышал, твоя жена на сносях?

– Да, наставник, – напряженно улыбнулся глава стражи.

– И когда ждете прибавление?

– Уже скоро.

– Переживаешь, что ребенок появится до жатвы?

Страж в ужасе уставился в спокойные небесно-синие глаза.

– Ох, умоляю, – отмахнулся Хаин. – Все мы живые, и все испытываем страх. Неужто ты думаешь, Преподобный не знает об этом? Я уверен, он прекрасно понимает, как тяжело лехакрифам дается принесение себя в жертву, как страдают от этого их семьи.

– Да. Но это ради благого дела, – скорее по наитию, чем от искренней веры произнес Кастос.

– Так и есть, – мрачно выдал Хаин, но вот вновь тепло улыбнулся посмурневшему стражу. – Как она себя чувствует? Ведь пока дитя в утробе, мать не способна исцелять ни его, ни себя.

Кастос попытался выдавить из себя подобие улыбки, но ответ его был полон страха:

– Говорит, ребенок тревожится. Не понимаю, как это.

– Лехакрифы – удивительные создания. Вынашивая дитя, связаны не только тела матери и ребенка, но и их души. Неудивительно, что она чувствует подобное.

– Я знаю… но…

Хаин прекрасно понимал, отчего мужественный, крепкий Кастос мямлит, будто потерянный мальчишка. Он действительно напуган.

– Дитя … с ним что-то… но это, наверное, потому что скоро ему предстоит увидеть этот мир, – будто моля о подтверждении его слов, поглядел страж на наставника.

Хаин задумчиво предложил:

– Может, стоит позвать алхимика?

– Нет-нет, – замахал руками Кастос. – Если бы было что-то серьезное, моя жена непременно сообщила.

– Тогда, возможно, это и правда лишь тревога перед рождением, – не стал наседать Хаин.

Просто сейчас перед ним заботливый муж и отец, а не грозный страж. Не стоит пугать его, не имея никаких обоснованных доводов.

11-ый вошел в центральную залу храма и чуть склонил голову.

– А вот и ты, мой самый верный левазра!

Тот в ответ лишь холодно поглядел на старца.

– Никто из неофитов не справился, – недовольно изрек Преподобный. – И это очень печалит. Юные души вновь растворились в мире Скуала.

11-ый кивнул.

– К сожалению, это не все потери, наш логофет доложил, что 7-ой погиб. Монстр все еще где-то там. Тебе придется исправить его оплошность. Отправляйся к расколу через восточную заставу.

– На Топи Безмолвия?

– Да. На этих жутких болотах появилась очередная тварь. Столь темное место, полное смрада и бездонных дыр, – брезгливо протянул Преподобный. – Заблудиться легко, но Хомисида направит тебя.

Левазра снова молча поклонился и исчез в полумраке зала.

Прямо из храма он устремился сквозь густые тени к своей цели.

Пересекая одно пространство за другим, левазра то прыгал по извивающимся ветвям высоких деревьев, то вновь спускался на землю, скрываясь в их тени.

И вот, наконец, остановился перед огромной монументальной стеной, вздымающейся к самим небесам.

Еще прыжок и он оказался на ней, прямо у поста одного из дозорных.

Караульный вздрогнул и тут же направил копье на неожиданно появившегося левазру, но, увидев кто перед ним, торопливо отступил и склонил голову.

– Многоуважаемый 11-ый левазра, рад приветствовать. Вы направляетесь на Топи?

– Верно. Тело 7-го у вас?

– Логофет уже направил его останки в храм.

– А его фамильяр? У него был двухголовый волк.

– Как и всегда, лужа черной жижи.

– Сдох без хозяина.

– Так точно.

11-ый подошел к противоположному краю стены и посмотрел вниз.

Его взору открылся серый сумрачный лес, раскинувшийся на многие мили вперед. Иссохшие голые деревья, изломанные ветви которых тянулись к небесам, словно руки в безмолвной мольбе о спасении, и черные болота, полные мрачной красоты – это все, что наполняло восточную часть Анимдама. Заброшенное, опустелое место, пугающее своей гнетущей тишиной.

Левазра отвел в сторону левую руку:

– Хомисида.

Из тени тут же вырвался фамильяр и сел на предплечье хозяина.

– Ищи, – черные нити их связи сплелись, и фамильяр, гортанно завопив, рванул в небо в поисках монстра, а 11-ый понесся за ним.

Дозорный напугано сглотнул:

– Сколько не смотрю на них, никак не могу привыкнуть.

Левазра несся вглубь темного леса, пока не услышал призывный крик фамильяра. Чуть сменил курс и через некоторое время оказался на месте, прямо под летающим по кругу Хомисидой.

Увидел расколотую дыру в пространстве, но монстра рядом не было.

Прислушался.

Тишина.

«Эта тварь явно где-то здесь».

И тут замер.

Из темных глубин черного болота медленно поднималось чудовище, похожее на змею. С ее тела стекали грязные потоки, обнажая восхитительную цветную чешую, переливающуюся на свету ядовитыми глубокими зелеными оттенками. Змея поднималась все выше и выше, завораживающе переплетая свое тело. Эта тварь была олицетворением самой смерти, неукротимой жажды крови, беспредельной мощи и, возвысившись над болотом, вгляделась в человека.

– Хомисида, нападай!

Искры ярости вспыхнули в глазах чудовища, подобно смарагдам, объятым пламенем, и змеиный хвост с оглушительным грохотом обрушился на землю. Земля содрогнулась, а попавшие под удар деревья, словно тростинки, разлетелись в разные стороны. 

11-ый еле успел увернуться от столь мощного и молниеносного удара. В последний момент он отскочил, и острый длинный шип на конце змеиного хвоста пролетел мимо, а тем временем в змеиное тело впились острые когти Хомисиды.

Огромная тварь, почувствовав удар, яростно зашипела, показав раздвоенный язык, и с еще большим остервенением кинулась на левазру.

В этом стремительном ритме битвы, среди плавных изгибов и резких поворотов, змея будто исписывала в воздухе неповторимый танец, а 11-ый безостановочно уклонялся от ударов хвоста, нырял из тени в тень и уворачивался от летящих во все стороны обломков деревьев.

– Еще! Мизрана! – на ходу крикнул фамильяру, что ошалело впивался клювом в твердую змеиную чешую, пытаясь перетянуть внимание чудовища на себя.

– Возьми еще!

Тот на миг взмыл ввысь, с оглушительным воплем расправил изменившиеся крылья и с новыми силами кинулся в бой.

11-ый безостановочно продолжал метаться в буре пыли и щепок, почти вслепую, опираясь только на звук и свой опыт. Повсюду царил хаос. В нос бил нестерпимый зловонный запах болот. Тут и там в него летели острые куски деревьев, ветки, камни, болотная грязь.

Вырвавшись на появившийся прогал света и оценив расстояние между собой и змеей, 11-ый резко дёрнул ладонью, и в ней появился изысканный серп с изогнутым лезвием. Продолжая избегать удары чудовища, набегу расслабил руку, и явившая себя из невидимых пут цепь со звоном понеслась вниз. Как вдруг…

 Левазра застыл на месте. Воздух перестал поступать в легкие, словно их сжали в тиски. Зрение начало меркнуть, по краям картины мира стали расползаться черные пятна. Ощущение чего-то чудовищного, инородного пронзило тело 11-го.

Опустив глаза, он увидел, что из его груди торчит шип змеиного хвоста, а по земле растекается темная лужа крови.

– Две… змеи… – прохрипел левазра и рухнул на колени.

А в его угасающем сознании промелькнула последняя мысль:

«Прости, брат. Скоро свидимся»

И, улыбнувшись, 11-ый унесся в забытье.

Хаин сидел в своем кабинете, утопая в море неотложных дел. Склонившись над кипой документов, он вчитывался в длинные ряды цифр, пытаясь разобраться в отчетах.

За окном ярко светило солнце. Его лучи касались поверхности стола, наполняя пространство теплом и светом. Птицы за окном щебетали, напоминая о свободе, о жизни, которая буйно цвела вокруг.

А Хаин, погрузившись в свои мысли, пытался найти в запутанных строках документов смысл, который мог бы поскорее вывести его из этого лимба рутинной работы. В то же время его ум искал утешение в дивной симфонии природы, что развернулась за окном.

С каждым мигом внутри него нарастало желание сбежать от бесконечных забот, позволить себе лишь мгновение покоя, чтобы ощутить гармонию с окружающим миром. И, в конце концов, он позволил себе отвлечься.

Хаин потянулся, откинулся на спинку кресла, взглянул на цветущий пейзаж за окном и улыбнулся, как внезапное ощущение отчаяния накрыло его, будто грозовая туча.

Отложив бумаги, он прислушался к внутреннему голосу, к непередаваемым ощущениям, овладевающими душой.

Что-то отчаянно стремилось покинуть этот мир, какая-то энергия рвалась прочь за грань живых.

И тут он понял чья это энергия. Она особенная. У нее особенный аромат и особенный, неповторимый вкус: горький, но сладкий, словно в нем смешались несовместимые ингредиенты, которые вопреки всему создали идеальный деликатес.

Хаин вскочил на ноги так быстро, что бумаги со стола взметнулись в воздух, закружившись, словно стая перелетных птиц, а наставник исчез в портале с такой скоростью, что последний листок, упавший со стола, лишь успел коснуться мраморного пола.

Тёмный каменный зал, окутанный мраком, словно дремал, ожидая пробуждения. В его уголках таилась мистическая тишина, лишь время от времени нарушаемая лёгким шёпотом ветра, проходящего сквозь трещины в камне.

Яркие языки пламени двадцати семи факелов плясали на стенах, отбрасывая таинственные тени, которые словно оживали под их светом. Их теплая золотистая искристость обнимала холодные поверхности, придавая залу жизнь, будто сердце, бьющееся в полумраке.

Каждый факел, преданно освещал магические сосуды в виде хрустальных октаэдров. Они парили в воздухе, расставленные с идеальной симметрией по кругу над рунами, начерченными под ними. Внутри этих загадочных сосудов по непредсказуемым траекториям двигался свет: некоторые октаэдры светились ярче, заполняя пространство волшебным сиянием, другие едва мерцали, а третьи давно погрязли в небытие. Они больше не сияли – они были пусты.

Каждое свечение, излучаемое ими, создавалось невидимым потоком энергии, об источнике которой знал только Преподобный.

Именно он вошел в зал и закрыл невысокую скрипучую дверцу за собой.

Сел в центре круга из магических сосудов, прямо на каменный пол. Внимательно осмотрелся, наблюдая, как горит огонь, как сияет магия.

И вот факел над одним из сосудов затрепыхался.

Огонь замотался из стороны в сторону, заколыхался, словно пытаясь сорваться с фитиля, а затем потух.

Преподобный опустил взгляд на руну, которой принадлежал октаэдр, нахмурил свои густые брови и задумчиво изрек:

– Не может быть.

11-ый услышал тихий шепот.

Нежный, успокаивающий, убаюкивающий шепот и медленно открыл глаза.

Над ним склонилась девушка и, шепча заклинание, лечила его раны.

Некоторое время 11-ый пытался осознать что происходит. Он чуть повернул голову и понял, что лежит на земле, а рядом с его лицом морда огромной дохлой змеи. С другой стороны, та же картина, а прямо над ним в небе кружит Хомисида в его изначальном обличии.

«Высосал из меня все силы, гаденыш».

Наконец он обратил взгляд на девушку, закутанную в поношенный коричневый плащ. Капюшон, надетый на голову, скрывал ее лицо, однако из-под него исходил мягкий свет, что неизвестным магическим способом складывался в непонятные знаки и ускользал, растворяясь в воздухе.

Она была погружена в волшебство происходящего, полностью оторвавшись от реальности. Её сосредоточенность завораживала, тихие слова, проникающие в самую глубину души, создавали атмосферу таинственности, в которой время теряло своё значение.

11-ый наблюдал за этим странным зрелищем, не отводя глаз. Все вокруг было заполнено магическими знаками, сотканными из света. Совершенно необычное волшебство наполняло пространство вокруг.

Она закончила колдовать. Замолчала, а затем сняла капюшон.

Этот взгляд левазра сразу узнал.

Резко сел и утонул в ее взоре, словно в закатном небе.

«Она. Тот самый астральный силуэт, который он видел возле академии».

– Кто ты? – настороженно спросил, поняв, что до сих пор сжимает в руке цепь кусаригамы.

– Меня зовут Анайрэ, – тихо произнесла девушка мягким голосом, подобным шёпоту весеннего ветерка, который ласково касается кожи, вызывая трепет в сердце. – Я не враг. – И вдруг  из ее глаз потекли алые ручейки.

11-ый недоуменно нахмурился и осторожно протянул руку к ее лицу.

Девушка даже не шелохнулась, а он большим пальцем стер один из алых ручейков, испачкав и свою руку, и ее щеку:

– Кровь.

Воспоминания прошлой встречи нахлынули с новой силой.

«Все тело в бинтах».

Потянул полы плаща в стороны и замер.

Тугие повязки, которыми было обмотано все ее тело, быстро краснели.

– Что с тобой? Почему течет кровь?

– Я исцелила тебя, – устало произнесла девушка. – Это цена.

И только сейчас 11-ый осознал, что от дыры в груди осталась только рваная одежда. «Он и правда исцелился».

– Как вылечила? Моя душа испачкана во мраке. Лехакрифам не под силу исцелять мои раны.

Анайрэ с трудом поднялась с колен и пошатнулась.

Левазра, внимательно наблюдая за происходящим, тоже поднялся.

Смотря как она стоит, пошатываясь, 11-ый никак не мог понять, кто же перед ним.

На вид обычная девушка… вся обмотанная кровавыми бинтами.

– Как ты вообще оказалась на болотах?

– Я почувствовала тебя, – улыбнулась она и оперлась спиной на широкий ствол уцелевшего после сражения дерева. – Уходи, – накинула капюшон на голову. – И пожалуйста, никому не говори, что видел меня.

– Почему? – мрачно поинтересовался левазра и покрепче сжал цепь от серпа.

– Потому, что тогда на месте этих змей буду лежать я.

– Ты не похожа на монстра, – заметил 11-ый, не зная, что и думать о происходящем.

– Но и на лехакрифа я не похожа, – вновь улыбнулась она, а кровь уже начала капать с напитавшихся повязок. – Я не причиняю никому вреда. Я просто не хотела, чтобы ты умер. Или убей меня прямо здесь, или забудь о том, что произошло.

– Зачем помогла?

– Ты ведь левазра.

11-ый мгновенно напрягся, готовый нападать, но девушка покачала головой.

– Я поняла это по одежде. Личная стража короля, – тоскливо произнесла она. – Преподобный ведь правитель Анимдама. Чем не король. – Наконец, слегка качнувшись вперед, Анайрэ оттолкнулась от ствола и выпрямилась, – Я видела, как эти монстры убили другого левазру, что был до тебя. Его я исцелить не смогла. Однако тебя удалось вернуть. Ты был на краю гибели. Хорошо, что твое тело быстро заживает.

Девушка подошла к нему и вновь тепло улыбнулась:

– Я исцелила, потому что могу. Вот и все.

11-ый не знал, как поступить. Но за свое спасение не мог отплатить убийством. Цепь со звоном исчезла, скрыв следом за собой и серп.

Левазра недоверчиво всмотрелся в алые глаза, а затем просто повернулся и пошел, хотя в любую секунду был готов обороняться.

Но вместо нападения он услышал:

– Прости!

Нахмурился, растерялся на миг и обернулся, молча ожидая продолжения разговора.

– Я знаю, что ты не жаждал спасения, – виновато пробормотала девушка.

– С чего ты взяла?

– Я видела, – растянула она указательный и большой пальцы по своим губам, нарисовав улыбку.

– Тогда зачем спасла?

– Твой фамильяр слишком отчаянно кричал по тебе. Я поняла, что такое необыкновенное создание не стало бы тосковать по плохому человеку.

11-ый цинично хмыкнул.

«Кричал он по мне. Боялся, что сдохнет, тварь чужеродная»

И, шагнув в тень, исчез.

А в полумраке каменного зала потухший факел засиял вновь.

– Это как понимать? – стоял Луакарт над сосудом, ошалело вглядываясь в мечущуюся внутри него магию.

11-ый не чувствовал боли или усталости. Он был полон сил.

«И правда исцелила».

Прыгнул в тень и понесся обратно к воротам восточной заставы, а там на стене…

– Хаин?

– Сынок! – кинулся к нему навстречу обеспокоенный наставник и крепко обнял. – Какого черта ты творишь? – встревоженно выдал он. – Я чуть не поверил в то, что ты умер! Я чуял, как твоя энергия сходит на нет! –  затряс его за плечи, а затем внимательно осмотрел со всех сторон, обошел вокруг, и взгляд небесно-синих глаз остановился на дырявой одежде на груди.

Хаин засунул пальцы в дырки на ткани и ошарашенно уставился на левазра:

– Тебя насквозь проткнули?

11-ый только рот открыл, чтобы все рассказать, но смолчал.

«Сначала ему самому нужно разобраться кем является та странная девушка с болот».

– Нет. Не насквозь, – соврал без всякого зазрения совести.

– Но у тебя и на спине дыра! – потянул наставник на себя порванную черную ткань для наглядности. – Вот такая же!

– Просто змей было две, – 11-ый вытащил из руки Хаина кусок своей одежды. – Но ты прав, оглушило меня знатно, думал помру. Хомисида помог, – кинул он в сторону продолжавшего кружить над ним фамильяра. – Я проснулся, а монстры уже мертвые.

Хаин ошалело уставился на левазру:

– Серьезно?

– Ты был прав, он ведет себя все страннее и страннее.

Хаин еще больше опешил от такой неожиданной открытости друга. Он даже слов подобрать не смог.

«Да что творится-то? Малец вот так просто рассказывает?! Не молчит в ответ. Не отмахивается»

Но нельзя на этом заострять внимание, иначе все может резко измениться.

– То есть Хомисида сам их победил, без команды? – принял наставник свою обычную изящную позу, сцепив руки за спиной.

– Вообще я успел приказать ему нападать. Но вот все соки из меня высасывать не приказывал, – грозно прорычал 11-ый, поглядев в небо на фамильяра.

– Тебе не кажется, что с этим нужно разобраться? – очень осторожно спросил Хаин, зная, как левазра реагирует на подобные предложения, но тот кивнул.

– С этим и правда нужно разобраться. Если он обретает собственную волю, не избежать беды.

Наставник посерьезнел:

– Думаешь, он навредит кому-то? Ведь он спас тебя.

– Он не меня спас, а свое пропитание.

Наставник поглядел на это мощное создание, парящее в небесах, и задумчиво произнес:

– Думаешь, ты для него просто пропитание?

Однако он не чуял в фамильяре угрозы. Наоборот, ему почему-то отчаянно хотелось верить в его благие намерения. Но, может, он и ошибается. Ведь Хомисида, все же, создание другого мира.

Кастос вернулся домой после службы и, уже подходя к входной двери, услышал громкий вопль.

– Бейнара! – ворвался он в спальню, и колени подкосились.

Его жена лежала на кровати, ноги накрыты покрывалом, а вокруг суетились служанки, подготавливая воду, чистую ткань и все остальное, необходимое для родов.

– Господин, – подбежала к нему одна из прислужниц, – прошу, подождите в гостиной.

А Кастос поверить не мог в происходящее. Он глядел на покрасневшие щеки жены, на вспотевшее лицо, слышал ее мучительный крик, но в голове шумело только: «Почему сейчас?!»

Бейнара, тяжело дыша, посмотрела на него так тоскливо, будто прощения попросила, и Кастос, не помня себя, вышел из спальни. Прошел в большую комнату, обставленную женой просто, но со вкусом. Совершенно бессмысленным взглядом обвел стены и мебель, а затем все также потерянно сел в кресло. И только сейчас глаза его намокли.

Кастос уткнулся лицом в ладони:

– О, Прародитель… Что же теперь будет… Что же теперь будет, милая моя, – плача, пробормотал страж.

Хаин и 11-ый шагали по территории восточной заставы, освещенной лишь парой костров да сиянием луны.

Повсюду стражники, арбалетные установки, пушки; запах болот и темное небо над головой.

– Безрадостно, – вздохнул Хаин. – Давай выпьем и поболтаем, – обнял он друга за плечо, но тот аккуратно скинул его руку. – Здесь, конечно, питейных заведений нет, но я уверен, мы что-нибудь най… – и не договорив, наставник замер, словно пес втянул ноздрями воздух и задумчиво вгляделся во что-то, видимое только ему одному.

– Ты чего?

– В наш мир пытается прорваться новая энергия. Чувствую, как формируется магический поток. – И тут синие глаза широко распахнулись. – Рождается лехакриф!

11-ый вздохнул:

– Значит, у Кастоса сегодня родится дочь.

Хаин, однако, не был рад этому факту, с каждой секундой лицо его становилось все угрюмее.

– У нее не получается. Что-то не так.

– Я не…

– Идем, – и, подхватив 11-го под локоть, он утащил его за собой в открытый им же портал.

Левазра не стал сопротивляться. Наставник никогда просто так не тревожится.

Они появились прямо у дверей дома главы стражи. И уже в следующий момент из нее вырвался совершенно безумный на вид Кастос.

– О прародитель! Наставник Хаин! – кинулся он ему в ноги. – Прошу! Помогите! Моя жена! Что-то не так! Ребенок! – неразборчиво вопил он, указывая на дверь, а 11-ый не мог поверить глазам.

Кастос… Всегда столь хладнокровный и высокомерный, сейчас выглядел совершенно разбитым, словно утратил чувство собственного достоинства. Его былая уверенность, как хрупкое стекло, разбилась на множество мелких осколков, и в этот миг он казался лишь тенью самого себя, наполненной страхами и смятением.

А Хаин, глядя на мужчину, припавшего к его ногам, вдруг оцепенел, но вот очнулся и шумно выдохнул.

– Иди в храм, –  обратился  к левазре, осторожно поднимая с земли обезумевшего от страха главу стражей, – Позови ее. Эта ведьма мне должна.

11-ый кивнул, вновь недоверчиво поглядел на разваливающегося на части Кастоса, на странное выражение лица наставника и исчез среди полуночных теней.

Он появился в углу обширных покоев, которые напоминали скорее алхимическую лабораторию, чем обычную комнату в доме.

Каждая поверхность здесь была щедро уставлена бутылочками с разными зельями, редкими драгоценностями, загадочными камнями и странными артефактами, притягивающими взгляд. Воздух вокруг наполнял легкий запах трав и земли, смешанный с едва уловимыми нотами магии. Лунный свет, пробиваясь сквозь пыльные окна, играл на стеклянных емкостях, заставляя их переливаться всеми цветами радуги. Непонятные изобретения на полках, словно живые, дрожали или шептали, а то и вовсе были наглухо заперты в шкатулках под магическими печатями. Каждая деталь комнаты, от пыльных свитков до мерцающих кристаллов, настораживала, но вызывала восторг.

Левазра медленно вышел на свет и осторожно подошел к девушке, сидящей за столом в центре покоев. Ее увлечение колдовством было столь глубоким, что способ действий оставался тайной для всех, даже для других алхимиков.

– Идем, Медея. Наставник Хаин зовет. Пора отдавать долг. – Тихо произнес он, готовый защищаться в любой момент.

Но она повернулась к нему вполоборота и широко улыбнулась, оголив ровные и пугающе острые для человека зубы.

– Мой любимый 11-ый!

Хаин осанисто сидел на кресле, внимательно вглядываясь в открытый им портал, а Кастос метался из стороны в сторону, измеряя комнату шагами от угла до угла.

Его жена кричала от боли, а он не знал, как ей помочь. Страж сходил с ума. У него дрожали руки. Периодически он совал ногти в рот, а затем торопливо их убирал.

Времени прошло совсем мало, но Кастосу казалось, что пронеслась целая вечность.

– Зачем вы послали его за алхимиком? 11-ый не станет торопиться ради спасения моей жены и ребенка! Зачем вы послали именно его?!– не контролировал себя страж, но Хаин был спокоен.

– Поверь, Кастос. 11-ый не знает, что такое злопамятность. За столько лет службы он позабыл почти все человеческое. Так что будь уверен, он сделает все как нужно.

– Мы тут, – вышел из портала левазра, а с ним…

– О, Прародитель. Вы позвали Медею?! – в ужасе уставился на девушку страж.

А она в ответ улыбнулась так неприлично дерзко и жутко притягательно, что Кастос торопливо схватился за голову и отошел в сторону, стараясь не смотреть на новоприбывшую гостью.

Её огненно-рыжие волосы, собранные в тугую косу, пылали в сиянии свечей, как алые языки пламени, а яркие зеленые глаза искрились подобно изумрудам. Белоснежная кожа, словно бархат, излучала нежность и невиданную гладкость. Пухлые манящие губы влекли к себе, вызывая неутолимое желание прикоснуться и ощутить их живое тепло.

Тонкую длинную шею обвивал ажурный широкий чокер из драгоценных камней. Зеленое атласное платье струилось по изящным изгибам ее фигуры, подчеркивая пышность грудей, а откровенные разрезы оголяли длинные ровные ноги.

Эта девушка была олицетворением сексуальности и вожделения, но взор её, дикий и высокомерный, создавал непреодолимую дистанцию, мгновенно убивая любое желание сблизиться с ней. Весь ее образ обладал неповторимым шармом, который невозможно было игнорировать. Где бы она не появлялась, привлекала восхищенные, но напуганные взгляды.

– Она же демон во плоти! – перешел на визг Кастос, окончательно потеряв остатки самообладания. – Почему она?!

– Да, она стерва, – хмуро произнес Хаин, поднявшись с кресла, – но она лучший алхимик Анимдама, – подошел он к ней, въевшись угрожающим взглядом в зеленые очи. – Все же единственная ученица Луакарта.

Та возбужденно облизнула губы и с любопытством поинтересовалась:

– И где же мой подопытный?

Кастос, услышав, как назвали его жену, в истерике кинулся на нее, но Хаин остановил его одним взмахом руки, и тот, будто замороженный, застыл в недвижимой позе.

– Дитя. Оно не может пробиться в этот мир. – Вновь обратил на девушку свой гневный взор наставник.

– Лехакриф, – Медея игриво приподняла одну бровь и хмыкнула, – что ж, посмотрим, – направилась она в спальню, ведомая женским криком, и закрыла за собой дверь.

– Иди с ней, – холодно произнёс Хаин, глянув исподлобья на 11-го.

Левазра мгновенно исчез, а Кастос, наконец получивший свободу, чуть не упал.

– Наставник, – со слезами на глазах уставился он на Хаина, а тот подошел и сжал его плечо:

– Кастос, не веришь им, поверь мне. Я не стал бы вредить твоей семье.

У того губы затряслись от страха и отчаяния, но он согласно кивнул.

Медея плавной походкой от бедра вплыла в комнату и села на край кровати около кричащей женщины.

Внимательно осмотрела ее и положила ладони на большой живот.

Затем, подняв обе руки, продемонстрировала великолепное украшение, переливающееся яркими огнями сверкающих камней. Это творение состояло из драгоценных рубинов, искусно соединённых между собой тонкими металлическими проволоками, что обвивали каждый ее палец и соединялись на тонком запястье.

Медея широко улыбнулась напуганной женщине и зашептала заклинание на известном только ей языке.

Рубины засияли благородным бордовым светом. Их сияние стало перетекать через проволоки на руки алхимика, и через кончики её пальцев заструились магические потоки, которые стали обволакивать Бейнару со всех сторон.

Бордовые искры, переливаясь и танцуя, объединяли силу природы и волю алхимика. Эти потоки, как живое существо, наполняли пространство вокруг неё, преображая реальность, даря исцеление женщине, которая не могла помочь себе сама.

Бейнара перестала кричать, и все стихло.

– И что может сделать алхимик? – заметив прекратившиеся крики, тревожно спросил Кастос, а Хаин с тяжелым вздохом произнес:

– То, чего не может сделать в этом случае ни один лехакриф. Спасти их… Или одного из них.

Страж в ужасе уставился на наставника, а в этот момент из тени появился 11-ый, следом за ним из комнаты выплыла Медея.

Она подошла к главе стражей и широко улыбнулась:

– Жена твоя будет жить. Как только я извлекла ребенка, ее тело стало исцеляться.

– А моя дочь? – боясь ответа, прошептал Кастос.

– А вот она не пробилась. Дитя оказалось слишком слабым и не смогло принять в себя энергию лехакрифа, – просто дернула плечами Медея, а страж одеревенел.

Его глаза перестали моргать, он уставился в пустоту:

– Как же так… – рухнул на колени Кастос.

И тут за дверью спальни послышался надрывный плач женщины, что не смогла стать мамой.

Хаин с 11-ым переглянулись, и наставник подошел к неслышно рыдающему стражу:

– Не время сейчас, – поднял его, но тот, как тряпичная кукла, отказывался стоять на ногах. – Помоги!

11-ый молниеносно оказался возле Кастоса и врезал ему ладонью по щеке.

Мужчина встрепенулся и ошалело уставился на левазра.

– Вот это помог, – покачал головой Хаин.

Но удар возымел нужный эффект – глава стражи пришел в себя.

– Иди к жене. Сейчас ты должен быть с ней.

Тот поглядел на наставника красными от слез глазами и без лишних слов бросился в комнату к Бейнаре.

А Медея, меж тем, совершенно не тронутая происходящим, прильнула к груди 11-го:

– Ах, мой милый! Ты такой сильный! Меня порадовало, что ты был рядом, пока я колдовала! – улыбнулась она и провела указательным пальцем по его щеке. – Ты всегда так серьезен. Мне это нравится!

11-ый чуть опустил голову, чтобы поглядеть на эту девицу, и просто сделал шаг назад.

Она нарочито огорченно вздохнула, но тут же игриво подмигнула ему.

– Тебе пора, – резко осек ее игры Хаин.

Медея отвлеклась от левазры и одарила наставника недовольным презрительным взглядом.

– Теперь мы в расчете, Восьмой Омалённый. Больше не зови меня просто так. – Она ткнула пальцем в центр комнаты. – Открой мне портал.

– Сама дойдешь, – бросил ей Хаин.

Медея впилась в него своими зелеными глазами, будто проклиная, но тот спокойно стерпел ее взор.

– Теперь только за плату, – хмыкнула она и своей грациозной походкой от бедра вышла из дома главы стражи, а Хаин торопливо присел обратно на кресло.

– Какое горе, – пробормотал наставник и вздохнул.

11-ый же поглядел на дверь, ведущую в соседнюю комнату, и опустил глаза.

– Ему больно? – задумчиво спросил левазра.

– Так и есть, мой друг. Им обоим сейчас очень больно. Прародитель забрал к себе душу их маленькой девочки. Это ужасно для них, но не конец для нее. Когда-нибудь, набравшись сил, ее душа вернется вновь… пусть уже и кем-то другим.

Хаин, на удивление, был не сдержан и страшно расстроен. Вся изящность его образа Омаленного сейчас спала. Он поник и сгорбился, уставившись на свои ноги.

11-ый, наблюдая за столь странной реакцией друга, осторожно предположил:

– Если ее имя появится в списке…

Наставник в ужасе глянул на него:

– ООО, нет-нет, это убьет Кастоса.

А Левазра снова посмотрел на деревянную дверь:

– Почему ты помог ему? Держать Медею в должниках было очень выгодно для тебя.

– Совесть, малец. Это самое важное. Пусть решение кажется сложным или неправильным для других, но совесть – она как якорь, не позволяющий занырнуть в омут безнравственности и отвращения к самому себе.

Задумчивый взор серых глаз не отрывался от дверцы, за которой сейчас плакали несостоявшиеся родители.

– Так значит, алхимик не может воскресить мертвого?

– Нет, мой друг. Алхимик – искусный творец, но даже он не способен вытянуть ушедшую душу с небес. Чтобы воскресить кого-то, нужно, чтобы его душа оставалась в нашем мире, а как ты знаешь, сделать подобное не может ни одно создание Анимдама. Нет средства для возвращения с небес. Грань непроницаема. Только через перерождение.

– Вот как…

Хаин внимательно всмотрелся в странное выражение лица левазра.

– Почему спрашиваешь?

Серые, полные гнева глаза обратились к нему:

– Луакарт обещал вернуть моего брата.

И Хаин, наверное, упал бы, если б не сидел на кресле.

– И как он собирается это сделать?!

– Какой-то алхимический артефакт. Но эту вещицу он за триста лет так и не нашел.

Наставник задумался, а затем поднялся и взмахом руки открыл портал:

– Идем, друг мой. Сегодня был долгий день. Давай, наконец, выпьем.

11-ый неторопливо шагал по коридору храма, когда из тронного зала, будто буря, вырвалась недовольная Медея.

Своей уверенной походкой от бедра она чеканно и быстро шла вперед, шепча какие-то проклятья себе под нос. Но стоило ей заметить хмурого левазру, идущего навстречу, как на ее лице расцвела хищная, плотоядная улыбка:

– Мой дорогой! Я так рада, что нам удалось встретиться! – тут же обняла она его, положив голову на широкое плечо.

А 11-ый, раздраженно скривив губы, оторвал от себя ее цепкие пальцы и отодвинул на расстояние вытянутой руки.

– За списком идешь? – с неприкрытым любопытством в голосе поинтересовалась Медея, нисколько не обидевшись на такое поведение.

– Неудачная аудиенция? – ответил он вопросом на вопрос, не желая поддерживать этот разговор.

Рыжеволосая бестия вожделенно облизнула губы, всматриваясь в совершенно равнодушный взгляд серых глаз, и весело усмехнулась:

– Ты никогда не отвечаешь мне. Когда твое сердце растает? Хотя знаешь, – она вновь приблизилась и положила руки на его грудь, – мне нравится твоя загадочность. Не меняйся.

Левазра лишь снова отстранил ее и, не удостоив ответом, прошел мимо, растворяясь в полумраке коридора.

Преподобный восседал на троне и нервно постукивал пальцами по золоченому подлокотнику. Этот тихий звук разносился едва уловимым эхом по огромному каменному залу, но 11-ый услышал его еще до того, как переступил порог и застыл оглушенный монотонными ударами…

Именно так для него звучал погребальный колокол лехакрифов.

Увидев замершего в дверях левазру, Луакарт поманил его к себе, и тот, подойдя, как обычно, склонил голову в знак приветствия.

Отполированная поверхность трона отражала первые лучи восходящего солнца, рождая игривый каскад солнечных зайчиков. Они плясали в зале, словно рой ликующих светлячков, согревая холодные стены замка, раскрашивая пространство в тона утренней зари, наполняя все вокруг неуловимым ощущением животворной силы.

Этот волшебный миг рассвета, когда тьма отступала перед натиском новых начал, омрачался лишь видом угасающего, исполненного недовольства старца.

– Прародитель явил имена для жатвы.

11-ый покосился на свиток, лежавший на тронном пьедестале у ног Луакарта.

– Сделай все безупречно. Впрочем, как всегда. На тебя одного я могу полностью положиться.

Обычно левазра просто забирал свиток и уходил. Но в этот раз он продолжал молча стоять, глядя на белый папирус, обмотанный вокруг золотого стержня.

– Могу я спросить? – развеял 11-ый затянувшуюся тишину.

Интонация, с которой левазра задал вопрос, заставила Преподобного насторожиться. Он прищурил свои тусклые глаза и кивнул, давая одобрение.

– Артефакт…Вы нашли его?

Луакарт приподнял подбородок и недовольно хмыкнул, высокомерно взглянув на своего приближенного стража:

– Не торопи меня. Я делаю все возможное. Ты прекрасно понимаешь, что я твоя единственная надежда на воссоединение с братом. Будь благодарен за мои старания.

– Я благодарен, – холодно отчеканил 11-ый, спокойно выдерживая тяжелый взор Луакарта.

А напряжение вокруг нарастало.

Он не боялся взгляда этого старца. Возможно, потому, что он не боялся смерти.

11-ый нахмурил брови, вновь глянув на свиток: «А боится ли он вообще чего-нибудь?»

Все больше ему казалось, что эмоции, присущие человеку, покидают его. Даже тоска по брату словно растворяется во времени. Однако образ обезумившего Кастоса очень ярко стоял перед глазами, а плач его жены за дверью безостановочно продолжал звучать в ушах. Их горе напомнило ему о чем-то ускользающим из памяти. Зашевелило что–то жуткое и глубоко запрятанное в душе.

Преподобный, рассматривая задумчивого левазру будто в микроскоп, наконец, наиграно улыбнулся, и возникшее напряжение спало:

– Я обещал тебе, что ты воссоединишься с братом. Я сдержу свое обещание. Не сомневайся.

Но противоречия в душе 11-го нарастали. Рассудок отчаянно пытался прорвать последнюю границу обороны.

«Чтобы воскресить кого-то нужно чтобы его душа оставалась в нашем мире…»

«В нашем…»

Может поэтому он никогда раньше не заводил с Хаином подобных разговоров? Именно из-за страха получить такой ответ?

Получается, он цеплялся за несуществующую надежду?

А теперь он теряет и ее.

Но 11-ый ничем не выдал своих сомнений. Все так же равнодушно склонил голову, забрал список и шагнул в тень, оставив Преподобного подозрительно всматриваться в то место, где он только что стоял.

Он появился на крыше, оглядел площадь и с шумным вдохом развернул свиток. Бегло пробежался глазами по строкам, пока почти в конце списка не увидел знакомое имя.

«Им обоим сейчас очень больно…»

«Это убьет его…»– вспомнил слова Хаина.

– Убьет?

***

«Ранса», – нижняя губа юноши затряслась, когда он увидел мертвого брата.

Будто марионетка его тело висело, пронзенное длинными, как иглы, шипами, что вздымались из спины чудовища. И с каждым движением массивной туши тонкие руки и ноги Рансы беспомощно болтались, все сильнее оцарапываясь об острые выступы.

Изэй почувствовал, как колени предательски задрожали. Все мысли исчезли, окунув его в ужасающую тишину, сквозь которую он услышал, как бьется его собственное опустошенное сердце.

– Ты его распял… – еле выговорил вдруг непослушным языком.

А чудовище словно в ответ загорланило настолько громко, что Изэй изо всех сил зажал уши руками, продолжая сжимать в одной из них кинжал.

Этот невыносимый ор прошелся по юноше, будто землетрясение, заставив его тело болезненно завибрировать.

– Тварь, – растерянно стер запястьем потекший из уха ручеек крови. – Тварь! – оцепенение сменилось яростью. – Тварь! – и парень бросился на чудовище.

Монстр, взмахнув могучими крыльями, создал мощный воздушный вихрь, который откинул юношу далеко назад.

Изэй кувырком покатился по земле, оставляя за собой кровавый след. Каждый удар о твердую почву отпечатывался на его худом теле ссадинами и ушибами, что тут же синели и начинали кровоточить.

Наконец этот жуткий аттракцион прекратился, и Изэй еле оторвал голову от земли.

В глазах плясали черные мушки, а в ушах стоял оглушительный звон. Он попытался сфокусировать зрение, но мир вокруг расплывался. Боль пронзала и мышцы, и кости, напоминая о каждой кочке и камне, с которыми он встретился в своем стремительном падении.

С трудом перевернувшись на спину, Изэй уставился в темное небо, пытаясь отдышаться.

Он не понимал, что произошло. Мгновение назад он бежал вперед. А теперь лежал здесь, избитый и беспомощный, словно выброшенный на берег штормом. Что-то толкнуло его, сбило с ног, и дальше все завертелось как в кошмарном танце.

Собрав остатки сил, Изэй сел, опираясь на руки. Земля под ним была влажной и холодной.

Он огляделся. Кинжала нигде не было видно. Он куда-то улетел. Нужно найти его.

 Монстр кружил над ним, оценивая последствия удара, а Изэй, тяжело дыша, собрал все силы в кулак и поднялся на ноги.

Весь в грязи и пыли, в собственной крови, с трудом распрямил спину и медленно пошатываясь, снова пошел на чудовище.

Он знал: шансов на успех нет, и смерть уже ждет его на краю этого безумного сражения. Но лучше навсегда расстаться с жизнью здесь, рядом с братом, чем вернуться без него.

Чудовище, поняв, что жертва еще жива, разрывая тишину, громогласно закричало и кинулось на Изэя, приближаясь с невероятной скоростью.

Огромная пасть раскрылась, готовясь поглотить его…

Но вдруг монстр издал пронзительный вопль, и часть его тела засветилась ослепительным белым светом.

По непонятным причинам он начал падать.

Огромное кожаное крыло, как будто отнявшись от тела, прорезало воздух с неистовым гудением и, врезавшись в землю, оставило за собой глубокую борозду. В этот миг чудовище задергалось, как будто боролось само с собой.

Изэй растерянно застыл на месте.

Однако огромная морда перестала мотаться из стороны в сторону, и два черных глаза вновь обратились к парню. Чудовище разъяренно взревело и, поднявшись на две лапы, бросилось на Изэя.

В панике он кинулся прочь и, заметив неподалёку блеск лезвия, со всех ног побежал к нему, но, наклонившись, чтобы схватить кинжал, не справился с весом собственного тела и рухнул на живот. Перевернулся и понял, что сейчас огромная когтистая лапа раздавит его.

Изэй замер в ожидании своего конца, но монстр остановился.

Вокруг него вновь разгорелось белое сияние, и острый коготь, будто сдерживаемый невидимой силой, лишь едва коснулся его лица, оставляя глубокую рану, прорезавшуюся плоть над левым глазом.

Монстр, словно не в себе, пошатнувшись, отступил. Вновь замотал головой, а белое сияние продолжало метаться вокруг его мощной туши, создавая дикий танец света.

Сияние будто веревками оплело его, сковав крылья. Зверь неистово завопил, его крик сотряс воздух, но узы света одновременно стянулись со всех концов, и монстр рухнул на пузо, застыв, как статуя, пойманная в плен.

Страх и решимость слились воедино, и Изэй, ведомый отчаянным желанием причинить хоть какую–то боль этому монстру, воспользовался моментом его беспомощности, торопливо поднялся на ноги, запрыгнул на огромную морду и воткнул кинжал в его левый глаз.

Монстр в бешенстве взревел, а затем все стихло.

Из глубин земли к темным небесам устремились черные тонкие нити. Взлетев так высоко, что не видно конца, они заполонили собой всю равнину.

Замерли на мгновение, а в следующий миг устремились к единственным живым существам рядом и впились в тело юноши и чудовища, словно жадные паразиты.

Они бесшумно поползли по венам, сливаясь с алой кровью, и вновь вырвались наружу, пронзая тела своих жертв. Выискивая путь, сплетаясь в едином ритме, они устремлялись друг к другу, будто желая сотворить нечто большее, чем просто хаос. Каждая нить пронзала плоть с одной стороны и вырывалась с противоположной. Эти зловещие тончайшие щупальца оплетали Изэя и монстра в кокон тьмы, соединяя не только их тела, но и души, сливая воедино их мысли, переплетая их жизни. Нити, будто безумные, неслись по непонятным траекториям, покрывая собой юношу и чудовище, пока, наконец, те не погрязли во мраке и полностью не утонули в непроглядной черной паутине.

Нестерпимая боль обожгла все тело, и остервенелый крик парня, смешавшись с безумным воплем чудовища, огласили на равнинах новый заключенный союз.

Но Изэй кричал не от того, что неизвестная энергия рвала его на куски.

Он кричал, срывая голос в отчаянной попытке принять жестокую реальность, с которой нельзя смириться.

Как будто этот адовый вопль мог помочь унять боль от потери брата.

И пусть с этим криком заживали увечья на теле, но он не помогал исцелить болезненную рану, образовавшуюся на сердце.

А затем все закончилось также неожиданно как началось.

Нити рассеялись.

Боль прошла.

Изэй посмотрел на послушно лежавшего под ним монстра и, дрожа всем телом, медленно вытащил кинжал из его кровоточащего глаза.

Поднял голову к совершенно черному небу и поднес острие к своей шее.

Тоскливая улыбка осветила измазанное грязью и кровью лицо.

В какой–то миг на лезвии отразился уродливый шрам, оставшийся Изэю от этого сражения.

– Прости, брат, – тихо всхлипнул он, – скоро свидимся, – и только нажал на рукоять, как вновь из ниоткуда возникло белое сияние и окутало юношу.

Изэй смотрел на этот свет, скользящий по нему, чувствовал, как он согревает его, слышал непонятный шепот, сотканный из тысяч голосов, и все, что он смог разобрать это имя – незнакомое ему имя.

Свет оплетал его шею, окутывал запястье, словно заставляя бросить орудие смерти.

Изэй сам не знал, что происходит, но это сияние не хотело, чтобы он умер.

Медленно опустил руку с кинжалом, и белые переливы, словно попрощавшись, обвили его своими потоками, а затем рассеялись в ослепленном глазу чудовища.

Изэй вытер тыльной стороной ладони кровь со рта и плюнул на монстра:

– Теперь ты мой…тварь, – с ненавистью процедил он, а затем тревожно взглянул на бездыханное окровавленное тело брата. – Я верну тебя. Я найду способ.

***

11-ый тяжело вздохнул, свернул список и исчез с крыши.

Хаин стоял около тренировочной арены и наблюдал за битвой двух магов.

Зрелище, которое когда-то захватывало его дух, теперь вызывало лишь скуку.

Их мастерство было безусловным, но в дуэли не хватало чего-то сокровенного, чего-то, что могло заставить сердце трепетать. Возможно, причина заключалась в том, что он невольно сравнивал их с мальцом.

Эти маги, хоть и ловки, все же оставались в тени воспоминаний о безграничной силе и грации 11-го, чье мастерство перевернуло все представления Хаина о сражениях. Всем его нынешним ученикам, талантливым и сильным, не хватало того, что было в 11-ом – неистового желания убивать монстров.

Они готовы умереть, чтобы стать героями. Он же готов отдать жизнь ради убийства хотя бы еще одного чудовища. Им движет чистейшая злость и ненависть к этим жутким тварям. И он совершенно лишен страха.

На лице Хаина промелькнула грустная ностальгическая улыбка.

«Этот мальчишка с самой их первой встречи выделялся из толпы.

Тот день, даже он, живущий многие столетия, вряд ли когда-то позабудет».

***

Проход в Скуал трепыхался вот уже шестой закат.

Он не закрывался, а значит, по ту сторону все еще были живые души.

Портал всегда оставался открытым, стремясь выплюнуть из себя инородные тела гуляющих во сне, прошедших в мир Скуала. Но сейчас их прогулка затянулась.

Кто-то по ту сторону отчаянно пытался выжить и это не давало Хаину покоя.

День за днем его астральный двойник сторожил проход, готовый в любой момент доложить о рождении нового левазры или о бессмысленной смерти очередного ребенка.

«Это все Луакарт.

Он безостановочно прочесывал Анимдам в поисках юношей, владеющих магией иллюзий.

Они способны не только создавать неведомые картины в разумах других, но и сами погружаться в такие миры. Потому только они и могут пересечь барьер Скуала и остаться при этом в живых.

И таких юношей Преподобный нашел много.

Однако из бездны, наполненной чудовищами, возвращались далеко не все».

Хаин почувствовал колебания энергии и понял, что в мир пришло что-то новое. Он немедленно явился к порталу и замер в ожидании.

Восьмой Омалённый, величественный и статный, стоял посреди пустыря перед мерцающим проходом в Скуал, сцепив руки за спиной. Длинные белые волосы, как светлые облака, лежали по плечам, придавая его облику особую магию, а полы белоснежной шелковой мантии колыхались, словно живые, в унисон с игривыми порывами ветра.

Этот миг был полон ожидания, как дыхание вселенной, затаившейся на грани перемен. Тишина вокруг проникала в его сознание, наполняя все естество едва уловимым трепетом.

Наконец портал вздрогнул, и из него вышел один–единственный парнишка.

Хаин еле сглотнул нахлынувший гнев.

Скуал оставил на этом худощавом мальце свои зловещие отметины.

С ног до головы он был покрыт грязью и кровью, а на левом глазу красовался уродливый глубокий шрам.

Малец глянул на стоящего перед ним Омалённого, а затем, словно пропуская кого-то, сделал еще шаг вперёд, и следом за ним в этот мир ворвался фамильяр, величие которого превышало все воображение.

Это существо, непомерно гигантское и загадочное, с горделивым взором и силой, ощущаемой в каждом движении, казалось, было порождением самой тьмы.

Однако стоило неестественно огромной морде столкнуться с энергией Анимдама, как она тут же уменьшилась, и все это создание, обратившись крупной птицей, скрылось в тени мальчишки.

А тот, с одичавшим взглядом, дрожа всем телом, сжимал в руке кинжал, с которого капала кровь.

– Ты вернулся.

И портал захлопнулся за ним.

Этот восемнадцатилетний юноша поглядел на изящного Омалённого перед собой и стиснул челюсти:

– Только я?

– Ты один.

Он обернулся на сияющий купол прохода в Скуал и просто улегся на землю. Долго и молча смотрел на синее небо, а Хаин не торопил его.

– Твой фамильяр…

– Почему он изменился?

– В этом мире он не может поддерживать свою истинную форму. Для этого ему требуется энергия Скуала. Ты пока не в состоянии дать ему необходимое количество. Но твоя сила будет расти. Хотя и у нее будет предел. Я не знаю никого, кто смог бы поддерживать истинную форму фамильяра в нашем мире.

– Я не понимаю…

– Ты соединил ваши души. Поэтому смог притащить его в наш мир. Но питается он только энергией Скула. А энергию эту он получает через тебя. Ты способен открывать врата в тот мир, чтобы он питался. Ты проводник между ним и его пропитанием.

– Я его ложка…

– Скорее ты ключ от врат, за которым столь желанная энергия. Теперь он зависим от тебя и будет слушаться.

– Значит, в нашем мире он никогда не сможет быть таким, как в Скуале?

– Все зависит от тебя. Но чем больше энергии ты будешь брать из Скуала, тем сильнее она будет очернять твою душу. Это может убить тебя. Да и не видел я никого, способного выдержать такой поток энергии. А учитывая, каков твой фамильяр, я бы сказал, это невозможно.

–  Это хорошо, – парнишка сел и посмотрел на кинжал в своей руке. Воткнул его в землю по самую рукоятку. – Пусть голодает.

– Ты боишься своего фамильяра? – осторожно спросил Хаин.

–  Я его ненавижу, – поднялся мальчишка. – И куда мне теперь?

– Идем. Приведем тебя в порядок, и за тобой явится глава стражей. Скоро начнется твое служение Преподобному.

Но этот малец, который еще шесть дней назад так искренне тепло улыбался своему брату, сейчас выглядел совершенно равнодушным и опустошенным.

– А что случилось с твоим братом? – ненавязчиво поинтересовался Хаин, когда они неторопливо направились прочь с пустыря.

– Хомисида убил его, – холодно отчеканил тот.

– Хомисида?

– Так мне нашептал свет. Имя этой твари.

Хаин открыл рот от такого, но слов не нашел.

«Хомисида значит. Прежде у фамильяров не было имен».

– А как мне тебя называть? – остановился юноша и внимательно посмотрел в небесно-синие глаза Омалённого.

– Хаин. Зови меня наставник…

***

«Хаин», – услышал он голос, прежде чем в тени дерева позади показался 11-ый.

Он обернулся и широко улыбнулся:

– Не ожидал, но очень рад встрече, друг мой. Что-то случилось?

А тот смотрел на него своими пустыми серыми глазами:

– Жена Кастоса выбрана для жатвы.

Наставник, замотал головой не желая верить в происходящее.

– Ее имя в списке.

– Сам к нему пойдешь?

– Такова моя обязанность, – спокойно произнес 11-ый.

Хаин растерянно помассировал лоб, облизнул высохшие губы и тяжело выдохнул:

– Почему Прародитель так жесток.

– Дай мне кристалл перехода.

Наставник замер.

Чего-чего, а такого услышать он не ожидал.

Хаин ошалело уставился на левазру перед собой.

«Может он все неправильно понял?»

– И насколько далеко тебе нужно перенестись? – пристально глядя в серые глаза, осторожно спросил он.

– Как можно дальше. – Левазра же оставался хладнокровным и спокойным.

– И с чего вдруг такая необходимость?

– Я помню, – вдруг тихо и как-то тоскливо ответил 11-ый, – я еще помню, что такое «больно».

Хаин онемел.

Он и подумать не мог, что малец все еще способен сострадать, а потому молча открыл портал:

– Идем.

Кастос возвращался со службы в полной фрустрации.

Шаркая тяжелыми ботинками по каменной кладке, он шел с опущенной головой, не замечая никого вокруг. Он не слышал разговоров окружающих, не обращал внимание на шепотки, на то, как мимо идущие исподтишка тычут в него пальцами и о чем-то переговариваются.

Все уже знают, что лехакриф, который должен был стать в будущем жертвой, не рожден. Кто-то сочувствовал, а кто-то осуждал.

Создания Анимдама так обнаглели, что стали принимать жертвенность лехакрифов за их обязанность. И люди, и маги, и Омалённые – все они привыкли к тому, что кто-то страдает за них и вместо них, оттого потеряли всяческую совесть.

Это всегда страшно злило Кастоса.

Никто. Абсолютно никто из этих мелочных и алчных жителей Анимдама не понимал, каково родиться лехакрифом или в семье лехакрифов.

Никому из них неведомо, что, будучи единственным сыном, ты обречен потерять и бабушку, и мать, и сестру, и дочь…

В конце концов, ты останешься один.

А вокруг, как ни в чем ни бывало, продолжат кишеть эти обнаглевшие твари. Будут жить и создавать иллюзию искреннего сострадания.

Так стоит ли их спасать?

Почему его милая Бейнара так самозабвенно рвется исцелить любого нуждающегося, а когда ее душа мечется в агонии, никто из них на помощь к ней не приходит?

Его любимая женщина не выходит из комнаты. Она, словно раненый зверь, прячется в темноте то ли от реальности, то ли от себя. Забившись в угол, молча сходит с ума. Не ест, не спит. Ни жива, ни мертва.

Кастос остановился перед своим домом и сжал кулаки. Он гневно осмотрел всех этих шакалов, кружащих вокруг, и те мигом спрятали свое мерзкое любопытство под личиной сочувственных взглядов.

Его жена потеряла всякий смысл в жизни, а они бессовестно шепчутся за спиной, что она не справилась.

Лехакриф может даровать жизнь лишь единожды. Слишком мощная магия формирует их дар. Оттого они так ценны… Но почему же их никто не ценит?

Кастос покачал головой.

Бейнара хочет стать жертвой для Многоликой Богини, но он каждый день молился небесам, чтобы этого не произошло.

Его милой жене просто нужно время. Его забота и любовь снова заставят ее улыбаться. И неважно, сколько вёсен и зим для этого понадобится. Он научит ее снова радоваться жизни.

Натянув на лицо улыбку, вошел в дом и застыл на месте.

Дверь за ним тихонько захлопнулась, а Кастос в ужасе глядел на незваного гостя в своей гостиной.

– 11-ый, – обреченно пробормотал он и медленно сполз по двери на пол. Закрыл лицо рукой. – Рано ты, – хрипло произнес сквозь еле сдерживаемые слезы. – Не смог дождаться утра, чтобы забрать ее?

Левазра же молча подошел к столу и положил на него бархатный белый мешочек:

– Сбор начнется завтра. Первый удар пробьет с восходом, – а затем исчез также бесшумно, как и появился.

Кастос убрал ладонь с лица и потерянно осмотрелся.

Заметив принесенное, поднялся и подошел к столу.

Не ожидая ничего хорошего, вынул содержимое, и тут глаза его широко распахнулись.

В руке поблескивал небесно–синий кристалл в серебряной оправе.

– Это же портал…

Утро нового дня началось с полной тишины.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Лучи скользили по пустынным улицам, выхватывая из тени закрытые ставни домов и покосившиеся вывески лавок. Тишина давила, словно тяжелый груз, и каждый звук – будь то скрип старой двери или карканье вороны – отдавался гулким эхом, усиливая ощущение неминуемого.

Все ждали.

И вот по городу пронесся звон первого удара колокола. Левазра забрал из дома первого лехакрифа для жатвы и привел в храм.

Затем раздался второй, через какое-то время – третий…

И так шесть дней, пока колокол не прозвенел 99 раз.

А затем все стихло.

Преподобный нахмурился, поняв, что сбор не окончен, а на восходе седьмого дня в зале появился 11-ый.

– Один лехакриф исчез.

– Кто? – отвлекся Луакарт от созерцания происходящего за окном.

– Бейнара Д'Трелла. Дом пуст. Город пуст. Ее нет в пределах Анимдама.

– Кастос?

– Его тоже нет.

– Предатель, – гневно прошипел Преподобный. – Так и знал, что этот слабак не сможет ее отпустить. – Преподобный повернулся к левазре. – Думаешь, он подстраховался или его кто-то предупредил?

– Имена знал только я, – совершенно спокойно ответил 11-ый, без всякого страха глядя в тусклые глаза Преподобного.

Тот долго всматривался в левазру, но, поняв, что его страж никак не реагирует, со вздохом кивнул:

– Верно. В тебе сомневаться у меня причин нет. Что ж, на эту жатву место Бейнары займет другой лехакриф. Я обращусь к Прародителю и отправлю стражей на ее поиски. Каждый должен принять свою судьбу.

Но левазре было наплевать. И, убедившись в его равнодушии, Преподобный махнул ему рукой уходить.

11-ый склонил голову и исчез.

Какое-то время он провел на крыше храма, погруженный в созерцание ночного неба. Холодное сияние луны обливало городскую площадь призрачным светом, а звезды мерцали, словно осколки льда в бескрайней темноте.

Левазра сидел молча, присев на корточки, положив одну руку на колено, и наблюдал, как темные набухшие тучи поглощают лунный свет, словно безликие звери.

И когда ночь окончательно сомкнула свои объятия над городом, он растворился в ней, словно тень.

«Как прошло?» – Услышал вопрос наставника, только переступив порог его кабинета.

– Кастос и его жена сбежали, – сел 11-ый за стол.

Хаин поставил перед ним стакан и налил в него красного хмельного, которого сам уже немало отпил из своего бокала.

– Я благодарен тебе, – отодвинул бутылку с пойлом подальше, а сам перевернул песочные часы, что стояли на краю стола.

– Я просто заменил одного лехакрифа другим. Тут не за что благодарить. Вместо одной женщины я убью другую. – 11-ый не тронул стакан. Он просто глядел на эту алую жидкость, что чуть покачивалась внутри стеклянной клетки от любого движения.

Наставник тяжело вздохнул:

– Знаешь, все чаще кажется, а может, проще не думать обо всем этом? Не лицезреть падение этого мира, не оплакивать каждый год новые сто душ, не тревожиться о неофитах, не вернувшихся из Скуала… Но разве мое бездействие решит хоть одну из этих проблем?

– К чему ты философствуешь? – Упорно продолжал смотреть на напиток левазра.

– Мы не сможем ничего изменить, пока будем делать все это. Одни и те же действия не приведут к иному результату.

– Не будет жертв – не будет Анимдама.

– Если бы только найти другой выход, – потянулся Хаин чтобы вернуть бутылку в шкаф.

– Я устал, Хаин.

Эти тихие слова будто оглушили его. Наставник замер с выпивкой в руке.

– Надеюсь, это будет моя последняя жатва.

Хаин резко обернулся. Белые волосы его волной всколыхнулись.

– Что ты такое говоришь? – подошел он к левазре и с грохотом поставил бутылку на стол. – Прекрати это.

– Я терпел только ради брата. Но теперь. Видимо, Преподобный и правда водит меня за нос. Не хочу больше. К тому же твои слова о перерождении… А если Ранса уже живет в ком-то другом? А я тут жду его. – Серые глаза были совершенно пусты. В них даже тоски не было.

Наставник дар речи потерял.

– Эта не причина сдаваться.

– Я похоронил его там, Хаин. Тем чертовым кинжалом и руками я вырыл его могилу. Могилу для шестнадцатилетнего мальчишки. Для моего брата. Я снял его дырявое тело, из которого лилась кровь прямо на мои руки. Я оставил Рансу в Скуале. В той самой неглубокой яме посреди вечной темноты.  А сам вышел к солнцу с его убийцей за спиной.

Наставник попытался что-то сказать, но 11-ый не позволил:

– Хаин. Я словно выжженная земля после пожара. Я не человек, не маг, не лехакриф. Я не сын, не отец, не брат.  Я – еда. Дверца, через которую Хомисида раз за разом черпает свою силу. Я чувствую, как чернеют мои мысли. Как я превращаюсь в подобие безумного 2-го, как становлюсь таким же безликим, как 21-ый. От меня прежнего ничего не остается. К чему растягивать этот процесс? Я хочу умереть пусть не полноценным…но собой.

– И как ты решил это сделать?

11-ый поднялся:

– Очередной раскол.

– Хочешь поддаться монстру?!

– Я понял, что эта мысль освобождает меня.

Хаин ушам своим не поверил:

– Да как ты можешь! Даже думать об этом не смей! – рявкнул он так громко, что его голос эхом отозвался от стен, и его магия вышла из–под контроля.

Хаин тревожно осмотрелся.

Все застыло вокруг него: алкоголь в стакане перестал дрожать, и песок в часах остановился, и даже 11-ый замер перед ним.

– Как же ты можешь, сынок, – подошел он к нему и положил ладонь на темную макушку. – Не покидай меня. – Беспокойно всмотрелся в серые, будто туман, глаза и медленно сделал шаг назад, зная, что 11-ый с трудом терпит даже его руку на своем плече. Ему не нравятся прикосновения. – Пожалуйста.

И время растаяло.

Песок в часах вновь посыпался; кровавое пойло снова заходило волнами в стакане.

– Ты дорог мне, малец. Нет сил держаться ради брата, держись ради меня. Ты потерял цель, я найду для тебя новую. Доверься мне, – взволнованно попросил Хаин.

А 11-ый устало вздохнул:

– Я ведь помню тот день. Ты первый, кого я увидел, когда вернулся из Скуала. Это ты мне сказал: «Главное, малец, не потерять себя».

Наставник схватил левазру за плечи:

– Не смей! Я прошу тебя!

– Ты странно себя ведешь, – покачал он головой и аккуратно убрал с себя бледные ледяные руки Хаина, – последнее время сам не свой, – направился к выходу и, открыв дверь, поглядел на Омалённого, застывшего на месте. – Я не собираюсь в петлю соваться. Я просто сказал, что не буду расстроен, если проиграю. – И закрыл за собой дверь.

А Хаин сжал кулаки так сильно, что весь кабинет содрогнулся от его магического напряжения.

Песочные часы, находившиеся на столе, начали трястись, словно охваченные невидимой бурей, и, наконец, достигнув края, с гремящим звоном разбились, рассыпавшись на множество сверкающих осколков. А следом на эти осколки пролилось хмельное кроваво-красное пойло.

– Нет. – пробормотал Омалённый. – Нет. Тебя я не потеряю. 

Тоскливый сумрак ночи медленно сползал с города, и первые лучи рассветного солнца расписали землю причудливой вязью золотистых узоров. Но в проснувшемся городе продолжала царить тишина, лишь иногда сквозь гнетущее безмолвие пробивался еле слышный щебет птиц. Начался самый страшный день в жизни каждого лехакрифа. Началась жатва. 

Двери домов почти одновременно распахнулись, и жители стали выходить на улицы. Словно горные ручьи, сливающиеся в единый бурный поток, весь Анимдам от мала до велика устремился на центральную площадь и близлежащие улицы, заполняя собой каждый закоулок. И не успел день еще окрепнуть, а окрестности храма Многоликой Богини превратились в море из живых тел. 

В этот миг сердца самых разных созданий бились в унисон, объединенные заветной мечтой о грядущем, где рассеются мрачные тени былого. Слезы, словно драгоценные росинки, застывали на щеках одних, а беззвучные молитвы, словно трепет крыльев бабочки, срывались с губ других.  

Каждый взгляд был наполнен ожиданием, каждый вздох – предвкушением перемен. Этот зыбкий покой, словно натянутая струна перед минорным аккордом, бередил души собравшихся.  

Но безмолвие постепенно распадалось, уступая место тихим разговорам. Люди стали собираться группами. Шепот надежды, словно слабый ветерок, проносился между ними. Они осознавали, что вместе с лехакрифами могут преодолеть любые трудности, делились страхами и сомнениями, но в каждом слове, в каждом взгляде читалось стремление к переменам. Объединяла их не только общая беда, но и ожидание нового жизненного уклада, в котором они сами будут творцами своей судьбы. В глазах каждого отражалось пламя решимости, готовность бороться за свое будущее, за будущее своих детей. 

Разговоры становились все более оживленными…А затем над городом грянул колокольный звон.  

Колокол зазвучал как глас древнего бога, раскалывающий воздух на тысячу осколков, каждый из которых отдавался дрожью в самой душе. Его гул, подобный вздоху великана, прокатывался по окрестностям, восхваляя начало беспощадного ритуала.  

Десятки тысяч глаз обратились к храму, и на площади воцарилась гробовая тишина. Город затаил дыхание, окутанный томительным ожиданием. В это мгновение даже ветер, казалось, замер, чтобы отдать дань уважения идущим на смерть лехакрифам.  

В белых одеяниях, освещенные ослепительным сиянием солнца, сотня избранных женщин, склонив головы, покрытые капюшонами, застыли на широких ступенях храма.  

Обезличенные; избранные для жертвоприношения; они, будто безмолвные фигуры, стояли пред огромной толпой. И только сейчас, под гулкий грохот набата, все создания Анимдама взглянули на них. Будто только со звоном колокола они появились на этих ступенях, хотя лехакрифы стояли на них еще до рассвета. 

Послышался чей-то несдержанный плач… 

И вот тишину развеял медленный напев.  

Нежный женский голос наполнил сердце щемящей тоской и невыразимой грустью. Но несмотря на это каждая нота рождала ощущение безмятежной симфонии, в которой примирялись вечная радость и неизбежная печаль. С каждым новым мигом мелодия набирала силу, крепчала, множилась и становилась все громче. Это было благословение, прощание – трепетный диалог между небом и землей, где душа могла, наконец обрести покой, растворяясь в вечной песне. 

Анимдам слушал.  

Анимдам рыдал. 

Кто-то оплакивал свою жену, мать, кто-то сестру, а кто-то – единственную возлюбленную дочь. Чей-то сын остался сиротой, чья-то семья исчезла вовек. 

На крыше храма показалась фигура в черном 

Следом, на других крышах, стали появляться остальные левазры. 

Тут и там, на площади, возникали силуэты в одеждах личной стражи Преподобного.  

Они стояли неподвижно и ровно. Они охраняли покой… 

Но 11-ый знал, что на самом деле левазры следили за тем, чтобы избранные лехакрифы не смогли совершить побег или что-то иное, что может помешать жатве. 

Левазра осмотрелся и исчез, растворяясь в тенях. 

– А вот и ты, мой самый верный соратник! 

Преподобный был в приподнятом настроении. На его губах таилась довольная улыбка. Он сидел на троне, положив руки на золоченные подлокотники, и смотрел на хмурого 11-го. 

Тот холодно поглядел на старца и еле сглотнул ком недовольства, что образовался в горле.  

– Я здесь, учитель, – появилась в зале сияющая своей дерзкой красотой Медея. – Все готово! – соблазнительно шагала она, стуча каблуками туфель по каменному полу храма, но левазра даже взглядом ее не удостоил. 

В одной руке Медея несла кинжал в необычных шелковых ножнах, а в другой –длинный золотой посох. Его гладкая отполированная поверхность отражала пляшущие языки пламени свечей, создавая иллюзию живого огня, заключенного в металл. В верхней части посоха покоился искусно ограненный прозрачный кристалл, излучающий едва заметное тепло. 

Каждая деталь посоха – от тончайших гравировок до изящных переплетений золотых нитей, говорила о мастерстве давно ушедших эпох. Чувствовалась в нем сила не только физическая, но и магическая, ведь посох был проводником энергии, связующим звеном между мирами. Легенды гласили, что когда-то он принадлежал древнему мудрецу, чьи знания превосходили понимание смертных. 

– Что же, пусть ситуация и ужасная, но мы должны это сделать. Ради всех тех, кто не способен себя защитить, – восторженно произнес Преподобный и поднялся.  

Алхимик, широко улыбаясь, подала ему принесенный с собой посох и, не поднимая головы, сделала пару шагов в сторону, заняв место справа от Луакарта. 

Вот сейчас 11-ый одарил ее леденящим взглядом. А она в ответ облизнула губы, подразнивая угрюмого левазру. 

– Идемте. Лехакрифы ждут. – Старец неторопливо двинулся к стене на противоположной стороне от коридора.  

Лишь только кончик его посоха коснулся серого камня, как по нему расползлись черные узоры. Извиваясь, словно потревоженные змеи, они плелись в причудливые петли, разрастаясь все шире и выше, пока не явили взгляду очертания потайной двери. Ни ручки, ни защелки – лишь темное отверстие зияло в самой ее сердцевине.  

– Медея, – протянул Преподобный руку, и алхимик учтиво вложила в его ладонь свою. Поклонилась и прошла вперед. 

Неспешно освободив шею от широкого, украшенного драгоценностями и вышивкой чокера, она обнажила руну, сокрытую под ним.  

Неведомый 11-ому узор не был нарисован – он был выбит прямо на бледной коже. 

Медея извлекла из ножен кинжал, острие которого было похоже на спицу, и медленно, с каким-то болезненным удовольствием перечеркнула выбитую на шее руну крест-накрест. Алая струйка потекла по бледной коже, но алхимик, опьяненная сотворением странной магии, словно не замечала этого. Окровавленное острие кинжала она вставила в щель, служившую замочной скважиной, и дверь с тихим шорохом отворилась. 

За ней разверзлась пасть длинного тоннеля, непроницаемая тьма которого поглощала любой попавший внутрь свет.  

Луакарт замер, вглядевшись в темноту, тревожно втянул воздух, словно пытаясь ухватить какие-то знакомые ароматы, но шагнуть в бездну так и не решился. Обернулся к 11-ому: 

– Ты знаешь, что нужно делать. 

Тот склонил голову в поклоне и исчез в тени.  

За все годы служения Преподобному ему ни разу не довелось увидеть, что творилось в те недолгие минуты, когда старик и Медея оставались наедине у распахнутой двери. Да и творилось ли что-нибудь вообще – оставалось загадкой, потому что ему не дозволялось быть свидетелем. 

Но сейчас, как, впрочем, и всегда, левазра волновало совсем не это. 

Неумолимо надвигался час кровавого жертвоприношения. 

Он появился на площади и встал впереди лехакрифов у основания лестницы, вытянул левую руку в сторону и позвал: 

– Хомисида. 

Фамильяр с пронзительным воплем вырвался из тени на волю. И в этот момент 11-ый почувствовал пронизывающую боль. Словно огонь разрастался в его теле. Глаза почернели, и черные нити непроизвольно стали тянуться из него. 

– Уймись, тварь, – тихо пробормотал, силясь справиться с болезненными ощущениями.  

Но фамильяр рвался куда-то. Он носился по небу из стороны в сторону, как сумасшедший. Кричал, словно пытаясь оглушить всех вокруг. Пикировал к земле, как обезумевший, будто желая сожрать всех участников этого кровопролитного обряда. 

За столько лет 11-ый так и не смог понять, почему эта летучая тварь ведет себя столь остервенело именно в день жатвы. В этот день он физически ощущал, как Хомисида противился его воле, как отчаянно пытался сорваться с цепи. 

А люди заликовали, увидев фамильяра, окутанного фиолетовым сиянием.  

По Анимдаму пронесся гул приветствия и восхищения. 

– Возьми сколько надо, – сквозь зубы процедил 11-ый, пытаясь обуздать Хомисиду, и тот, после недолго сопротивления, проиграв хозяину в силе духа, с диким гортанным воплем, обратился в форму более устрашающую.  

Огромные крылья распахнулись, и солнце на миг померкло. 

11-ый, увидев это, оцепенел. 

«Темнота…» 

«Чудовище…» 

«Искалеченное тело брата…» 

Но вышедший из храма Преподобный и стихший гомон толпы вывели его из ступора. 

 – Вернись, тварь, – прошипел он, и Хомисида в бешенстве рванул в его тень. 

– Да настанет день жатвы! Да прибудет с нами воля Многоликой Богини! – стукнул Луакарт посохом о землю, и колокола вновь зазвенели, наполняя воздух трагической гармонией.  

Жуткий набат эхом разносился по городу, и под этот гул левазра повел лехакрифов на смерть. Колонна лехакрифов двинулась в храм. 

«11-ый!» 

Он услышал, как его зовут, и обернулся. К нему бежал другой левазра. 

– 26-ой, – тут же опознал его и насторожился. 

Но тот, поняв его реакцию, торопливо замотал головой и подошел, замерев на одной ступени ниже. 

– Покажи ей меня, – вдруг тихо и неуверенно попросил он. 

11-ый нахмурился. 

– Лехакриф. Синхея. Ты сразу узнаешь ее. Она хромает на правую ногу. – 26-ой говорил, а глаза его краснели, но слезы не шли. – Последний сон. Она попросила…чтобы это был я. 

11-ый расслабился и внимательно всмотрелся в парнишку перед собой.  

Один из последних перерождённых. Еще юный совсем, еще не забыл, что значит быть человеком. Он даже умудрился полюбить. 

– Ты же знаешь, что я могу рассказать о твоей связи Преподобному, – холодно отчеканил 11-ый. 

– Конечно, – получил в ответ уверенный кивок. 

– И все равно просишь? 

– Я…если честно… – забормотал юнец, – даже, наверное, буду рад если расскажешь… Может меня… 

– Тебя не убьют. Ты слишком ценный. А вот ее… – Посмотрели они оба в сторону входящим в храм лехакрифов, и 11-ый осекся. – Что ей показать?

26-ой очень тихо ответил: 

– Холм у южной заставы. Там, где цветет вишня. Пусть я буду рядом. 

11-ый кивнул и направился дальше, как парнишка снова нагнал его:  

– Когда будешь рассказывать Преподобному, не называй ее имя. Пусть память о ней не будет обезображена. 

– Тебе не об этом надо переживать. 

– А о чем? – растерялся 26-ой. 

– О том, что ты сам забудешь ее. О том, что твоя собственная память ее предаст, – и левазра исчез в тени дверей храма, а появился перед входом в темный тоннель. 

Лехакрифы шли к нему навстречу из коридора с опушенными головами, с мокрыми щеками.  

Он четко слышал их тихие всхлипы, их тоскливые прощания и нескончаемые молитвы о благоденствии своих родных. 

Кому они молились, 11-ый никогда не понимал. 

Прародителю, что выбирает их для жатвы? Преподобному, который это осуществляет?  Или ему – тому, кто убивает их? 

Разве есть в этом мире создание, которого они могут попросить о помощи? 

Медея остановила женщин, подняв руку, улыбнулась и указала на проход в тоннель: 

– Богиня ждет вас!  

Лехакрифы, одна за другой, неуверенно направились в свой последний путь. 11-ый вошел последним, и темнота поглотила их. 

Они молча шли среди непроглядного мрака, пока впереди не засиял свет, и, выйдя из тоннеля, все прикрыли глаза от ослепившего их яркого солнечного сияния. Жар обжег лицо. 

Место жатвы таилось в самом сердце бескрайних песков, где марево знойного солнца заставляло дрожать горизонт. Все вокруг плыло от ужасной жары, но одинокая башня, призрачным миражом парящая над раскаленной землей, находилась в тени, словно прикрытая невидимой дланью некоего божества.

Хрупкое чудо, рожденное из сплетения величественной магии и кропотливого труда, казалось, бросало вызов самой природе. Песчинка за песчинкой, скрепленные неизведанной могущественной силой, взмывали ввысь, образуя колонну, устремленную к небесам. Но стоило коснуться ее, как кусочек песчаной твердыни рассыпался, а затем собирался вновь.  

Силуэт зыбкой башни трепетал над горячими песками.  А под ней, в густой тени, вздымались четыре огромные каменные руки, словно простертые в мольбе. Они держали каменный диск, на котором мерцала руническая печать. По их грубым изваяниям вились багряные бутоны. Цветы были единственным проявлением жизни в этом мертвом царстве. Их багряный цвет, словно запекшаяся кровь, контрастировал с серостью камня и желтизной песка. Они тянулись к солнцу в последней отчаянной попытке согреться, но стоило им вырваться из тени к обжигающему свету, как нещадное светило выпивало из них последние соки, обращая нежные лепестки в пепел.

Лехакрифы стояли, ошеломленные открывшимся зрелищем, а 11-ый судорожно выдохнул, словно воздух разом покинул его легкие.

В самой тени этой конструкции скрывался рычаг в виде исполинского колеса, толстая цепь от которого тянулась прямо к диску с печатью. И он единственный об этом знал. 11-ый взглянул на женщин, которые впервые за весь ритуал подняли головы. Сейчас, когда они остались наедине, он не хотел отбирать у них ни единого мига созерцания. Все же это последнее, что они увидят …в этом мире. Левазра не торопил их, не звал. Он просто ждал, когда их взгляды переместятся от башни к нему. 

Так всегда происходило. 

Все эти несчастные взоры, в конце концов, всегда обращались к нему, и он чувствовал, как снаружи его рвет на части от предстоящего убийства, а внутри его разрывает безумный фамильяр. 

– Идем, – протянул руку той, что первой взглянула на него.  

Девушка неуверенно взяла его за ладонь, и они направились к башне. 

К каменному диску вела лестница, из раскаленного песка, что с тихим шелестом осыпался, а затем, повинуясь чьей-то незримой воле, вновь обретал форму ступеней.

Они поднялись по ней и скрылись от глаз других в оживляющей тени. 

Все здесь было усыпано алыми цветами, словно залито кровью. Статуи богини, чьи лики ускользали от понимания, обвивали гирлянды цветущих красных лиан, а в центре находилась руническая печать. Купаясь в золоте неведомо откуда проникающих сюда солнечных лучей, она выглядела как нечто сказочное, но на самом деле служила эшафотом. 

 11-ый с тяжелым вздохом довел лехакрифа до этого каменного диска, и только она ступила на него, как Хомисида внутри взбунтовался пуще прежнего. Он загорланил так, что оглушил хозяина. Заметался настолько яростно, что левазре было трудно сдерживать его.  

11-ый начал задыхаться, на лбу выступил пот, а черные нити из его глаза стали расползаться по щеке.  Он опустил голову, уставившись в пол, чтобы не напугать девушку и мысленно заорал «Заткнись!», не имея больше сил терпеть эти адские муки.  

А тот, явно против собственной воли, пусть не сразу, но стих. 

11-ый выдохнул…вдохнул…успокоился, позволяя отметинам мрака исчезнуть с его лица, и посмотрел на напуганную девушку перед собой. 

Та дрожащими руками сняла с головы капюшон. 

«Такая юная…» 

Он сразу приметил эту хромающую девушку. И отчего-то ему не хотелось, чтобы она боялась еще сильнее. Ожидание смерти страшнее самой смерти. 

Пусть уйдет первой. И страх, наконец, покинет ее.  

Его ладонь легла на фиалковые глаза, словно бархатная завеса и тихий голос, наполненный теплотой и заботой, изрек: 

– Я покажу тебе прекрасный сон. 

В тот же миг вокруг девушки вспыхнул ореол неземного фиолетового сияния. 

– Пора, он ждет тебя, – убрал 11-ый руку с ее лица и тоскливо наблюдал, как эта девушка, хромая, с невероятной счастливой улыбкой на губах, идет по печати, видя то, что он послал ей созерцать.  

Встав на сплетение рун в центре диска, она обняла пустоту, словно там стоял возлюбленный, чьего облика никто не видел, кроме нее.  

11-ый тяжело выдохнул и вытащил из ножен на поясе ритуальный кинжал. 

– Иди ко мне, – болезненно позвал он, встав рядом с девушкой. 

Бережно обнял ее. 

И с тихим шелестом сталь вошла под ребра.  

Кинжал, словно ледяной поцелуй смерти, скользнул в податливую плоть. Лезвие, крадучись, пронзило трепетное сердце, и одеяние лехакрифа стало краснеть.  

Рана распускалась кровавым цветком на тонкой белой ткани, а девушка улыбалась, погруженная в дивный сон. Безмятежность озаряла ее лицо. Она не чувствовала той боли, которая угасающим эхом отдавалась в сердце, не понимала, что с каждым ударом отмеряются последние секунды ускользающей жизни. 

11-ый, глядя поверх ее плеча, медленно вынул клинок, и несколько багряных капель сорвались с лезвия, упав на пол.  

Никто не услышал этого тихого звука, но в его ушах он отозвался оглушительным набатом, грохочущим в губительной тишине.  

Капли крови, словно живительная влага, впитались в мистический узор печати и руны, пробудившись, взметнулись ввысь ослепительными радужными столпами. 

Девушка издала последний вздох, и душа, будто серебристая дымка, ускользнула из объятий плоти. 

В этот же миг всё вокруг заволокла непроглядная тьма. Испепеляющий жар сменился могильным холодом. 11-ый ощутил присутствие чего-то невыразимо жуткого, пробирающего до костей. Хомисида взревел в его тени, будто от боли, а душа девушки, словно по зову неведомой силы, стремительно взмыла ввысь, исчезнув из этого мира. 

11-ый расслабил руку, и тело девушки, как сломанная кукла, безвольно упало на каменный пол.  

Только сейчас он заставил себя взглянуть на это хрупкое создание, а кинжал в его руке дрожал.  

Хомисида внутри рвался. Перед глазами стоял брат. Он сходил с ума. С каждым разом все хуже и хуже…С этим пора заканчивать. Он правда больше так не может. Каждая жатва уносит не только души этих несчастных, она забирает и часть его самого. Скоро он не сможет сдерживать эту мрачную тварь из Скуала – он сам обратится чем-то подобным. 

Наконец, собрав всю волю в кулак, 11-ый соскользнул с начертанной печати и вцепился в горячий рычаг позади нее. С тяжким усилием провернул его.  Цепь загремела и каменный диск раскрылся книзу треугольными частями, словно лепестки чудовищного цветка, распахнувшиеся навстречу преисподней. Бездыханное тело провалилось в появившуюся дыру, откуда с яростным плеском вздымалась и рассыпалась искрами расплавленная лава. Бурлящая жижа жадно лизнула мертвую плоть и испепелила в своем огненном чреве… 

И так один лехакриф за другим.

Их души исчезали в сиянии печати, а тела пожирал огонь.  

И когда не осталось никого, 11-ый вышел из башни и рухнул прямо на обжигающий песок. Он посмотрел на небо, но не увидел там ничего, кроме слепящего глаза солнечного света.  

11-ый вернулся в храм. Вошел в свою коморку. Встал посреди маленького помещения, а затем лег на спину и закрыл глаза. 

Последние мгновения своей жизни лехакрифы были счастливы, ведь тот мир, что он показывал им нельзя было отличить от реальности. Он показывал им идеальную версию их жизни. Он видел их мысли, их страхи, видел их прошлое, а потому точно знал, чего они желают. 

Одна из женщин потеряла сына, но 11-ый вернул его ей в последнем сне.  

Тот парнишка вошел в дверь их старого домика, поросшего травой, и обнял свою маму, которая вопреки всему, долгие годы ждала его. 

Она уходила на заклание со слезами счастья на глазах… 

Левазра, измученный отчаянием, с тяжким вздохом заслонил глаза предплечьем, пытаясь уснуть.

А та девушка…Совсем юная…что хромала…Он отпустил ее на смерть в объятиях ее любимого левазры. 

11-ый еле ком в горле сглотнул. 

Именно она стала заменой для жены Кастоса. Именно та, которую полюбил левазра. 

Он открыл глаза и сел. 

«Это совпадение? Или Преподобный знал о их связи? Но разве имена дарует ему не Прародитель? Или он может влиять на выбор? Или все же совпадение?» 

Однако сосредоточиться было сложно из-за музыки, играющей за окном. Это Анимдам праздновал что еще год проживет в беспечности и безопасности. 

Город быстро скинул покрывало скорби и наполнился весельем.  

Вначале это было лишь шепотом листвы, касающейся окон, едва слышным стуком далеких шагов. Но постепенно, подобно просачивающейся сквозь щели воде, звуки проникали в некогда герметичное пространство молчания. Словно цветы, пробивающиеся сквозь асфальт, голоса робко поднимались, наполняя воздух неуловимыми оттенками. За каждой дверью, за каждой стеной теперь рождались свои истории. Обрывки фраз, смех, приглушенные споры начинали заполнять Анимдам. Это было похоже на пробуждение после сна, когда город постепенно вновь обретал краски и звуки. 

Люди, словно освобожденные от невидимых оков, начинали общаться, делиться мыслями и чувствами. В каждом взгляде, в каждом жесте ощущалась потребность в общении, в признании, в простом человеческом тепле. И хотя хрупкость этой новой реальности сквозила в каждом слове, в каждом звуке, она вселяла надежду. Надежду на то, что из осколков молчания можно собрать нечто новое, более прочное и живое. Надежду на то, что голоса лехакрифов, однажды заглушенные, найдут свое место в ином мире, а затем вернуться обновленные. 

Каждое мгновение обещало быть новым, каждая улыбка искренней, а каждый разговор исключительным. Жизнь продолжалась, и этот день, как и все дни до следующей жатвы, предвещал множество историй, каждую из которых стоило пережить. 

Создания Анимдама танцевали на площади и обсуждали планы на будущее… 

«Пока одни празднуют, другие скорбят», – пробормотал 11-ый и поднялся. Как вдруг услышал стук в дверь. 

Напряженно вслушался и понял, что с той стороны кто-то хлюпает носом. 

Он сразу опознал незваного гостя и, шумно выдохнув, открыл дверь: 

– 26-ой.  

– Другие говорят, что ты жестокий и беспощадный, но ты так смотришь на них…–Перед ним стоял юнец, что явно очень много плакал, но сейчас пытался держать себя в руках. – Ей не было больно? Ведь так? 

11-ый хотел просто захлопнуть перед ним дверь, но эти заплаканные глаза остановили его. 

– Не было. – Резко произнес. – Она ушла с улыбкой на лице. 

– Спасибо, – тоскливо всхлипнул парень. – Большое спасибо. 

11-ый вздохнул: 

– Не доверяй никому. Не делись ничем. Ты левазра. Теперь у тебя нет права на человеческие страдания. 

Тот красными глазами всмотрелся в молодого мужчину перед собой: 

– Она с детства была рядом со мной. Я не смог ее оттолкнуть. 

– Больше никого близко не подпускай, чтобы потом не пришлось отталкивать, – и он закрыл дверь. – Чтобы никого не потерять, – уже самому себе прошептал 11-ый и снова рухнул на настил. 

Хаин сидел в своем кабинете и задумчиво покачивал в руке бокал, наполненный красным вином, когда пред ним явился его астральный двойник.  

Призрачный Омалённый протянул ему свиток, а пока Хаин его открывал, спросил: 

– Все проверил? 

Двойник кивнул. 

– Ищеек нет? 

И снова кивок. 

– Значит, Преподобный не в кур… – но он замолк, вчитавшись в рукопись. – Что за ересь?! – и резко поднявшись, вошел в открывшийся портал. 

Он вышел у небольшого покосившегося домика, обложенного зеленым мхом.  

Вокруг простирался угрюмый прогнивший лес, разило мерзкой вонью болот, но здесь, под мерцающим защитным куполом, вспыхивали яркими красками цветы, щебетали птицы, и ласковое солнце согревало своим теплом. 

– Дядя! – со скрипом открылась входная дверь, и к нему выбежала девушка в поношенном сером платье. 

Хаин ласково улыбнулся ей и погладил по светлой макушке: 

– Здравствуй, Анайрэ. 

– А вот и ты, старый перечник, – вышла навстречу Хаину старушка в простом поношенном платье, не выказывающим никакого стиля, но говорящим о привычной скромности. Глубокие морщины на лице, тщательно вырезанные временем, рассказывали истории о бедах и мучительных утратах, словно каждая линия была особым словом в книге ее жизни. А взгляд, все еще одержимый желанием трудиться, но уже наполненный пустотой, будто искал утраченные мгновения радости, ускользнувшие из его объятий.

Былая красота лишь тенью скользила в её облике.

Теперь, слегка сгорбившись, она поправила седые волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке, и болезненно закряхтела, поправляя теплый платок, служивший ей поясом.

В этой женщине преклонных лет чувствовалась какая-то неугасаемая искра, однако она была скрыта под грузом пережитых страданий и тягот.

Хаин усмехнулся:

– И тебя приветствую, Лавиния.

Старушка потуже затянула платок на пояснице и махнула ему проходить в дом. Внутри пахло сушеной травой и чем-то неуловимо сладким, вроде запеченной тыквы. Полумрак позволял разглядеть лишь очертания старинной мебели, покрытой выцветшими чехлами, да разных растений, подвешенных под низким потолком.

– Недолго ждать пришлось, – фыркнула сердито старушка, держась за ноющую поясницу. – Прочитал? – проскрипела она, шаркающей походкой направляясь вглубь комнаты.

– Прочитал.

– Садись уже. – Указала Хаину на покосившееся кресло у камина, в котором едва теплился огонь.

Омалённый опустился в кресло, чувствуя, как старые пружины жалобно заскрипели под его весом.

Он окинул комнату долгим взглядом, и губы сами растянулись в улыбке: в камине лениво потрескивали дрова, бросая отблески малого пламени на стены комнаты. Воздух был напоен густым приятным ароматом, и обволакивал, подобно мягкому теплому одеялу.

В этом ветхом, крохотном домишке не было окон, но в нем таилось больше душевного уюта, чем во всем его огромном, помпезном дворце.

– А ты, иди еще дров принеси, – указала старушка Анайрэ на дверь.

Та, не успев войти в комнату, расстроенно пошла обратно на улицу.

Хаин дождался пока девушка выйдет, и обратился к Лавинии, что примостилась на высоком стуле, обитом одеялом для мягкости:

– Ты не знаешь кто это был?

– Левазра это был, – хмыкнула старушка и оперлась рукой на шатающийся стол рядом. С кряхтением помогла себе устроиться поудобнее и вновь уставилась на Омалённого. – Когда монстры из болот повылазили, он и явился.

– О Прародитель, – наставник встревоженно покачал головой. – Который? Как это было? Он ее видел?

– Все, что узнала, тебе сказала уже. Потому и позвала. Наша девчушка совсем меня не слушает. Думает, раз прошла её двадцать вторая весна, то уже взрослая. Я спрашиваю – она молчит. Может, хоть тебе что-то дельное скажет.

– Если это и правда был левазра, то вас нужно немедленно отправить в другое место, – тяжело вздохнул Хаин.

– Зачем? – Появилась за его спиной Анайрэ с охапкой дров. – Зачем опять уходить?

Наставник поднялся и виновато улыбнулся:

– Милая, если тебя и правда видел левазра…

Та недовольно покосилась на старушку, но утвердительно кивнула:

– Видел.

– Тогда нужно как можно скорее…

– Он обещал, что никому не расскажет! – торопливо прервала она Хаина, положив дрова в угол комнаты.

Оба ее собеседника ошеломленно уставились на девушку.

– Им нельзя верить! – заругалась старушка. – Левазра?! Пообещал?! Что за чушь!

– Дядя, поверь мне! Он не станет никому рассказывать! Ведь до сих пор никто не пришел, так?!
Наставник вздохнул:

– Астральная копия и правда никого не нашла из ищеек Луакарта.

– Вот! – радостно воскликнула Анайрэ. – Потому что он никому ничего не рассказал!

– Милая, а ты уверенна, что это был левазра? – уже с сомнением поинтересовался Хаин.

– Да, – она обрисовала круг на груди, – у него узор вот тут, на одежде. Как ты говорил, лицо в лице. Капюшон на голове, весь в черном и серп. Серп на цепи.

Вот тут Хаин оцепенел.

– Что у него там на цепи? – ошалело всмотрелся он в большие алые глаза.

– Серп, черный, изогнутый такой, – обрисовала Анайрэ в воздухе форму оружия.

Хаин, не веря собственным ушам, нащупал подлокотник от кресла и торопливо сел.

– Кусаригама… – пробормотал, как молотом огорошенный. – Не может быть.

– Дядя, я не могла его там бросить! – залепетала девушка. – Его змеи проткнули насквозь! И его птица! Она на помощь звала, я чувствовала, она кричала о помощи, не хотела его смерти!

– Насквозь? – все еще не мог осознать услышанное Хаин.

«Тебя насквозь проткнули?» – вспомнилось ему.

«Просто змей было две…».

«Хомисида помог…»

– 11-ый, – растерянно пробормотал Хаин. – Ты встретила 11-го!

Ошеломленный таким стечением обстоятельств, у него никак не получалось прийти в себя.

– Что ж, если это и правда 11-ый, и лес до сих пор пуст, значит он решил пока никому об этой встречи не сообщать, – обдумывал он вслух происходящее.

– Пока? – фыркнула старушка.

– Видимо, пока не решил, опасна ты или нет. – Хаин поглядел на Анайрэ. – А значит, время есть.

– Я не хочу уходить! Я устала бегать! – взмолилась девушка, сложив ладони вместе. – Дядя! Сколько можно!

– Сколько нужно! – прикрикнула на нее старушка, и девушка, одарив ее раздосадованным взглядом, смолкла.

Хаин улыбнулся, пытаясь подбодрить погрустневшую Анайрэ, хотя у него у самого в голове творился хаос:

– Я поговорю с 11-ым, и мы все решим. Он мой друг.

– Восьмой! – вскрикнула старушка, стукнув худым кулачком по краю стола, и резко поднялась, от чего тут же схватилась за поясницу.

Подоспевшая Анайрэ помогла бабушке сесть обратно, но та даже сквозь гримасу боли холодно смотрела на Омалённого перед собой.

Но Хаин не обратил на это внимание. Сейчас его мучил совсем другой вопрос: «Что задумал 11-ый?»

– Пока я не поговорю с левазрой, ничего не предпринимай, – тихо, но крайне угрожающе произнес он.

Лавиния недовольно фыркнула, однако недовольство свое проглотила.

– Если всегда делать одно и то же, другого результата не получить, – пробормотал Хаин, наблюдая как седовласая девушка помогает старой ворчунье устроиться поудобнее.

– Анайрэ, – позвал тревожно. –  Только пообещай мне, что больше ни с кем не станешь говорить.

Та отвлеклась от своих хлопот и кивнула:

– Хорошо, дядя. Больше с незнакомцами говорить не стану!

Наставник беспокойно улыбнулся и погладил ее по макушке:

– А сейчас мне нужно вернуться в город. Оставлю вам его. – В комнате появился астральный двойник.

– Опять это чучело тут слоняться будет, – пробурчала недовольная старушка, а Хаин укоризненно покачал головой и направился из дома прочь, за смутную пелену скрывающей их завесы.

11-ый стоял в кабинете наставника, когда открылся портал и тот появился.

– О! – дернулся Омалённый от неожиданности, но тут же расслабился. – Мой друг!

– Где был?

– Как всегда немногословен. – Хаин всмотрелся в левазру. – Топи… – осторожно произнес. – Помнишь их?

– Две змеи – помню, – кивнул 11-ый. – И зачем ходил?

– Да мне мои безмолвные помощники сообщили, что видели там кого-то.

На миг серые глаза задумчиво уставились мимо Хаина в окно, но вот их взгляд вновь вернулся к наставнику:

–  И кого нашел?

Теперь и небесно-синие очи заволновались.

– Никого.

– Вот как. – Незаинтересованность сквозила в голосе левазры, но он все-таки спросил. – Думаешь, Кастос на топях?

Хаин метался между желанием промолчать и множеством вопросов, на которые он жаждал получить ответы.

Каким бы равнодушным ни казался 11-ый снаружи, в глубине его души еще жил тот самый милосердный Изэй. Наставник был уверен в этом, он видел подтверждения этого в каждом действии левазры, слышал в каждом слове, пусть даже и произнесенным с ледяной отстраненностью.

– Сам не знаю. Если это и Кастос, то прячутся они отлично. – Хаин подошел к шкафу и, доставая оттуда бутылку с выпивкой, словно ненароком поинтересовался: – Ты сам-то никого не видел? Преподобный уже просил проверить?

– Пока была жатва, ему не до того было. Но сейчас, я уверен, он отправит всех своих ищеек на поиски Кастоса и его жены.

– Всех, кроме тебя, я полагаю? – поставил Хаин бутылку и два стакана на стол.

– Я тоже так полагаю, – согласился 11-ый и уселся напротив него.

– Может, мне стоило тщательнее осмотреться, – задумчиво произнес наставник, наполняя стаканы.

– Я думаю, Кастос в горах. Там легче затеряться, – взял один из них левазра и отпил.

– Там холодно. Не найдешь чем согреться и замерзнешь. – Хаин тоже сел и осушил стакан одним глотком.

От его взора не ускользнуло, как внимательно в этот момент посмотрел на него 11-ый, и наставник тут же приосанился.

– Только ты забыл, что левазрам плевать на холод и на жару. Им это в поисках не помешает.

– Может вы и умеете игнорировать боль, но это не значит, что она не влияет на ваше тело. – Подметил Хаин и покосился на бутылку, однако наливать себе вина больше не стал. – Да и на поиски обычно ищеек посылают.

– И то верно. – И этот его короткий взгляд подметил 11-ый.

– Друг мой, а что тебя привело ко мне? – торопливо развеял наставник странное напряжение, зависшее в воздухе.

– Синхея, – вздохнул левазра и допил остатки алкоголя в стакане.

Хаин ничего не понял и замер в ожидании объяснений.

– 26-ой был влюблен в лехакрифа по имени Синхея. И знаешь, кто занял место жены Кастоса в жатве?

– Видимо, она.

– Верно.

– Ты считаешь, что это не случайно? – Белые брови наставника сошлись на переносице.

– Возможно. Но совпадение странное.

Хаин поднялся и подошел к окну. Посмотрел на залитый солнцем внутренний двор академии и хмуро произнес:

– Если допустить, что это не совпадение, то получается, что Преподобный сам вписал ее имя в список.

– Думаешь, такое возможно?

– Проверить мы это, к сожалению, не можем. С Прародителем может говорить лишь тот, кто занимает место главы рода Омалённых, а сейчас это Луакарт. Нужно подумать над этим.

Левазра кивнул:

– Тогда еще подумай и над тем, что однажды лехакриф уже бежала от жатвы.

Хаин сначала недоуменно уставился на 11-го, а затем широко распахнул глаза:

– Да! Около десяти? Нет… Двенадцать лет назад!

11-ый кивнул.

– Думаешь, эти случаи как-то связаны?

– Понятия не имею, – качнул плечами левазра. – Но ту девушку тоже избрал Прародитель в следующую же жатву. Я хорошо ее помню. Я нес ее на руках, – и на этих словах голос 11-го стал тише.

Та женщина долго преследовала его сны, обращая их в кошмары.

Ее серая кожа, натянутая на кости; ноги, что обрывались чуть ниже коленей, и руки, от которых остались лишь культи. Он нес ее, словно сломанную куклу, безвольно повисшую в его руках, а на застывшем лице навеки запечатлелся безмолвный крик ужаса. Живой труп, но все же отмеченный печатью Жатвы. Луакарт долго истязал ее после возвращения в храм, словно отыгрывался за то, что практически мертвое тело еще сопротивлялось забвению.

11-ый тряхнул головой, выбираясь из жутких воспоминаний, а заметивший это Хаин тихонько спросил:

– Ты сам-то как? После жатвы тебя обычно несколько дней не видно, не слышно.

– Я убил сотню женщин. Снова, – резко и холодно отрезал левазра. – Я как всегда. А вот Хомисида опять сходил с ума.

– Видимо, пытается освободиться в моменты твоей уязвимости. – Не стал Хаин допытываться. – Иначе я не знаю, чем объяснить его поведение.

– Он будто реагирует на что-то, – задумчиво произнес 11-ый, – на ту тьму… Будто знает ее… а может боится…

– Тьму? – Хаин всем естеством напрягся.

Еще никогда за сотни лет их дружбы 11-ый ничего не рассказывал о том, что происходило во время жатвы.

– Я чувствую ее присутствие.

– Богини?

– Возможно. Но ощущения, – 11-ый как-то напряженно повел головой, – словно я не в молельне, а в Скуале.

Хаин удивленно уставился на друга:

– Скуал?

– Они похожи. Хомисида и энергия, что я ощущаю там. От них исходит холод и тьма.

– Почему ты никогда мне этого не рассказывал?

– А чем тебе эта информация поможет? Тем, что богиня злая, как собака? И, возможно, сама демон? Ну так нет в этом ничего удивительного. Зло чаще всего может победить только большее зло.

 – И все же! Если ты расскажешь мне больше…

– То? Ты отменишь жатву? – Глядели они друг на друга.

Хаин вздохнул:

– Друг мой, но надо же хоть с чего-то начать.

11-ый угрюмо хмыкнул:

– Ладно. Я все тебе расскажу, но тогда пообещай, что прибьешь меня сразу же после обряда Очищения.

И без того светлокожий Омалённый побледнел.

Они сверлили друг друга напряженными взглядами.

– Ты хотел все узнать. Я все расскажу.

– Не надо! – отрезал Хаин и вновь отвернулся к окну.  – Но с чего ты вдруг заговорил об этом? В моей академии даже левазра глух. Кто сможет уличить тебя в предательстве? – и тут, с выражением лица, будто на него снизошло озарение, Хаин медленно повернулся к 11-ому.  – Что ты сделал?

Левазра поднялся, явно собираясь уходить:

– А тебе мало истории с Кастосом? Если Преподобный их не найдет, ему нужен будет кто-то для показательной казни.

– Он не применит Очищение к тебе. Ты его приближенный.

– Кто-то пострадает. В назидание остальным левазрам. Лехакрифов и так практически не осталось. Он не станет жертвовать ими, а вот принародно напугать и без того напуганных созданий адскими муками – по мне, так отличный план. Что подумают слабые женщины, когда на их глазах будет биться в агонии один из тех, кого считают самым сильным в Анимдаме.

Хаин еле сглотнул ком, застрявший в горле:

– Тебя он не тронет, – уверенно, как клятву, произнес он.

– Лучше пусть меня, чем кого-то другого.

– Хватит, малец! – Наставник, обуреваемый ненавистью к Луакарту и всему городу, сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Не думай, что я играю в героя или спасателя.

Кабинет наполнялся ощутимым напряжением, предметы задрожали, будто в испуге. – Просто я больше других заслужил висеть на той рели.

Воздух сгущался, словно перед грозой, хотя за окном сияло яркое солнце.

– Я убийца. Я должен за это отвечать.

Чувство надвигающейся опасности ощущалось почти физически.

– Анимдам ничего не потеряет, если я умру.

– Чушь! – и от одного взмаха руки Омалённого по стене и двери расползлась глубокая трещина.

Но 11-ый, стоящий на линии поражения, даже не вздрогнул, а тонкая струйка крови потекла по его лбу.

Хаин напугано кинулся к нему:

– Прости, малец! Ты почему не увернулся?! – торопливо и осторожно он вытер белоснежным рукавом мантии кровь, что засочилась из раны левазры.

Тот аккуратно убрал от себя его руку:

– Потому что я верю тебе.

Небесные очи распахнулись, полные искреннего изумления. И словно умиленный чистотой помыслов отец, наставник одарил левазру растерянной, но теплой улыбкой.

– Это пустыня, что жрет лехакрифов. Она стоит на кипящей лаве, а вместо неба у нее сплошное солнце. Странное место. Нельзя пройти дальше, чем на тысячу шагов, с любой стороны, от башни. Там будто непроницаемая невидимая стена со всех сторон. Руны повсюду. Так что это магия Медеи или Преподобного.

11-ый говорил, а улыбка медленно сползала с лица Хаина.

До него наконец дошло, почему этот хладнокровный, всегда действующий по правилам левазра в последнее время вел себя иначе.

Ему стало наплевать.

Хаин оцепенел.

Те слова, что легкомысленно слетели с его губ в день смерти дочери Кастоса.

Та тень сомнения, что он бросил на хрупкую надежду воскресить брата.

Все вопросы были не зря…

Все ответы стали роковой ошибкой.

Они усилили горечь утраты и разъели остатки веры 11-го.

Не осталось больше нужды стараться ради Преподобного. Не осталось больше причин быть послушным.

А все потому, что ему – Хаину, он верит…

Небесно-синие глаза наполнились горечью и болью.

– Все изменится, сынок. Я придумаю, что сделать – тоскливо произнес наставник, ни на секунду не отводя взора от серых уставших глаз.

– Ничего не надо делать, Хаин, – вздохнул 11-ый. – Просто не мешай.  Отпусти меня.

– Посмотри на меня, сынок, – крепко схватил наставник его за плечи. – Дай мне шанс и обещаю, я сделаю все возможное, чтобы все наши мечты стали реальностью. Главное – ты не сдавайся! Помоги мне!

– Мы заложники собственных жизней. – Слова прозвучали как единолично вынесенный приговор самому себе. – Я не смог выбрать свою жизнь, не смог спасти жизнь брату, но как умереть я могу выбрать. Я одному тебе верю. Поэтому пусть это будет твоя рука. Ты знаешь, что происходит с левазрами после обряда Очищения. Они перестают принадлежать себе.

Наставник покачал головой:

– Я уже говорил, – зашептал он. – Воздух тревожится. Энергия шепчет. Что-то меняется в этом мире, и мы с тобой разберемся, что именно.

11-ый глядел в синие глаза наставника и пытался понять, что он чувствует в этот момент, но внутри, как и прежде, были только ноющая боль и вина.

– Из-за меня больше никто не пострадает.

Наставник в ужасе глядел на молодого мужчину и лишь открывал рот, но слов не было слышно.

– Пожалуйста, – наконец смог произнести Хаин, – Просто, – запнулся он, все крепче впиваясь в плечи левазра. – Пожалуйста… если все обойдется без жертв, скажи, что сам ты сдаваться не пойдешь.

– Специально в петлю соваться не стану, я уже говорил. Но и убивать беззащитных больше не буду. А ты знаешь, чем заканчивается непослушание. – 11-ый осторожно оттянул от себя руки наставника. – Не стоит переживать обо мне, Хаин. Я уже давно умер. Еще там, в Скуале, вместе с братом, – и он вышел из кабинета.

А Хаин онемело глядел на дверь:

– И что теперь, малец? – уткнувшись лицом в ладонь, сокрушенно пробормотал он. – Что же мне сделать? Найти Кастоса и вернуть его жену в храм? Так я спасу тебя?

Кастос кутался в покрывало, но, взглянув на спящую рядом жену, укутанную в пару таких же, отдал ей и его.

Пещера была пропитана зимней сыростью и заледеневшим снегом, проникающим внутрь сквозь узкий проход между камнями.

Кастос поежился, ощущая, как холод пробирает до костей, однако в сердце потеплело от вида умиротворенного лица любимой.

Тихонько поднялся, стараясь не разбудить ее. Но только ноги коснулись ледяного пола, как он невольно вздрогнул. На цыпочках прокрался к расщелине и выглянул наружу. Горы были укрыты толстым слоем снега, и редкие лунные блики отбрасывали призрачные тени на замерзшее снежное покрывало.

В животе заурчало от голода.

Кастос знал, что у них почти не осталось еды. Последний кусок хлеба он отдал жене еще вчера. Мысль о том, что ей придется пробираться сквозь заледенелые горы, доставляла ему почти физическую боль.

Но он найдет выход. Он всегда справлялся. Ради нее. Ради их будущего.

Кастос поглядел на Бейнару, что под несколькими покрывалами спала на соломенном матрасе в глубине пещеры.

Их побег был неожиданным и отчаянно плохо подготовленным.

Единственный шанс на спасение заставил выбрать место, исполненное глубокой ненависти, но идеально подходящее, чтобы затеряться.

Горы Адского Зова, словно хребет титана, обнимали Анимдам с севера, оставаясь дикой нетронутой землей. Лишь звери, закаленные лютым холодом, осмеливались населять эти мрачные вершины.

Именно здесь, в самом сердце неприступных скал, Кастос надеялся обрести убежище.

Но ошибся.

В этом Прародителем забытом уголке земли властвовали вечные морозы, а ледяные ветра, словно души проклятых, терзали скалы своим воем. Горы не зря носили столь зловещее имя – ветер, проникая в пещеры, рождал такие жуткие завывания, что ближайшее поселение пряталось далеко внизу, в страхе перед их леденящим душу эхом.

Бейнара что-то зашептала во сне, и Кастос торопливо вернулся к ней. Подоткнул покрывало, получше укутав жену, и лег рядом, осторожно обняв ее, чтобы она наверняка не замерзла, а сам погрузился взглядом в черную бездну пещерного потолка.

Их скудный скарб состоял из теплых вещей, чудом отысканных Кастосом в родном доме, и провизии, едва уместившейся в дорожной сумке. Впрочем, голод им не грозил – пещера с множеством ответвлений кишела живностью, одни лишь крысы чего стоили. Наметанный глаз стража не позволял им умереть с голоду, но вот с теплом дело обстояло куда плачевнее. Дров не было и в помине. Отыскать их в бескрайнем царстве снегов оказалось немыслимым, и потому они вынуждены были по крупицам сжигать все, что хоть немного годилось для огня.

Кастос понимал, что долго они так не протянут. Если бы он только знал, что 11-ый вдруг поможет, он непременно подготовился бы к побегу…

Но он не знал.

Да и откуда?!

Ему и в голову не могло прийти, что безжалостный убийца, приближенный страж Преподобного, сам угрюмый 11-ый вдруг решит пойти против правил.

Даже он, Кастос, никогда до этого времени правил не нарушал.

Может, поэтому он так ненавидит 11-го?

Чтобы не так сильно ненавидеть себя?

Когда тот пришел за его бабушкой, Кастос был еще ребенком.

Появление фигуры в черном посреди родного дома обернулось кошмаром.

От незнакомца исходил могильный холод, тишина, словно выпивающая все звуки вокруг.

Тогда, среди света трепещущих свечей, безмолвно приблизившись к старой женщине, он вручил ей белую круглую метку с начерченной на ней знаком Храма Многоликой Богини.

Когда Кастос был кадетом, в его доме снова появился тот жуткий левазра и вручил метку его матери. А затем он пришел и за сестрой…

Кастос ненавидел того человека в черном.

Мужчина прерывисто выдохнул, сдерживая подступающие к горлу слезы.

Но себя Кастос тоже ненавидел.

Двенадцать лет назад, Преподобный приказал ему возглавить поиски сбежавшего лехакрифа, и молодой храмовник не посмел ослушаться.

Именно здесь он и нашел ту женщину. В этой самой пещере.

Образ той несчастной врезался в память, подобно зазубренному лезвию.

Кожа, покалеченная безжалостной дланью холода, потрескавшиеся, словно иссохшая земля, губы, обмороженные руки и ноги – и все же, сквозь пелену отчаяния, она молила, умоляла не отнимать у нее жизнь.

Ее взгляд – глубокий и потухший, но с проблесками былой силы – цеплялся за храмовника, словно за последнюю нить надежды. В нем читалась не только мольба о пощаде, но и укор – за ту жестокость, что Кастос воплощал в тот момент.

Он помнил все в подробностях, будто это произошло вчера. Помнил, как сердце болезненно дергалось в груди, как колени непослушно подгибались; помнил, как становился тем, кого годами ненавидел.

Он видел в ней ни врага, ни преступницу, а лишь измученную женщину, доведенную до крайности.

И она умоляла не забирать ее. Стояла на коленях, взывая к его человечности. А Кастос…

Он отвернулся, не в силах выдержать ее взгляда.

Приговор был вынесен, и он должен был привести его в исполнение. А потому Кастос вернул ее. Привел в храм уже наполовину мертвую, но все еще отчаянно желающую жить.

Тогда-то он впервые и столкнулся взглядом с тем самым левазрой.

Взгляд этот Кастос не забудет никогда: холодные серые глаза обдали его ледяной волной презрения, когда он бросил женщину к ногам Преподобного.

Именно в тот миг в сердце молодого честолюбивого храмовника зародилась мысль, ставшая навязчивой идеей: этот левазра не смеет смотреть на него с таким отвращением. Он сам убийца.

Все так говорили. Шептались за его спиной. Однако в глаза не решался сказать никто, ведь из Скуала вышел не глупый мальчишка, а хладнокровный жестокий стратег, чьи глаза видели мир, как игральную доску, где у каждого создания было свое место. Он научился читать своих соперников как открытую книгу, предугадывая их замыслы и страхи, чтобы использовать в своих целях. Его решения были быстрыми и беспощадными, полными циничной расчетливости, а его сила росла с каждым днем. Он стал приближенным самого Преподобного Луакарта, другом Восьмого Омалённого Хаина; взобрался по ступеням славы слишком скоро.

Некогда потерянный сирота обратился кошмаром для всех, кто стоял на его пути.

Даже среди левазр его опасались больше остальных, потому что его фамильяр был самым устрашающим из всех, кого сумели привести в этот мир.

А что же Кастос?

Он родился обычным человеком и ради своей жены старался, как мог.

Мужчина покрепче обнял Бейнару и, уткнувшись в ее закутанное в несколько покрывал плечо, безмолвно заплакал.

Именно за тот его ужасный поступок, за ту несчастную женщину Преподобный сделал его главой храмовников.

За то, что он привел ее на смерть.

Он всегда презирал всех лживых святош, всех кукол, пляшущих под чужую дудку, не замечая, что в кривом зеркале его души отражается тот же самый уродливый лик лицемерия. Готовый бросить мир к ногам обожаемой супруги, отринуть все принципы и пойти на любую подлость ради её благополучия, – чем же он, в сущности, отличался от тех, кого так яростно клеймил?

Кастос отодвинулся от жены и сел, прислонившись спиной к холодной стене.

Закрыл глаза и попытался отстраниться от былого.

В голове всплывали обрывки воспоминаний: родной дом, тепло очага, лица близких. Он гнал и эти мысли прочь, понимая, что сейчас они лишь добавят тоски.

Нужно сосредоточиться на выживании, но ветер продолжал выть, словно предвещая беду.

Кастос тяжело вздохнул. Клубы холодного воздуха вырывались из его рта, словно призрачные драконы.

Он потер окоченевшие пальцы, пытаясь хоть немного согреть их:

«Пора уходить отсюда, иначе это убежище станет их могилой».

11-ый неторопливо шагал по заброшенному зданию своей старой школы, в тысячный раз устремляя взор на выцветшие полотна, что жили на стенах, и корешки книг, теснившихся на сгнивших полках. Пыль клубилась в лучах закатного солнца, пробивавшегося сквозь зияющие дыры в крыше. Она оседала на его темных волосах, на плечах старого потертого плаща, на всем, что осмеливалось нарушить покой этого места.

Он помнил, как здесь кипела жизнь, как звонкие голоса наполняли коридоры, как скрипели парты под тяжестью книг, как мел выводил буквы на доске.

Теперь же лишь тишина, нарушаемая скрипом половиц под его ногами.

11-ый вздохнул, проведя рукой по обложке истрепавшегося томика стихов. Строки, когда-то вдохновлявшие юные сердца, теперь казались лишь тенями прошлого, призраками надежд, так и не нашедших воплощения.

Он пришел сюда не в первый раз, но не знал, придет ли снова. В этих стенах, пропитанных его детством, он искал ответы на вопросы, которые терзали его душу. Вопросы, на которые, возможно, ответов никогда и не было.

Это место служило ему убежищем. Сокрытый от глаз всех на свете, здесь 11-ый ненадолго возвращался в прошлое: когда у него еще была семья, когда брат хохотал до упаду, когда единственной его задачей было хорошо поесть и получше учиться.

Но то нападение монстров изменило все раз и навсегда.

Он обреченно вздохнул, как вдруг насторожился.

Почувствовал, что кто-то смотрит на него, медленно повернулся и замер.

За порогом, в конце коридора, словно призрак, возник знакомый силуэт.

– Это же она, – прошептал 11-ый и осторожно двинулся навстречу.

Астральный двойник парил в воздухе и внимательно смотрел на него своими большими алыми глазами, дожидаясь, пока он приблизится.

– Почему ты… здесь? – остановился 11-ый перед этим едва осязаемым силуэтом.

Теплый свет, исходящий от нее, коснулся его кожи, вызвав легкий трепет, словно дуновение ветра в летнюю ночь.

Она протянула руку, желая дотронуться до его щеки, но он отшатнулся, словно от предстоящего удара, и астральная копия растаяла, оставив лишь прежнюю пустоту и тишину невысказанных слов.

11-ый осмотрелся.

Его хмурый взгляд блуждал по окрестностям, цепляясь за ускользающие лучи закатного солнца. Уже почти решившись уйти, снова унося с собой рой нерешенных вопросов, замер на полпути. Будто невидимая нить держала его, заставляя усомниться в правильности принятого решения.

Разминая затекшую шею, устало вздохнул; и с этим тяжелым вздохом, больше похожим на стон, он сдался на волю непонятных эмоций, поглотивших его при виде астрального двойника той девушки.

Он отвел в сторону левую руку и выпустил Хомисиду, а затем, недовольный собственными действиями, процедил:

– Найди ее.

Фамильяр с пронзительным воплем бросился к небу сквозь дыру в крыше.

11-ый исчез в тени.

А неподалёку, с холма, за ними наблюдал бесплотный астральный двойник Восьмого Омалённого, и, увидев, что левазра уходит, направился следом за ним.

Анайрэ, меряя шагами изъеденную трещинами землю, вновь и вновь оказывалась на том самом месте, где еще недавно левазра бился со змееподобными чудовищами. Плечи ее то расправлялись в приливе решимости, то сникали под бременем сомнений. Она то шагала вперед, то отступала, но какая–то неведомая сила вновь и вновь влекла ее назад, а потому Анайрэ, словно неприкаянная, продолжала нарезать круги между зловещих болот. 

Однако внезапный мороз, пробежавший по коже, известил о его присутствии и развеял все мысли о побеге.

Она замерла, словно статуя, и настороженно вгляделась в крадущиеся тени, расстилающиеся вокруг.

– Пришел.

Грациозно и мягко он ступал по ковру из высохшей земли, словно величественный ягуар по обветшалой равнине. Уверенность и расслабленность сплетались в неторопливой элегантности его движений. Черный наряд идеально подчеркивал светлую, аристократически выбеленную кожу и оттенял иссиня-черные волосы, которые он легким движением руки пригладил назад, и тут же по этой руке в его ладонь со звоном спустилась явившая себя цепь, что удерживала серп.

Он остановился перед Анайрэ, и неприветливый взор серых глаз обратился к ней.    

По девичьему телу пробежало стадо мурашек.    

«Палач».    

Из-под полуопущенных длинных ресниц на нее рухнул презрительный, невыносимый и неподъемно тяжелый взгляд. В нем обитало что-то жуткое, уставшее и давно умершее, но самое отвратительное было то, что его рука держала возможное орудие ее смерти, а этот мужчина выглядел до равнодушия спокойным.   

Рядом с ним ей стало страшно.   

Чутье подсказывало, что нужно бежать, душа вибрировала, предупреждая об опасности, но вопреки здравому смыслу, Анайрэ склонила голову и поздоровалась: 

– Прошу прощения, что побеспокоила, – торопливо пробормотала.

Однако он продолжал молча смотреть на нее. 

«Ей не стоило его искать. Не стоило звать сюда… Но она должна убедиться, что из-за нее бабушка не окажется в опасности».

– Анайрэ, насколько я знаю. – Его глухой низкий голос обдал ее холодом, словно среди обнаженных деревьев ожил жестокий северный ветер. 

Она торопливо кивнула, дрожа от страха. 

А серые глаза принялись внимательно изучать ее тело, опустившись к роскошной упругой груди, заточенной в узкий мягкий корсет. Взгляд прошелся по тонкой гибкой талии, по округлым соблазнительным бедрам и потек прямо вдоль подола черного платья, что прикрыло длинные ровные ноги.    

Он всматривался в нее так грубо, однако ни капли заинтересованности во взгляде не было, только холодная задумчивость и беспристрастный расчет.  

– Анайрэ, – чуть склонила голову в знак приветствия, но распрямиться не позволил страх, блуждающий в груди. 

– Взгляни на меня. 

Еле пересилив собственный ужас, подняла голову, и сердце с новой силой пустилось в безумный истерический пляс.

В этом мужчине жило чудовище, что смотрело на тебя сквозь непроглядную пелену тумана его глаз. От него хотелось немедленно уйти, убежать, спрятаться в самом дальнем углу и сидеть там, дрожа от страха. Рядом с ним было тяжело находиться. Рядом с ним ей было трудно дышать.  

– У тебя алые глаза, лехакриф. Все ещё алые. 

Она неуверенно кивнула.

– Сколько тебе лет? Двадцать?

– Двадцать два.

– Скоро они приобретут фиалковый оттенок.

Она вновь растерянно кивнула.

– Я мог бы подумать, что ты прячешься, потому что лехакриф, но астральная копия…

Цепи зазвенели оттого, что он перебрал пальцами звенья и взялся за рукоять серпа, а Анайрэ почувствовала, как страх все сильнее сковывает ее по рукам и ногам.

– Магией пространства и времени обладают лишь Омалённые. – Левазра был спокоен и сосредоточен, что пугало девушку еще сильнее.

«Как быстро он может взмахнуть этим оружием и отрезать ей голову? Она заметит этот момент?»

 Анайрэ сделала шаг назад, но левазра шагнул следом.

– Так кто ты? – он наклонился к ней так близко, что она почувствовала его дыхание на своем лице.

Анайрэ замерла.

«Он убьет ее? Она ошиблась в нем? Ну почему она такая глупая?!»

– Я сама не знаю, кто я, – пролепетала, смотря прямо в туман серых глаз.

Но он продолжал недоверчиво всматриваться в нее.

– Я правда не знаю. Мама умерла при моем рождении, отца и вовсе никогда не было рядом. А что до астральной копии, я сама не знаю, почему она у меня есть. Но я точно не Омалённая. Я и лехакриф-то второсортный. Сам ведь видел, – последние слова она произнесла, глядя на серп в его правой руке.

– Ты живешь здесь?

– То тут, то там, – пролепетала, вновь окунувшись в холодный простор его глаз.

Левазра отстранился, и цепи со звоном исчезли, а Анайрэ снова вспомнила какого это дышать.

– Зачем позвала?

– Хотела узнать, рассказал ли ты обо мне кому-нибудь, – пробормотала, глубоко вдыхая и медленно выдыхая.

– Нет, – просто ответил он.

– Значит, я могу остаться здесь?

– Это плохая идея.

Анайрэ растерянно опустила взгляд к земле:

– Почему?

– Преподобный ищет сбежавшего лехакрифа. Скоро все опустелые места заполнятся ищейками. Их псины очень чувствительны к энергии лехакрифов.

– То есть, – пробормотала она, – снова уходить. Но я не хочу.

Серые глаза внимательно наблюдали за ней, и Анайрэ ощущала этот взгляд, но страх перед этим левазрой уступил место тревоге о новом побеге.

С каждым новым портальным переходом бремя лет все сильнее давило на ее престарелую бабушку. Иной раз приходилось выбиваться из сил, шагая пешком по пыльным трактам, или изнывать от духоты в тесной повозке, набитой беженцами. После таких изнурительных побегов бабушка долго собирала по крупицам остатки сил. Ее угасающая сила лехакрифа уже не позволяла легко залечивать раны, а от Анайрэ особого толку в этом вопросе не было.

Пусть эгоистично, но она не могла позволить себе потерять единственную нить, связывающую ее с прошлым, единственного родного человека в этом враждебном мире.

– И что же тебя здесь держит?

Она тоскливо поглядела на мужчину перед собой:

– Не знаю. Постоянно убегать от других, от себя… Это тяжело.

Левазра нахмурился, а затем раздраженно вздохнул.

– Знаешь, – неуверенно проговорила, пытаясь найти хоть каплю понимания. – Даже если вокруг меня толпы разных созданий, я все равно чувствую себя одинокой. Будто я тону в подобном болоте, – ткнула она пальцем на черную жижу неподалеку, – но которое вижу и чувствую только я.

И тут левазра удивленно распахнул глаза, но очень быстро снова обратился в равнодушную статую.

– Хомисида, – вдруг тихо позвал он, и фамильяр тут же спикировал к нему.

Только сейчас Анайрэ поняла, что это существо, похожее на гарпию, все это время находилось рядом.

Птица всей своей тяжестью села на предплечье левазры, но тот будто и не ощутил ее веса.

– Отметь. – А затем мужчина посмотрел на Анайрэ. – Не двигайся, если жить хочешь.

Она беспокойно поглядела на птицу, на левазра, но кивнула.

«Как будто у нее выбор есть».

Фамильяр вгляделся в нее своим единственным немигающим оком, и из зрачка, словно сотканная из самой тьмы, потянулась тончайшая нить. Она завилась в воздухе, неотвратимо приближаясь к Анайрэ, и сердце девушки, загнанное в угол паникой, забилось в бешеном ритме.

Черная нить, словно живая, скользнула по воздуху, достигла лба Анайрэ и беззвучно проникла внутрь.

На мгновение девушка погрузилась в абсолютную тьму. Ледяной ужас сковал все ее естество, но они рассеялись так же внезапно, как и возникли, и ее взгляду открылся невероятной красоты пейзаж.

Анайрэ оказалась на холме, прямо под раскидистой вишней. Легкий игривый ветерок донес до ноздрей ее пьянящий аромат, полный свежести и сладких нот.

Внизу, у подножия холма, простиралось поле, усеянное алыми маками, что пылали, подобно искрам на изумрудном ковре травы. Река, словно серебряная лента, извивалась среди пологих холмов, бережно отражая в своих кристальных водах бездонную лазурь безоблачного неба.

Анайрэ закрыла глаза, вдыхая полной грудью этот волшебный воздух. В душе разливалось чувство покоя и умиротворения. Каждой клеточкой тела она ощущала гармонию этого места, его безмятежность и красоту.

Именно здесь, на этом холме, она почувствовала себя свободной и счастливой. Здесь, вдали от всех бед, она смогла ощутить себя частью этого мира, раствориться в его красоте и великолепии.

Но вдруг это прекрасное мгновение закончилось, и девушка вновь оказалась посреди серого леса и черных болот.

В этот самый миг она почувствовала, что левазра убрал свою теплую руку с ее глаз.

«Что он сделал с ней?»

– Ищейки Преподобного ограничены расстоянием. Если будешь держаться от них подальше – не найдут. Лучше всего находиться не дальше, а выше них, против ветра, – сказал левазра и просто пошел прочь, но Анайрэ зная, что он исчезает также неожиданно, как и появляется, торопливо схватила его за рукав:

– Подожди! – И сама ошалела от своего поступка.

Серые глаза впились в нее ужасающе злым взглядом:

– Отпусти.

Анайрэ молниеносно выпустила рукав и отскочила:

– Прости, прости! Я просто…просто …О Прародитель! – пытаясь успокоиться, глубоко выдохнула она. – Прости! Просто скажи, как тебя зовут…Пожалуйста.

– Нет, – и он вновь хотел уйти.

– Я знаю ты 11-ый! – выдала она и тут же закрыла свой рот рукой.

«Ой бестолковая!» – мысленно завопила, приготовившись к смерти, но вместо этого левазра в мгновение ока оказался рядом и навис над ней, словно грозовая туча:

– Кто тебе это сказал?

– Я…я…– Анайрэ торопливо начала отступать, однако он, обхватив рукой тонкую талию, резко прижал девушку к себе и вновь угрожающе спросил:

– Кто?

Анайрэ оцепенела. Мириады эмоций, от ужаса до смущения нахлынули на нее и, перемешавшись в кашу, лишили дара речи.

Но ее молчание явно злило левазру:

– Рассказывай, – процедил он.

Как вдруг фамильяр пронзительно закричал.

Левазра отвлекся и, отпустив девушку, всмотрелся в птицу, кружащую по небу.

– Ищейки идут. – Он недовольно поглядел на Анайрэ. – Уходи и не выпускай больше своего двойника.

– Мы, – напугано произнесла она, – мы еще поговорим?

– Иди, я сказал!

– Скажи, что поговорим! – Настояла и оцепенела от страха.

«Да что она творит?!»

 Но левазра словно растерялся.

Он вновь взглянул на фамильяра, затем на Анайрэ и кивнул:

– А теперь прочь!

И девушка со всех ног бросилась к своему убежищу. В спешке обернувшись, она увидела, как фамильяр, воплотившись подобием маленького дракона, спустился к земле, и взмахи его крыльев подняли огромные столпы пыли.

«Он сбивает ищеек с пути?!»

В мерцающем хороводе свечей Медея вошла в священный зал храма и уверенно направилась к Преподобному, что восседал на троне, погруженный в глубокую задумчивость, подперев рукой подбородок.

– Зачем явилась? – недовольно произнёс он и распрямился, уставившись на острозубую улыбку, которая появилась на лице алхимика.

– Сами знаете. Народ шепчется, храмовники переглядываются. Лехакриф бежал, а его до сих пор не могут найти. Где это видано! Преподобный не справляется! Старость настигла и его! – весело хмыкнула она и села на край подножия трона. Закинула одну стройную ножку на другую, оголив прекрасные бедра, и снизу вверх взглянула на старца своими зелеными яркими глазами. – Так что, учитель? Вы и правда не справляетесь?

Тот злобно искривил губы, наклонился к ней, и, впившись пальцами в нежные скулы девушки, с силой заставил ее лицо приблизиться к своему.

– Забыла, кому всем обязана, грязная оборванка? – прошипел, яростно всматриваясь в изумрудные очи.

– Я не дерзить пришла, – не теряя ни капли уверенности, ответила Медея и потянула голову назад, вызволяясь из болезненной хватки Преподобного. – Я пришла предупредить – зреет недовольство, особенно среди лехакрифов. Семья той хромой девки науськивает остальных.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу убивать лехакрифов налево и направо. Они нужны для жатвы, – вновь сел ровно Луакарт.

– Но не обязательно же целые, – улыбнулась Медея. – Не каждый, кто хотел избежать жатвы, ушел на нее своими ногами. Не правда ли?

Преподобный буравил Медею взглядом, исполненным нескрываемым отвращением:

– Дрянная девка. Если все станет очевидным, лехакрифы толпами побегут в разные стороны. Я что, по-твоему, делать тогда должен? Мне и так пришлось пролить реки крови ради их нынешнего подчинения. Столько душ зазря загубить! А ты хочешь повторения истории?

– Нуууу, – протянула она и закусила уголок нижней губы, – может, тогда не лехакрифы? Может, тогда левазры?

– Ты что несешь?

– Только подумайте! Что закроет рот всем этим слабым телом и духом созданиям, если не прилюдное наказание самых сильных Анимдама? Что может быть страшнее, чем знать, что за неподобающее поведение Преподобный готов наказать даже самых приближенных к нему. Что же тогда он может сделать с остальными?

– Ты снова предлагаешь акт запугивания. Других идей в этой злосчастной голове не водится? – ткнул он намеренно больно пальцем в висок Медеи. Но та спокойно поправила прическу и вновь улыбнулась:

– Мой дорогой учитель прекрасно помнит, что было после обряда очищения 21-го. Город молчал и молился, беспрекословно выполняя все свои обязательства. Безропотно поклоняясь Богине и Вам.

– 21-го было не жалко, потому что его фамильяр ко времени обряда уже высосал его досуха. А сейчас ты кого предлагаешь отправить на распятие? Все мои левазры полны сил, они умны и быстры. Все твои предложения – полная чушь!

– Так давайте возьмем самого сильного из них! – плотоядно облизнулась Медея. – 11-ый перенесет обряд без особых потерь. Я уверена.

Тут холодные, как сталь, глаза Преподобного превратились в узкие щелочки, и он злобно прошипел:

– Ты что задумала, тварь убогая?! А?! – поднялся Луакарт. – 11-го! Сдурела?! Он как путеводная звезда среди моих стражей! Им единственным я держу в узде остальных! Совсем рассудок утратила, сидя над своими зельями?!

– Учитель, – Медея хоть лица не потеряла, но поднялась. – За столько лет разве я мало сделала для Вас? Сколько исследований я провела. Благодаря моим стараниям Вы единственный во всем Анимдаме можете управлять магией рун. А Цурата? Неужели и это не считается?

– Как ты смеешь упоминать ее имя?! – взревел Луакарт.

В мгновение ока его рука метнулась вперед, и на ладони вспыхнула руна. Ее очертания, словно выкованные из самого света, опалили воздух, и магическое продолжение его длани, сотканное из энергии, сомкнулось на горле Медеи, подняв ее над каменным полом храма.

Та напугано забилась в этой хватке, пытаясь выскользнуть. Но Преподобный лишь сильнее сжал пальцы:

– Не смей упоминать ее имя! Цурата получила на свою долю столько страданий, сколько ты, мерзкое отродье, и в помине не вынесешь!

– Да, – прохрипела девушка, болтаясь в воздухе, – да…Винова…та…

И Луакарт отпустил ее.

С ее губ, уже тронутых синевой, сорвался беззвучный стон, и Медея, словно подкошенная, рухнула на пол.

Дрожащей рукой она коснулась своей шеи, на которой пульсирующей болью узором отпечатались очертания чокера. Тяжело дыша, она с трудом поднялась.

– Пошла вон!

Покачиваясь, словно осенний лист на ветру, девушка, едва переставляя ноги, побрела прочь из зала, ища опору в холодной стене.

Луакарт же, злобно хмыкнув, подошел к окну и заметил, что к храму приближается левазра.

– Хм, а может, доля истины в ее словах и есть. Тебя мне не очень жалко, – задумчиво произнес он, наблюдая, как тот поднимается по ступеням, – Медея! – рявкнул Преподобный. – Вернись!

Анайрэ неслась к дому, словно за ней гнались демоны преисподней, и остановилась, лишь оказавшись под мерцающим щитом купола.

Дыхание рвалось из груди хриплым стоном, сердце бешено колотилось, а страх, ледяной и липкий, кипел в венах, отравляя каждый вдох.

Она рухнула на землю и, зажмурившись, попыталась унять дрожь. Пальцы судорожно вцепились в податливый грунт, а в голове пульсировало лишь одно: «Тот левазра помог ей! Он точно помог!»

«Анайрэ», – знакомый голос прозвучал словно удар хлыста, и она невольно съежилась.

– Дядя, – зная, что сейчас начнется долгая и нудная отповедь, Анайрэ медленно поднялась, силясь унять предательски сбившееся дыхание. – Привет.

В ослепительном ореоле белых одежд, сотканных из шелков, ценой затмевающих звезды, Омалённый показался ей ангелом, ниспосланным с небес в эту сумрачную чащу, к их убогому жилищу. Легкий ветерок ласкал его волосы цвета первого снега, обрамлявшие лицо неземной красоты. И лишь руки, судорожно сцепленные за спиной, выдавали смутное волнение, нарушавшее безупречную маску невозмутимости.

– Ищейки уже здесь! – Омалённый говорил ровно, но в голосе его клубилось недовольство, омраченное тревогой.

– Это не он им рассказал! – Анайрэ подскочила к нему и судорожно вцепилась в руку наставника. – Это не 11-ый!

В небесно-голубых глазах Хаина плеснулась еще большая тревога.

– Он помог мне! Он велел уходить!

Омалённый слушал, и глаза его становились все шире и шире от изумления.

– Это нехорошо, – наконец выдал он.

– Почему? – Алые глаза, полные недоумения, вопросительно уставились на него.

– Что он вообще задумал? – вздохнул Хаин, внимательно смотря на девушку, будто ответ на его вопрос был сокрыт в ней. Но догадок не нашлось, и, не сдержав негодования, он покачал головой. – Вот же мелкий поганец!

11-ый затаился среди множества сухих веток в кроне некогда величавого дерева, словно лесной дух, и сверху, с высоты своего убежища, наблюдал, как ищейки из храма с лающими псами уходят в противоположную сторону от тропы, куда, словно испуганная лань, бросилась девушка.

Он задумчиво нахмурился.

«Ее укрытие где-то там. Но топи обширны. Бесцельно бродить месяцами можно. А если оно еще сокрыто куполом, то вообще не найти».

Левазра вздохнул и спрыгнул с дерева, бесшумно приземлившись на землю.

– Уже рассвет, – вгляделся он в небо, что начинало розоветь, и устало вошел в ближайшую тень. – Пора возвращаться.

Однако, приблизившись к храмовым ступеням, он остановился: с крыш, словно каменные горгульи, взирали на него левазры. Они ни слова не произнесли, но все одновременно склонили головы в безмолвном приветствии.

11-ый угрюмо осмотрелся.

«Что-то назревает».

– Любовь моя! – услышал он сладкий, наглый голосок алхимика и взглянул на спускающуюся по лестнице Медею. – Я так рада, что увидела тебя! Снова бегал по поручениям Преподобного? – дерзко улыбнулась она и подошла. – Смотри, а то пропустишь самое интересное, – подмигнула ему.

– Например?

– Глава стражи и его беглая жена лехакриф, помнишь ведь их? Народ ропщет, народу нужен виновный!

– И кого назначили виновным?

11-ый мысленно перебирал возможные варианты. Все левазры в разное время творили что-то, что не нравилось Преподобному, и ладно бы, если они отвечали за свои проступки, но в этот раз кого-то из них накажут вместо него.

– А тебе, смотрю, интересно! – радостно облизнула губы Медея и, приблизившись к нему, прошептала прямо на ухо. – Поцелуй меня, и я все тебе расскажу.

– Просто расскажи, – холодно отчеканил 11-ый.

– Нет, – махнула она своей изящной ручкой, – мне надоело постоянно слышать отказ. То был не лучший день, и я хочу начать этот так, как нравится мне.

– У Преподобного спрошу, – уже хотел было уйти 11-ый, но Медея схватила его за запястье.

– Учитель тебе не расскажет. Ты же знаешь. А тот несчастный левазра будет сутки кричать от боли на площади, – довольно улыбнулась Медея.

11-ый терпеливо вздохнул, с плохо скрываемым раздражением наблюдая, как её ручонка вцепилась в него, словно клещ.

– Исполни мое желание, и я даже скажу, где держат этого бедного и что именно его ждет. Ты ведь знаешь, обряды разные бывают, зелья разные варятся, руны разные оживают.

11-ый холодно заглянул в зеленые глаза и уверенно, но с пугающей яростью притянул Медею за талию, словно неодушевленную куклу. Рыжая бестия, сначала опешившая от напора, попыталась отстраниться, но стальные пальцы 11-го держали крепко.

– Хотела – получай.

Его поцелуй обрушился на нее, словно кара небесная: болезненный и жестокий. Ни нежности, ни тепла, лишь озлобленность и какое-то отчаянное, животное желание доминировать. Он словно хотел выпить ее до дна, вырвать душу и оставить пустой оболочкой.

Его зубы безжалостно впились в ее нижнюю губу.

Медея дернулась от острой боли, почувствовала привкус металла во рту, и в зеленых глазах вспыхнули искры ярости. Вместо того, чтобы сдаться, она ответила на его поцелуй с такой же безумной страстью, вцепившись пальцами в его волосы.

Злость и возбуждение сплелись в неистовом танце. Она, будто сумасшедшая, наслаждалась его грубыми прикосновениями. Каждый укус, каждое касание – словно вызов, словно обещание битвы, в которой она решила победить.

11-ый отвечал с тем же остервенением, его руки еще крепче сжали ее талию, притягивая ближе, пока между ними не осталось ни малейшего просвета.

Он силой собственного веса заставил ее шагать спиной к колонне, прижав к холодному камню всем телом. Медея чувствовала, как под его одеждой бьется взволнованное сердце, и этот ритм лишь подстегивал ее безумство. Ее рука скользнула под черное одеяние левазры, обжигая кожу, но 11-ый тут же перехватил ее руку и отстранился.

Он ощущал жар ее тела, влажность губ, вкус крови на языке, но все это лишь усиливало наваждение другого смысла: перед глазами, пока он так бешено целовал Медею, вновь и вновь, словно кадры дурного сна, всплывала безумная девчонка с очами, похожими на закат.

Он отступил на шаг.

В глазах рыжеволосой бестии плескался гнев, смешанный с желанием и восхищением. 11-ый же видел в них отражение своего собственного смятения.

– Довольна? – костяшками левой руки вытер он свои губы, стирая то ли неприятные ощущения, то ли кровь. – Рассказывай.

А ошалевшая Медея продолжала улыбаться, обуреваемая нахлынувшим экстазом.

– Это 26-ой. – Наконец произнесла она, жадно облизнув губы. – Преподобному его не жалко. Левазра неопытный, слабый и слишком мягкосердечный. Его ждет обряд Очищения с зельем забытья. Преподобный держит его в темнице на нижнем этаже, первая, за углом. – Медея вновь прильнула к груди левазры. – Ты давно ко мне не прикасался. Я скучаю по нашим встречам. Ты всегда был лучшим из моих любовников. И не нужно сопротивляться, я знаю, что ты вожделеешь меня и сейчас.

11-ый холодно взглянул на нее, а затем отодвинул от себя:

– Это просто похоть, – и направился в храм.

Хаин, словно затравленный зверь, метался перед покосившимся домиком, чувствуя на себе настороженные взгляды Анайрэ и ее бабушки.

Они, затаив дыхание, следили, как Омалённый, с бешеной скоростью нарезая круги, что-то неразборчиво бормочет себе под нос. Казалось, еще миг, и он пропашет борозду в земле, если бы не возникший из ниоткуда астральный двойник, преградивший ему путь.

Наставник замер.

– Почему пришел? Что-то случилось?!

Безмолвный двойник шагнул к Хаину, и его призрачная рука легла на макушку хозяина. Зрачки Омалённого на миг залила белизна, словно его душу вырвали из тела и швырнули в иную реальность, но в следующее мгновение он уже ошарашенно смотрел на свою астральную копию, а в небесно-голубых глазах царило изумление, смешанное со страхом.

– Нет…Нет… Он не мог. Опять Медея?! – негодуя закричал наставник на двойника.  Однако, покосившись на своих наблюдателей, взял себя в руки и задумчиво почесал подбородок. – Вокруг толпа левазр, а 11-ый так нагло зажимает эту девку у храма. Что ж такого она сказала ему, что он вновь впутался в ее сети? Он уже не тот мальчишка, что ненавидит весь мир и как сумасшедший пытается забыться в руках этой ненормальной. Нет. Так, – Хаин снова зашагал из стороны в сторону, но уже куда медленнее. – Она явно сказала что-то важное. Что могло заставить мальца переступить через себя? – Он поглядел на Анайрэ, – но покачал головой. – нет, дело тут не в этом. Погоди…Почему левазр было так много? Такое уже бывало… Обряд! – Хаин в ужасе уставился на свою молчаливую копию. – Не может быть…Так малец был прав. Луакарт и правда выбрал жертву для наказания. И это явно не 11-ый.

– Что ты там бормочешь? – недовольно проворчала Лавиния.

Хаин же разочарованно уставился на свою астральную копию:

– Надо было посылать тебя вместе с ушами, глазастый, – вздохнул он и взмахом руки развеял двойника.

– Дядя?

Он поглядел на девушку и постарался улыбнуться как можно правдоподобнее:

– Все хорошо, милая. Вы в безопасности. Двойник кожи не чует рядом опасности. Ищейки ушли в другую сторону. Пока здесь все спокойно, я займусь другим делом. Но ни при каких обстоятельствах, слышите? – грозно поглядел Хаин сначала на бабушку, затем на Анайрэ, – что бы не происходило, не покидайте купол, – строго произнес он.

И Анайрэ виновато закивала.

– Я скоро вернусь, – отчеканил Хаин и торопливо исчез в портале, едва переступив через купол.

– Бабушка, что происходит? – напугано уставилась на старушку Анайрэ, а та вздохнула и обняла внучку.

– С нами ничего, – похлопала она ее по спине, – а вот с тем левазрой, видимо, что-то происходит. Непонятно только, чего наш Омалённый за него так трясется.

11-ый вошел в тронный зал, ступая по холодному камню, словно в последний раз.

Он ожидал, что страх скользкой змеей обовьет его сердце, что руки предательски задрожат, но его накрыло лишь обманчивое спокойствие.

В душе зияла ледяная пустота.

Кажется, он действительно выгорел дотла, и в этом пепелище остались лишь боль да злоба.

Будто ничего особенного не происходило, он, как обычно, склонил голову, поприветствовав Преподобного, что сидел на троне.

Тот удивленно взглянул на него:

– Не ждал встречи.

– Я пришел сознаться. – Спокойно ответил левазра. – Это я предупредил Кастоса о том, что имя его жены в списке.

Луакарт застыл, словно громом пораженный. На морщинистом лице, будто на холсте безумного художника, беспорядочно сменялись удивление и гнев.

Он смотрел на своего приближенного стража так, будто тот вдруг явил лик немыслимого чудовища, восстающего против самой ткани мироздания, а затем медленно поднялся со своего трона, словно вековая скала, пробудившаяся ото сна.

Его высокая фигура возвысилась над левазрой, отбрасывая длинную зловещую тень.

– Что тобой двигало? – еле сдерживая злость, произнес Преподобный. – Я должен знать это, прежде чем заставлю тебя заплатить за содеянное.

– Я просто вернул ему долг.

Луакарт, обуреваемый ненавистью, медленно сошел с тронного пьедестала.

Его тяжелые шаги отдавались гулким эхом в пустом зале.

Он остановился прямо перед 11-ым, впившись в него долгим безумным взглядом, а затем звон пощечины разорвал тишину каменной залы.

– Долг?! – взревел он. – Из-за твоего долга ты осмелился бросить тень на святость моих деяний?! Позволил червям сомнения грызть умы жителей Анимдама?! Заставил их усомниться в моей власти?!

11-ый ничего не ответил.

На его щеке, словно клеймо, пылал багровый след ладони Преподобного, но левазру это не трогало.

Подобная боль, такая осязаемая для других, для него была лишь малозначимым ощущением, не способным пробудить ни страх, ни злость.

– Я выкую из тебя уважение! – В стальных глазах старца полыхнул фанатичный огонь. — Я выжгу каленым железом эту скверну сомнений, пока ты не станешь таким же чистым и преданным Богине, как я!

Но 11-ый продолжал безмолвно стоять, глядя мимо Луакарта.

– Объясни! Что заставило тебя признаться сейчас? Неужели из-за этого пронырливого левазры, которому удалось стать 26–ым? Кого ты пожалел? Его жалкую жизнь? Или в тебе проснулась жалость из-за его девицы? – Лицо старика покраснело, вены на шее вздулись, а руки судорожно сжимались в кулаки. – Что заставило тебя предать МОЁ доверие?!

11-ый на миг выдал свое удивление осведомленностью старика, но в следующее мгновение лицо его вновь окаменело, став непроницаемой маской.

– Я не хочу быть должным еще и ему.

Луакарт побагровел от ярости, и новая пощечина, подобно хлысту, рассекла воздух.

– О каком долге ты твердишь мне?! – Преподобный пылал гневом. –  Что Кастос сделал или сказал, что ты стал ему обязанным больше, чем мне?! Это я дал тебе второй шанс! Это я воспитал и взрастил тебя, как воина! Это я наградил тебя силой и значением в этом мире! А должен ты никчемному храмовнику?! – контроль ускользал от Луакарта, пелена ярости застилала ему глаза. – Ты предал Богиню, предал свой народ, предал меня!

Но 11-ый хранил ледяное молчание.

– Не смей утаивать от меня истину! – в бешенстве прорычал старец и замахнулся вновь, готовый обрушить удар на левазру, но в этот миг в зал вошел Хаин.

На доселе прекрасном лице Восьмого Омалённого сейчас замерло выражение жгучего недовольства.

Медленно подойдя к левазре, он задержал взгляд на его пылающей щеке, а затем взор небесных глаз обратился к разъяренному Преподобному.

– Это так ты воспитываешь своих стражей, Луакарт? – спокойно, но до омерзения холодно произнес Хаин.

– Зачем пришел? – процедил старец. – Я тебя не звал!

– Мне не нужно твое приглашение, чтобы приходить в святилище потомков Прародителя, которое ты осквернил и извратил своей больной любовью к Многоликой Богине.

Взгляды Омалённых скрестились, словно клинки. В их глазах плескалось столь густое отвращение и злоба, что казалось, воздух между ними готов вспыхнуть. Они замерли, скованные ненавистью, словно хищники, готовящиеся к прыжку. Однако ни один не сделал шага навстречу.

Наконец Преподобный гордо приподнял подбородок и расправил плечи, шумно опустошая легкие:

– Явился, чтобы защитить этого предателя?

– Явился, дабы знать, что суд будет справедливым.

– Его ждет Обряд Очищения, – бросил Луакарт ненавистный взгляд на молчаливого 11-го. – После него он забудет о всех долгах, кроме того, что должен возносить Богине.

– И тебе, – иронично подметил Хаин. – Забыл об этом упомянуть?

Преподобный пропустил эту колкость мимо ушей, а сам вновь взглянул на левазру и процедил:

– Я совершил ошибку, даровав тебе слишком много свободы. Ты опьянел от вседозволенности и решил, что можешь делать все, что пожелаешь. За свою гордыню ты заслуживаешь кары, такой страшной, какой еще не ведал Анимдам.

– Я триста лет делал лишь то, что должен, – прозвучал спокойный ответ 11-го.

Но тут тусклые глаза вдруг блеснули недобрым огоньком, и на морщинистом лице вместо очередного взрыва эмоций заиграла уверенная саркастичная ухмылка. В ней читалось превосходство. Словно Преподобный только и ждал этого момента, чтобы явить свое истинное наказание.

– Ты потерял мое доверие, а вместе с ним – и брата!

В этот миг левазра не смог сдержать бурю эмоций, обрушившихся на него, словно лавина с гор. Лицо исказила гримаса ужаса, сердце заметалось в груди, а дыхание перехватило, лишая возможности произнести хоть звук. В глазах померкло, и 11-ый ощутил, как земля предательски уходит из-под ног. Он летел в пропасть, в бездну отчаяния, где нет ни света, ни надежды. В голове с бешеной скоростью проносились обрывки жутких воспоминаний, лица его жертв, ускользающие образы монстров. Все, что казалось оправданным, сейчас рассыпалось в пыль, оставляя лишь горечь утраты.

Левая рука инстинктивно метнулась в сторону, но замерла.

Взгляд серых глаз застыл, устремленный в никуда.

В этот трагический миг, лишившись последней призрачной надежды на воскрешение брата, 11-ый словно перестал существовать и впервые за долгие сотни лет своего служения храму, встретился с Преподобным взглядом, в котором не скрыл ни своей усталости, ни своей ненависти к нему:

– Раз так, просто убей меня.

Но Луакарт явно ожидал другого. Его стальные глаза, обычно холодные и непроницаемые, на мгновение вспыхнули удивлением, которое уже в следующий миг сменилось разочарованием.

– Уведите его! – с отвращением произнес он. –  В темницу! – И в зале появились четверо левазр.

Они не приближались; лишь застыли в безмолвном ожидании, пока 11-ый сам не двинулся к выходу. А затем, подобно теням, последовали за ним.

Хаин же стоял неподвижно, сцепив руки за спиной, но он уловил взгляд серых глаз, обращенный к нему, и еле сглотнул ком, образовавшийся в горле. Этот взгляд был мимолетным, почти неуловимым, но наставник почувствовал его остро, словно удар кнута. В этом взгляде было все: предостережение, требование, и даже, как ему показалось, едва заметная искра тепла.

– Магические пытки – это гнусные практики. – задумчиво всмотрелся в Преподобного Хаин, когда левазры покинули зал. – Что ты хочешь сделать? Подвергнешь его ужасающим иллюзиям, кошмарам и болезненным воспоминаниям, повторяющимся бесконечно? Или опустошишь его энергию, сделав 11-го слабым и уязвимым? Хотя на такое ты не пойдешь. Магические пытки оставляют неизгладимые шрамы, как физические, так и душевные.

– А может, я решил его отравить, – усмехнулся Преподобный в ответ.

Белые брови Хаина сошлись у переносицы, и голос его зазвучал, как лезвие, скользящее по кости:

– Что бы ты ни задумал, Луакарт, это мерзость.

– И это говоришь мне ты! – повысил голос старец, уверенно приблизившись к Восьмому Омалённому, но тот не дрогнул.

Наоборот, Хаин шагнул навстречу, прожигая Преподобного взглядом, полным смертельной угрозы:

– Если ты посмеешь причинить ему непоправимый вред, я убью тебя. Я заставлю тебя захлебываться собственной кровью, и мне плевать, что после этого будет со мной.

Небесные глаза, обычно спокойные и далекие, сейчас пылали решимостью, словно два осколка синего пламени.

– Не забывайся, Луакарт. Пусть в твоих руках власть над этим городом, но в моих – власть над самим временем и пространством. Ты не сможешь вечно сидеть в этом храме под защитой длани Прародителя. Там, за стенами, и ты смертен.

– Ты сошел с ума, Восьмой, – с отвращением скривил губы Луакарт.

– Но даже если ты не выйдешь, – произнес совершенно серьезно Хаин. – Всегда можно поубивать всех лехакрифов. Щит падет, и я снесу этот город вместе с землей, на которой он стоит. Тогда не останется никого, – он обвел зал взглядом, полным презрения, –кого ты смог бы защитить.

– Угрожать мне вздумал? - прошипел Луакарт, кривя губы от неприязни.

– Нет, просто я напоминаю: если ты заберешь у меня мальчишку, я заберу у тебя Анимдам. Этот проклятый клочок земли не имеет для меня значения без 11-го, – холодно отрезал Хаин, а затем развернулся и пошел прочь из тронного зала.

Луакарт же, еле сдерживая собственную злость, сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а пальцы впились в ладони:

– Я покажу тебе, зазнавшийся выродок, у кого в руках истинная власть!

Кастос вышел из пещеры.

Оценил окружение и вздохнул.

Все также холодно, ветер воет, а снег ослепляет. Мало того, что ничего не слышно, так еще и ничего не видно.

Но припасы закончились, вещей для огня тоже нет.

Им пора уходить.

И укутавшись в одежду, что у них осталась, они стали медленно пробираться через высокий снежный хребет.

Кастос шел первым, протаптывая путь в глубоком снегу.

Каждый шаг давался с трудом, ноги проваливались, а ледяной ветер пронизывал до костей.

За ним, сгорбившись и едва переставляя ноги, двигалась Бейнара. Она совсем ослабела, и каждое движение давалось ей с огромным усилием.

Солнце почти не пробивалось сквозь пелену снега, и ориентироваться было крайне сложно. Кастос полагался лишь на свою интуицию и смутные воспоминания о карте местности, которую он видел много лет назад. Он знал, что где-то впереди, за хребтом, у подножия должна быть долина, защищенная от ветра и, возможно, с небольшим лесом.

Да, этим путем было опасно идти, но другого выхода не оставалось.

Ветер усиливался, и снег начал бить в лицо, словно мелкие иголки.

Кастос остановился, чтобы перевести дыхание. Он оглянулся на Бейнару, она выглядела измученной и замерзшей.

«Ему нужно как можно скорее найти укрытие, иначе они оба погибнут в начинающейся метели».

Подбодрив жену и собравшись с силами, Кастос продолжил протаптывать путь. Он вглядывался в снежную мглу, надеясь увидеть хоть какой-то намек на спасение. И вдруг сквозь пелену снега увидел что-то темное, а затем услышал лай.

«Ищейки!»

Ужас сковал его тело.

Этих псов вели руны. От них не получится просто сбежать, но разрастающаяся буря и мечущийся ветер давали шанс ускользнуть.

Кастос рванул в сторону, проваливаясь по колено в снег, задыхаясь от морозного воздуха, обжигавшего легкие. Потянул за собой жену. Он знал, что долго так они не протянут. Псы быстрее, выносливее, они чуяли запах жертвы за мили.

Да, храмовники не такие сильные, но они и нужны только чтобы открывать собакам порталы камнями переноса. Всю остальную работу делают сами ищейки.

Потому нужно скорее искать укрытие.

Взгляд Кастоса метнулся по заснеженной равнине.

Ничего.

Только снег, ветер и надвигающаяся смерть.

В отчаянии, мечась из стороны в сторону, он заметил небольшое углубление в земле, прикрытое нависшим сугробом. Шанс ничтожный, но другого нет.

Кастос помог Бейнаре спуститься под сугроб, забившись в тесную ледяную нору.  Он хотел залезть сам, но понял, что для него там места не осталось.

Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди.

Кастос перевесился через край и взял лицо жены в свои ладони:

– Подожди меня здесь. – А затем, засыпав яму снегом, торопливо ринулся в противоположную от нее сторону.

Псы были близко. Они рыскали вокруг, обнюхивая воздух.

Бейнара в ужасе закрыла свой рот рукой и затаила дыхание, стараясь не издать ни звука.

Минуты тянулись мучительно долго.

Сквозь завывание ветра она еле улавливала лай собак.

Снова жуткий ветер.

Какие-то крики…

А затем оглушающий вопль Кастоса.

Бейнара сидела в ледяной норе, не веря в происходящее. А в широко распахнутых фиалковых глазах застыл ужас.

Глубоко под землей, в чреве сырого подземелья извивался единственный жалкий огонек факела. Его трепетный свет выхватывал из полумрака зловещие картины: запекшуюся кровь, оплетающие стены ржавые цепи, пляшущие тени, казавшиеся живыми. Воздух, густой и вязкий, был пропитан тошнотворным коктейлем из медного запаха крови, едкого пота и тлена гниющей соломы. Каждый вдох обжигал легкие, словно вдыхаешь не воздух, а концентрированные испарения чужой боли и отчаяния.

И где-то в глубине темницы монотонно падала вода:

Кап...

Кап....

Кап…

Словно отсчет времени.

26-ой сидел на грязном каменном полу, когда за решеткой своей клетки увидел 11-го в окружении четырех левазр.

Он подскочил, торопливо стряхивая пыль с одежды:

– Что происходит?

– Это мое место. Выходи, – отстранённо бросил 11-ый, мыслями явно находясь не в этом забытом небесами подземелье.

Один из левазр, безмолвной тенью скользнув вперед, клацнул ключом в замке, выпуская пленника.

26-ой растерянно заозирался по сторонам, силясь понять, что происходит, но, наконец, ошалело уставился на 11-го:

– Я не понимаю…

– Это я виноват в побеге лехакрифа. Мне и отвечать. – Тот шагнул в темницу, толкнул из нее освобожденного пленника и сам захлопнул за собой дверь. – Иди. И будь умнее меня.

Снова клацанье ключом, и левазры тут же растворились в затхлой тени, а 26-ой, вцепившись побелевшими пальцами в холодные прутья решетки, смотрел на 11-го, словно на призрака.

– Они тебя до смерти замучают, – пробормотал он, шевеля одними губами. – Все знают, что Медея жаждет сделать из тебя свою марионетку. Что, если она….

– Тебя это не должно волновать, – отрезал 11-ый и устало сполз по стене на грязный холодный пол темницы, что когда-то давно был застелен соломой. – Тебе туда, – едва заметным движением головы он указал на выход.

26-ой кивнул, но все никак не решался уйти.

«Сам 11-ый будет подвергнут наказанию.

Тот, кому не страшна боль в привычном всем понимании. Тот, кто даже смерти не боится. Чей фамильяр может разорвать тройку левазр, прежде чем те двинуться успеют.

А значит, пытки будут жуткими.

Медея душу готова продать, чтобы завладеть телом этого левазры.

Преподобный ужасен в своей злобе.

Тогда почему 11-ый не напуган?

Он скорее выглядит опустошенным, разочарованным… несчастным?»

Но, не найдя ответа ни на один из своих вопросов, 26-ой медленно побрел к выходу, однако, когда почти скрылся в коридоре, с его плеча вспорхнул черный мотылек и, бесшумно трепеща крыльями, затерялся в жуткой, пропитанной сыростью темноте под потолком темницы.

А меж тем городские сироты за плату в одну черствую буханку хлеба уже разносили по улицам Анимдама весть о назначенном на рассвет Обряде Очищения 11-го стража Преподобного.

Кастос бежал, спотыкаясь о неровности под снегом. Ветер хлестал по лицу, обжигая кожу и заставляя глаза слезиться.

Он знал, что долго так не протянет. Он был воином, а не охотником, привыкшим к тихой засаде; его учили, что лучшая стратегия – это нападение, а не отчаянное бегство. Но сейчас ему нужно было увести ищеек. Увести подальше от Бейнары. На нем был ее запах, и собаки шли по его следам.

Кастос петлял между валунами, торчащими из-под снега, но он прекрасно понимал, что псы вот-вот его настигнут.

Их лай звучал все ближе и ближе…

Так близко, словно они прямо за спиной.

Он обернулся….

И тут же взвыл от боли. Одна из псин впилась своими острыми зубами в его ногу, вторая – в руку. А в следующий миг он понял, что падает.

Кастос покатился вниз по склону.

Собаки тут же разжали челюсти, чтобы не утонуть вместе с ним в белом морозном покрывале гор, а его тело на ходу погружалось все глубже в пушистую бездну.

Снег забивался в рот и нос, лишая возможности дышать. Он отчаянно пытался зацепиться за что-нибудь, но пальцы скользили по рыхлой массе, не находя опоры.

В голове проносились обрывки мыслей. Жена, дочь, их дом…

«Неужели это конец?»

Вдруг сквозь белую пелену он увидел какой-то силуэт. Надежда вспыхнула с новой силой. Кастос потянулся к нему, как утопающий, отчаянно гребя руками. Мышцы сводило судорогой, ноющая боль пронзала укушенные конечности. Каждое действие давалось с невероятным усилием.

Он уже почти потерял сознание, когда его пальцы коснулись чего-то твердого.

Это был выступ скалы. Кастос ухватился за него мертвой хваткой и, собрав последние силы, подтянулся.

Он выкарабкался из снежной ловушки, тяжело дыша и дрожа всем телом.

Собаки лаяли, кружили вокруг, но не могли до него добраться.

Кастос понимал, что ему чудом удалось выжить, оказавшись на скалистом островке, окруженном снежной дрезиной.

Но Бейнара все еще пряталась в ледяной норе.

11-ый, ссутулившись, сидел у дальней стены камеры, положив руки запястьями на колени.

В голове его роились мысли, одна мрачнее другой:

«Неужели он упустил последнюю нить, ведущую к брату? Или Преподобный все эти годы кормил его ложью, выдумав несуществующий артефакт? Но зачем? Чтобы держать его на коротком поводке? Использовать в своих корыстных целях, как послушную марионетку?

Хаин утверждал, что душу, переступившую черту, не вернуть. Но где душа Рансы? Затерялась в лабиринтах Скуала или вознеслась в покои Прародителя? А может, давно переродилась и теперь, счастливая, резвится в каком-нибудь особняке, полном света и радости? Или стала крестьянином и холит любимых коней или коз?»

Голова 11-го шла кругом от этих мыслей, словно в бесконечном водовороте уныния.

«Неужели все его усилия были напрасны? Неужели он навсегда лишился шанса вернуть Рансу к жизни? Или этого шанса никогда и не существовало?»

«Нет,» – выдохнул он, проведя рукой по спутанным черным волосам. – «Хаин не стал бы врать ему. Даже если артефакт существует, души Рансы в этом мире нет. Значит, Преподобный дергал за ниточки, играя на его единственном, самом сокровенном желании».

Ярость кипела в нем, но гнев, как и любое другое сильное чувство, отрезвлял. Злость – плохой советчик. Ему нужна ясность. Ему нужно понять, как далеко в своих манипуляциях зашел Преподобный. 

11-ый устало прислонился затылком к шершавой стене, и из груди его вырвался тихий надтреснутый вздох.

Луакарт не дурак. Он не стал бы держать его здесь просто так. Значит, он все еще нужен ему. Но явно не таким самостоятельным, как сейчас... Он был прав. Ему уготована участь бездушной куклы.

Раздумья прервали шаги, раздавшиеся в темном коридоре.

Четкий стук каблуков по каменной кладке 11-ый сразу узнал и поднялся.

Лязг распахнувшейся двери темницы прорезал тишину, и словно тень предрассветного кошмара, вошла Медея.

Ее рыжие волосы казались пламенем даже в полумраке, и изумрудные глаза горели отблесками факела, который она принесла с собой. Что ни говори, а она была красива – как пожар, убивающий все на своем пути.

Медея повесила факел на стену, приблизилась к 11-ому, провела кончиками пальцев по его щеке, и на ее губах скользнула ледяная улыбка.

– Знал бы ты, что здесь, – посмотрела она на изящную шкатулку в своих руках. – Хотя, может, Восьмой Омалённый тебя предупредил о них? – Из замочной скважины, словно дыхание самой преисподней, вился зловещий маслянисто-черный дымок. – Этот артефакт должна была использовать я. Ведь ты принадлежишь мне!

Ее слова звучали как бессмыслица. 11-ый смотрел на нее, пытаясь уловить хоть нить логики, но ему не удавалось понять, при чем здесь наставник.

Он вновь посмотрел на шкатулку: «Так Хаин знает о ее содержимом».

И тут в темницу вошел Луакарт.

Один из левазр внес в клетку стул, обтянутый черным, как смоль, бархатом, и растворился в тени. А Преподобный опустился на стул, словно на трон.

Другой левазра затащил в темницу огромный кожаный чемодан, после чего за запертой дверью появились четверо стражей.

«Значит Луакарт с охраной, Медея со шкатулкой и палач?»

«Пытки. Да еще и со зрителями».

Левазра, принесший чемодан, скинул капюшон с головы, и 11-ый понял, что перед ним 2-ой.

– Обряд Очищения начнется сейчас.

«А ведь 2-ой – жертва прошлого обряда. Какая ирония, – подумалось 11-ому, – старик сделал тебя палачом».

Он перевел взгляд на шкатулку в руках Медеи:

– Так что там? Путы подчинения?

Алхимик лишь скривила тонкие губы в презрительной усмешке, бросив ненавистный взгляд на фигуру старика в углу, а палач склонил голову, вновь пряча лицо в тени капюшона.

Луакарт указал на ржавые цепи, прикованные к сырой каменной стене, что зловеще поблескивали в полумраке

– Для тебя я приберег нечто особенное. Это итог твоей ошибки. До самого конца ты будешь искупать свой долг передо мной… в полном ОДИНОЧЕСТВЕ!

– Тебе я ничего не должен, – 11-ый расправил плечи, сбрасывая оковы страха.

Ему больше нечего бояться. Так или иначе, а брата вернуть он уже не сможет.

 – Лучше убей меня сейчас. Иначе я убью тебя…, старик.

Бейнара сколько ни прислушивалась – все было тщетно. Тишина давила на уши, не нарушаемая ни лаем собак, ни криками мужа.

Медленно, дрожа от холода и страха, она выбралась из норы… И застыла на четвереньках, как изваяние. Прямо перед ее лицом, раздувая ноздри и тяжело дыша, стояла собака, мокрый нос которой жадно ловил её запах, а массивный металлический ошейник с запечатанной внутри руной зазвенел от нахлынувшего порыва ветра.

В этот миг время будто замерло… Бейнара услышала свой собственный вдох…

А в следующее мгновение псина разразилась оглушительным лаем, призывая хозяина.

Бейнара со всего маха ударила собаку кулаком в нос, та заскулила, а она, как сумасшедшая бросилась прочь по хрустящему снегу, но сквозь бешеную пургу не видела ничего, кроме танцующих в глазах белых пятен.

Она беззвучно молила небеса о безопасности Кастоса и о возможности выжить. И вдруг, словно в ответ на её мольбу, на мгновение снежная завеса отступила, солнце вырвалось из-за свинцовой тучи, и она увидела их: мужа, стоящего на уступе скалы, и ищеек, несущихся к ней.

Кастос тоже заметил её.

Бейнара с сердцем, полным трепетной надежды, ринулась вперед, но солнце, как капризный ребенок, вновь нырнуло за зловещую пелену облаков, и снег снова закружился в яростном танце.

Бейнара отчаянно пыталась сохранить ориентацию, но метель играла с ней, как кошка с мышкой.

Ветер хлестал по лицу, обжигая холодом, залеплял глаза снегом. Она спотыкалась о неровности замерзшей земли, проваливалась в сугробы, но продолжала бежать, двигаясь в том направлении, где, как ей казалось, она видела мужа.

Однако с каждым шагом надежда таяла, как снежинка на ладони. Страх сковывал тело.

Она боялась не только за себя, но и за Кастоса.

«Что, если ищейки доберутся до него раньше? Что, если он не сможет удержаться на скользком уступе?»

Внезапно, сквозь истошный вой ветра, вновь пробился приглушенный лай, донесшийся откуда-то слева.

Сердце заколотилось, словно пойманная в клетку птица.

Ищейки близко. Слишком близко.

Бейнара замерла, прижавшись спиной к шершавому боку огромного валуна. Попыталась осмотреться, но пурга, словно разъяренная фурия, застилала горизонт, не давая разглядеть ничего, кроме бешеного танца снежных вихрей.

Лай становился все отчетливее.

Холодный пот проступил на лбу женщины, несмотря на ледяной ветер, терзавший жалкие остатки ее одеяния. Дрожь сотрясала все тело, но унять ее не было никакой возможности. И, не видя другого выхода, Бейнара сорвалась с места, бросившись в слепую гонку со смертью.

Она знала: если ее поймают, милосердия ждать не стоит.

11-ый висел на цепях, вмурованных в каменную стену. Кровь, что сочилась из его ран, окрашивала все вокруг в красный цвет. С каждым новым порезом, с каждым новым ударом голова становилась непомерно тяжелой, а сознание ускользало в спасительную тьму.

Он потерял счет времени. Все слилось в нескончаемую пытку, где боль стала единственной реальностью. Лица мучителей, злобные ухмылки, садистское торжество в их глазах, всплывало в мутном сознании, словно кошмарные видения, и тут же исчезали, оставляя лишь всепоглощающую агонию.

Его тело представляло собой кровоточащее месиво, утыканное метательными кинжалами. Мышцы судорожно подергивались, пальцы бессильно сжимались, ногти впивались в ладони. Лицо его покрывала липкая маска из крови и пота. Обезвоженные губы растрескались, глаз заплыл под багровым кровоподтеком, но второй – ясный, пылающий ненавистью – упорно буравил взглядом старца, притаившегося в темном углу темницы.

В этот раз палач принес раскаленные клещи, чье жуткое клацанье обещало невыносимую муку.

Первое прикосновение пылающего железа к уже изрезанной груди 11-го вызвало такой взрыв боли, что ему показалось, будто зубы обратятся в крошку, раздавленные нечеловеческим напряжением. Огненный вихрь пронзил каждую клеточку тела, заставляя его корчиться от жутких ощущений. Удушливый смрад горелой плоти, словно злобный дух, вырвался из ран, наполнив камеру тошнотворным коктейлем, но 11-ый не закричал, он терпеливо сносил все пытки, что приготовил ему палач.

Тем временем 2-ой левазра извлек из чемодана кнут, увенчанный длинным шипом, давным-давно сорванным с тела убитого чудовища. Хлесткий удар рассек воздух, и кожа зашипела, покрылась багряной полосой, а затем расползлась, обнажив порезанные мышцы.

Тело, словно подсеченная змея, жаждало увернуться от нещадного бича, но 11-ый, сцепив зубы до хруста, стойко принимал каждый удар, словно искупая неведомый грех. Кровь, густая и липкая, застилала взор, сочилась из ушей, багровым полотном покрывала грудь, плечи, бедра, колени и даже ступни. Смешиваясь с потом, она струилась алыми ручейками по телу, однако 11-ый, словно каменный, хранил молчание. Ни единого крика, ни единой мольбы не сорвалось с его губ. В глазах плескалась лишь ненависть да тлеющая искра непокорности.

Внезапно удары прекратились.

Наступила тишина, оглушительная и пугающая, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и стуком капель, падающих откуда-то сверху.

11-ый с трудом приподнял голову, огляделся.

Луакарт поднялся со своего стула.

А палач снял капюшон и едва заметно склонился перед «мучеником»:

«Признаю твою стойкость», – сделал несколько шагов в сторону, уступая место мучителя Преподобному.

Тот хмыкнул и подошел к чемодану с орудиями пыток.

– Ты продержался дольше, чем я ожидал. – Его голос прозвучал ласково, почти восхищенно. – Но все имеют предел. – Тонкие пальцы с безупречно чистыми ногтями принялись перебирать инструменты, чьи лезвия и рукояти тускло мерцали в багровом мареве запекшейся крови.

Луакарт любовался ими, наслаждался их окровавленным видом, а затем взял щипцы для дробления костей; медленно сжал и разжал их.  Металл заскрипел, и этот звук впился в мозг 11-го острее, чем сами муки.   

– Ты знаешь, что будет дальше?

– Боль. – Только и ответил он, как щипцы сомкнулись на его среднем пальце на ноге.   

Хруст.   

Фаланга сломалась не сразу – сначала она затрещала, а затем раскололась будто лёд под ногами. 

Еще хруст…

Еще хруст…

Еще! Еще! Еще!  

11-ый не кричал. 

Он тихо скулил, как животное. Слезы, что лились сами, смешивались с кровью на щеках и капали на грязный пол.   

Преподобный чуть наклонил голову, пытаясь уловить рассеянный взгляд своего «преданного» левазры.   

– Ты все еще веришь, что оно того стоило?   

11-ый, собрав остатки иссякающих сил, едва приподнял голову.

Взгляд его, затуманенный агонией, скользнул по старику, и тут же веки сомкнулись, наконец, увлекая его в бездонную пропасть небытия.

«Он готов», – словно сквозь пелену сна донеслись до него слова Медеи, прерываемые торопливыми шагами.

«Начинай», – с ноткой разочарования в голосе приказал Луакарт, и палач вместе с Медеей сняли бесчувственное тело 11-го с цепей.

Не испытывая ни малейшего отвращения, алхимик опустилась коленями на грязный окровавленный пол перед ним и провела рукой по изрезанной широкой груди.

Склонившись, словно ювелир над бесценным самоцветом, прошептала заклинание, намечая места проколов на теле левазры, а затем приступила к своей кропотливой, ужасающей работе.

Распахнула шкатулку, явив в ее глубине черный дым длинных игл, и с трепетной осторожностью начала извлекать их, вонзая изящными пальцами в истерзанную плоть левазры, точно в заранее намеченные точки. Иглы, тонкие, как волосок, пронзали плечи, запястья, колени, щиколотки, впиваясь, словно жалящие осы, а последняя, будто смертоносный поцелуй, вонзилась в лоб левазры, знаменуя завершение мучительного ритуала.

Медея выпрямилась, отступая на шаг, и взгляд изумрудных глаз, исполненный мрачного удовлетворения, скользнул по результатам своей работы.

Затем она тихо, протяжно выдохнула и зашептала слова на языке, неведомом смертным, но тут, словно удар грома, ладонь Луакарта обрушилась на её затылок. Медея вскрикнула и согнулась под этой атакой, как тростинка на ветру, инстинктивно прикрывая голову.

– Задумала присвоить его себе?! – проревел он, занося руку для нового удара, но, увидев, как она съежилась, остановился. – Дрянная девка!

Преподобный поправил рясу и сам начал читать заклинание. Слова сплетались в странную мелодию, от которой появился озноб даже у левазр. В воздухе запахло ладаном и чем-то еще, неуловимо терпким и сладким. Заклинание становилось громче, увереннее, вместе с чем тень Преподобного увеличивалась в размерах, растягиваясь далеко за пределы темницы. Внезапно тончайшие нити, незримо тянувшиеся от каждой иглы в теле 11-го, проявили себя под его ладонью и заплясали, тщетно пытаясь впиться в нее.

– Осталось вплавить их в его плоть, и он станет самым преданным вашим служителем, – хладнокровно произнесла Медея, покорно склонив голову.

– Это мы оставим на завтра, – грозно бросил Луакарт, смотря, как окровавленное тело самого полезного его левазры лежит на грязном полу темницы. – Пусть все видят, что я делаю с предателями!

Бейнара бежала, спотыкаясь о коварные ухабы, проваливаясь в предательские объятия сугробов. Она задыхалась. Ветер хлестал по лицу своими яростными порывами, высасывал последние капли сил. Отчаянно взмахивая руками, словно подстреленная птица крыльями, Бейнара пыталась пробиться сквозь эту обезумевшую стихию. Но снежная буря поглощала все звуки, искажала реальность, превращая мир в хаотичный слепящий вихрь из снега и отчаяния.

Бейнара чувствовала, как постепенно замерзают пальцы рук, немеют ноги, а сознание окутывает сладкая пелена забытья. Она знала, что если остановится, то это будет конец, а потому продолжала пробираться сквозь снежную завесу, словно слепой котенок, полагаясь лишь на инстинкт и голос мужа, шепчущий в голове: «Не сдавайся. Все получится!».

И тут сквозь бешеный вой ветра и пляску снежинок она вновь увидела Кастоса.

Он был совсем близко!

Он махал руками и что-то отчаянно кричал ей, но жестокая снежная вьюга глушила слова. Бейнара со всех ног кинулась к нему, как поняла, что потеряла опору под ногами, и снежный вихрь понес ее вниз, прямиком в пучину ледяного заточения.

Удар колокола, будто гром, раскатившийся над городом, возвестил о наступлении рассвета. Тяжелый гулкий звон сорвался с центральной башни и вырвал жителей Анимдама из объятий сна. Нарастая в безумном темпе, он становился невыносимо давящим, но следом, неожиданно оборвавшись, стихал. Затем снова… И так одиннадцать раз.

Толпа, влекомая редкостью столь жуткого обряда, начинала неторопливо стекаться на площадь. Тут и там слышались шепотки, прерываемые нервным кашлем. Напряженные лица жителей хранили выражение странного ожидания, в котором страх переплетался с суеверным благоговением.

На крышах домов тут и там, словно окаменевшие статуи, появлялись фигуры в черных одеяниях. Они безмолвно внимали мрачному действу и пристально следили за происходящим на площади, по периметру которой горели огромные костры. Багровые языки пламени выплевывали едкий дым, что серым саваном полз к рассветному небу. А меж пылающих огней, в самом сердце площади, виднелась огромная магическая печать: кукла на нитях, застывшая в жутковатой пляске марионетки. Прямо над ней возвышался постамент для рели, сколоченной из двух грубых неотёсанных столбов, соединенных перекладиной, на которой был подвешен бессознательный 11-ый.

Один из служителей храма, облаченный в церемониальные одежды, выступил вперед остальных, стоящих у подножия лестницы, и обратился к пришедшим жителям Анимдама.

Его голос, усиленный магией, разнесся над площадью, словно погребальный звон: «За деяния, оскверняющие имя Многоликой Богини, за предательство, что запятнало род Луакарта Шестого – потомка Прародителя, за ересь, расползающуюся по городским улицам, за растоптанную клятву верности …» Список злодеяний был бесконечен, словно летопись падения, и каждое слово отзывалось гулким эхом от стен зданий.

Между тем открылся портал, и на площади появился Восьмой Омалённый Хаин.

В мгновение ока он переместился прямо к помосту, полностью проигнорировав недовольный взгляд служителя храма. Внимание толпы переключилось на него, и новая волна шепотков пробежалась по округе.

Наставник же застыл в ужасе, закрыв нос ладонью. Удушающий смрад смешавшихся неприятных запахов, исходивший от 11-го, отравлял даже утреннюю свежесть.

Ледяные струйки пота прочертили путь на его спине.

Инстинктивно отступив, он почувствовал, как грудь сдавило тисками первобытного страха.

Толстая цепь, безжалостно впивающаяся в запястья, стягивала руки левазры, вывернутые до хруста костей за спиной. К ногам, скованным тесной петлей, был привязан огромный круглый валун, болезненно тянувший его тело к земле. Куски метательных ножей, словно осколки дьявольского зеркала, зловеще поблескивали в его плоти, превращая любое колебание тела в новую рану. Кровь лениво сползала по отполированным лезвиям и капала на помост.

Хаин судорожно вцепился в мантию на груди, сминая ее в кулаке.

«Разве не прилюдным должно было быть наказание 11-го? Почему тогда он уже похож на бесформенный кусок плоти? И почему раны не заживают?! – Хаин сжал мантию так, что ткань начала рваться. Ярость клокотала в нем, как лава в жерле вулкана. Он чувствовал, что еще немного и его собственное тело не выдержит напряжения, разорвется на части, как та самая мантия в руке.

«Где Кастос?!» – взревел он в мыслях, и послушные марионетки, носящиеся по миру, тут же захлестнули его разум калейдоскопом образов, звуков, запахов. Но нигде, ни в одном из уголков подвластных ему территорий не было ни главы стражи, ни его жены.

«Сколько можно искать его?!»

И хотя рассудок подсказывал, что поимка Кастоса и его супруги уже ничего не изменит, нарастающая паника, словно когтистая лапа чудовища, давила на ребра наставника, отнимая воздух.

– Мерзкий Луакарт, – сквозь зубы процедил Хаин. – Ты всадил в мальчишку отравленные клинки?!  И что за леденящий ужас копошится в его теле? От него исходит странная, но будто бы знакомая энергия.

«Нужно что-то предпринять! Что? Остановить время? Открыть портал? Но неизвестно, как поведет себя печать! Как же поступить?! Нельзя навредить мальцу еще больше!»

И вдруг, словно преодолевая мощную гравитацию, 11-ый медленно поднял голову и увидел наставника.

– Сынок, – прошептал Хаин, то ли с облегчением, то ли с ужасом, встретившись взглядом с серыми, как зимнее небо, глазами.

А на лице, больше похожим на кровавое месиво, вдруг расползлась кривая улыбка:

– Мой друг, – едва слышный осипший шепот донесся до ушей Омалённого, и он изумленно распахнул глаза. – Сдержи слово.

– Не проси, – замотал головой Хаин. – Не проси меня о таком!

– Я заслужил это. – И голова левазры вновь безвольно повисла.

Хаин забыл, как дышать.

«Так вот почему ты признался? Почему даже не попытался защититься? Ты решил искупить грехи своей кровью?! Тот мальчишка, что вошел в Скуал… все еще сидит в тебе и мучает тебя виной?!»

Взор небесных очей скользнул по копошащейся массе созданий. Но в толпе, заполнившей площадь, ему не удалось отыскать и искры сочувствия. Лишь злорадное предвкушение, жажда крови и животный страх клубились во взглядах жителей Анимдама. Они жадно ждали, когда агония левазры достигнет своего пика, а может ждали когда жизнь покинет его изувеченное тело и, наконец, избавит их от ужаса, что он внушал.

«Это вот из-за них ты переживал?!»

«Ты не виноват в смерти лехакрифов! Не ты писал их имена!»

«Ты не виноват в смерти брата! Не ты вел его в Скуал!»

«Так почему ты винишь себя?!»

Небесно-голубые глаза засияли; земля под площадью задрожала; по стенам храма и древним колоннам побежала зловещая дрожь.

«Эти твари не заслуживают твоих страданий! Среди них самих нет ни одного безгрешного!»

 Хаин вскинул руку, намереваясь обрушить на головы этих ничтожных червей свой гнев, как вдруг синяя вспышка ослепила всех вокруг, и тело 11-го объял пляшущий сапфировый огонь, обратив его в живой факел.

Наставник замер, пораженный ужасом.

– Ты главное не приходи в себя, – взмолился он, но левазра медленно поднял голову, всмотрелся в него, и Хаин прочитал по губам: «Все хорошо. Уже не больно».

Пламя не жгло его кожу – оно проникало внутрь, терзало кости, перекраивало саму суть его естества. 11-ый чувствовал, как рушится его личность, как его «я» рассыпается на мириады осколков. В голове, словно калейдоскоп мелькали обрывки воспоминаний: лица родных, отголоски прошлого, звонкий смех брата, добрая улыбка наставника и… пронзительные алые глаза. Но все это блекло, меркло под натиском нестерпимой боли, что расползалась ядовитыми щупальцами по каждой клетке его тела.

Однако изо всех сил он старался сосредоточиться на наставнике: на его взгляде, полном ужаса и тепла.

«Скоро он позабудет его. Скоро он позабудет себя».

– Не подведи…

Жители Анимдама, застывшие на площади, были словно парализованы, не в силах вымолвить ни слова. Страх железной хваткой сковал их рассудок, лишая воли. Никто не понимал природы этой чудовищной магии, никто не знал, чем закончится этот кошмар.

А 11-ый был на пределе.

Багровые тени корчились перед глазами. Сознание гасло, унося последние обрывки разума в бездонную пучину забвения. Боль казалась бесконечной. И когда измученное тело уже было готово сдаться на волю зачарованным иглам, фамильяр внутри оглушительно взревел, вырывая хозяина из пут заклинания.

То ли Хомисида отчаянно цеплялся за привычное существование, то ли с садистским наслаждением продлевал его агонию, но левазра ощутил, как пламя снова начало свой адовый круг.

11-ый судорожно ловил ртом воздух, пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. Он чувствовал, как его сознание, словно песок, просыпается сквозь пальцы. Тело требовало принятия зачарованных игл, но фамильяр разъярённо бился в тени хозяина. Хомисида рвался как ненормальный, разрывал его изнутри, вопил, причиняя неописуемые страдания.

Всепоглощающая боль доводила до исступления. Синий огонь жег душу, тьма Скуала пожирала тело, рассудок подводил 11-го. Серые глаза стремительно начала поглощать чернота, вены на теле вздулись, наполняясь черными потоками магии, и он не смог сдержать его.

Крик, вырвавшийся из груди – истошный и раздирающий, был полон такой невыносимой боли, что собравшиеся вокруг создания закрыли уши руками. Они не могли вынести этого вопля. Левазру словно рвало изнутри. Его безумный рёв вонзался в барабанные перепонки, вызывая болезненный резонанс. Это был не человеческий крик, а предсмертный стон существа, терзаемого кошмарными, невообразимыми муками.

И вдруг этот истошный вопль перерос в утробный оглушительный рык, а из разорванной плоти 11-го, словно из пасти преисподней, хлынула густая непроглядная тьма.

Из этой бездны мрака возникло чудовищное создание.

Виверна!

Снежный поток, несущий Бейнару по склону, лишал ее возможности дышать. Ледяные комья забивались в рот, в нос, в уши; снег, будто живая субстанция, затягивал ее все глубже и глубже в свой холодный плен. Отчаянно барахтаясь, она пыталась высвободиться из его хватки. Руки и ноги бесполезно молотили снежную массу. Холод пронизывал до костей, сковывал движения, а в голове пульсировала лишь одна мысль: «Кастос… Я должна добраться до него».

Воспоминания о его теплых объятиях, о его любящем взгляде были единственным, что не давало ей сдаться. Кастос… его имя звучало как мантра, как заклинание, разгоняющее тьму. Она не могла позволить себе умереть здесь, в этой снежной могиле. Она должна увидеть его снова, почувствовать тепло его кожи, услышать его голос.

Собрав последние силы, Бейнара сделала рывок, пытаясь ухватиться хоть за что-то. И тут ее пальцы нащупали твердую поверхность – камень? Корень дерева? Неважно. Главное – опора.

На миг вспыхнула надежда на спасение, но тут же Бейнара поняла, что вновь понеслась вниз. Отчаяние захлестнуло её. Она судорожно сжала находку, но в руке был лишь кусок льдины.  

Снег топил ее в своих объятиях, в ушах свистел ветер. Она не видела, куда катится, но нутром чувствовала – пропасть близка. В животе все похолодело, а в голове мелькнула мысль о неизбежном.

Бейнара закричала. Это был не крик ужаса, а скорее отчаянный вызов судьбе. Последняя попытка заявить о себе в этом безжалостном мире, но голос лехакрифа потонул в реве стихии.

Как вдруг ее руку схватили за запястье. На мгновение она перестала катиться вниз, но уже в следующий миг несущийся со склона снег вновь потащил ее за собой.

Однако руку ее не отпустили.

«Я зд…сь! – услышала она едва различимые отзвуки. – Я з…сь!» – донеслось до нее сквозь дикие завывания бури.

«Небеса…» – и Бейнара перестала бороться. – «Кастос» – теперь, держа мужа за руку, она смиренно приняла свою судьбу.

Ветер выл, словно зверь, терзая скалы, обрушивая на них всю свою ярость. Снег слепил глаза, превращая мир в белую безжалостную пелену, а Кастос крепко сжимал руку Бейнары.

Он не смог удержать жену под неумолимым напором снежной стихии, но, не раздумывая, разделил с ней путь к неминуемой гибели. В его сердце не было страха. Лишь безграничная любовь к этой женщине, которая была его светом, его жизнью.

«Люблю тебя, моя родная…» – беззвучно шепнул он, вкладывая в эти слова всю свою любовь, всю боль прощания, и судорожно сжал ее руку, боясь выпустить. - «Прости меня…»

И в тот же миг разбушевавшаяся стихия обрушилась на них яростным снежным валом, погребая под собой, словно безжалостное цунами.

Виверна кружила над площадью, рассекая клубящуюся завесу дыма ударами перепончатых крыльев. За каждым их взмахом тянулся шлейф фиолетового сияния. Ее массивная туша, покрытая шипами, мерцающими, как россыпь алмазов, с неожиданной резвостью уклонялась от стрел, которые пускали в нее храмовники из бойниц башен, окружающих храм. Угольно-черные глаза чудовища, словно два бездонных колодца, рыскали по площади в поисках жертвы; челюсти приоткрывались, предвкушая кровавый пир, а длинные изогнутые когти, словно лезвия серпов, сверкали гранями в лучах золотого солнца, вселяя ужас в сердца тех, кто осмеливался поднять взгляд в небо.

Виверна – порождение хаоса, о котором было известно лишь из легенд и древних манускриптов. Она являлась, когда законы мироздания нарушались. Являлась и карала всех виновных. А сейчас она обрушила свой гнев на Анимдам.

Неужели это из-за левазры, что горит на реле в синем пламени? Или дело в том, что беглый лехакриф до сих пор не найдена?

И тут монстр разразился оглушительным ревом. Земля содрогнулась под ногами, словно потревоженный исполин, деревья склонились под волной первозданной энергии. Истошный вопль ужаса пронесся над площадью, и жители Анимдама, словно стая напуганных крыс, бросились врассыпную. Они покидали площадь с дикими воплями, убегая так быстро, что по дороге теряли обувь.

Подоспевшее подкрепление храмовников попытались сдержать натиск паники. Они выкрикивали приказы, призывая к порядку и строю, но их голоса тонули в криках жителей и зловещем рёве виверны. Щиты поднялись, образуя хрупкую стену, что служила прикрытием убегающим жителям Анимдама.

Новый рык виверны обрушился на площадь, словно воздушная лавина, сминая и опрокидывая все на своем пути. Жители и храмовники, охваченные паникой, отчаянно цеплялись за ускользающую из-под ног опору, ища спасения друг в друге, в летящих обломках зданий и жалких остатках былого порядка.

Хаина тоже отбросило назад яростным порывом, но защитный купол, едва сдерживая натиск, удержал его на ногах. Однако последовавший за этим новый рев чудовища разбил купол, словно хрустальный бокал, и Хаин рухнул на одно колено, придавленный невидимой тяжестью к земле. Когда же гравитационная волна воплей виверны схлынула, он, спешно поднимаясь, вскинул голову и оцепенел.

Из тела 11-го вились черные нити: из его плеч, из его коленей, из головы. Они колыхались, словно зловещие знамена на ветру, вытягиваясь и удлиняясь с каждой секундой.

Будто разряд молнии, перед глазами Хаина вспыхнула картина из прошлого, пронзая память болезненной судорогой:

«Ее фиалковые бездонные глаза, полные неземной красоты… и крик, полный ужаса, застывший маской на лице.»

– Нет… – прошептал Хаин, поднимаясь. – Нет! – и в одно мгновение оказался у подножия помоста. – Равновесие, явись! – прорычал наставник, и рядом возникло его астральное отражение. Идентичный, осязаемый двойник беловолосого Хаина, но с двуручным мечом в руках. – Разбей эту проклятую печать!

Двойник обрушил клинок на печать, но, едва коснувшись её, астральная копия рассыпалась в прах, оставив Хаина в оцепенении ужаса.

«А чего он ждал…»

«Нити тьмы повсюду… Она кричит… Его змеиная улыбка … Она кричит… Нити стягиваются… Он хохочет …Она кричит! Он безумен… Ее тело разрывают муки…Кровь… Море крови… Она кричит!»

Хаин взвыл, сорванный с якоря реальности внезапно налетевшим наваждением. Он отчаянно взмахнул рукой, пытаясь остановить неотвратимое, но магия бессильно скользнула по очертаниям печати. Новый взмах – и время замерло, но адское пламя неумолимо продолжало пожирать душу левазры… и виверна продолжала свой мрачный полет.

– Нет! – вопль ужаса вырвался из груди Омалённого. – Нет… Только не ты… Только не ты… Тебя не могу… Ещё и тебя… Не могу!

Хаин заметался в отчаянии, словно раненый зверь, ища хоть какую-то соломинку, хоть призрачный шанс спасти 11-го. И тут его взгляд зацепился за обломок камня, отколовшийся от стены башни. С дикой, почти безумной надеждой Хаин схватил его, рухнул на колени и принялся исступленно царапать заостренной гранью очертания печати. Камень крошился под его неистовыми движениями, словно Хаин пытался разорвать саму ткань мироздания. Бушующий вокруг хаос был ему безразличен – в этот миг существовал лишь 11-ый и те мрачные нити, воспоминание о которых жалили сознание Омалённого, словно взбешенный рой пчел.

Новый рев виверны пронесся над площадью. Ее чешуя мерцала на солнце, а перепончатые крылья рассекали воздух.

Левазры нападали, но она играючи уворачивалась от ударов. Клыки фамильяров клацали впустую, когти рассекали лишь ветер. Виверна, казалось, наслаждалась игрой, дразня своих противников. Один из левазр, самый крупный и свирепый, попытался запрыгнуть на спину виверны с крыши башни, но та резко взмыла вверх, сбросив его вниз. Левазра с оглушительным грохотом рухнул на землю, подняв облако пыли. Однако остальные стражи продолжали атаковать.

Виверна, вдоволь наигравшись, издала громогласный клекот, сложила крылья и стремительно спикировала вниз, целясь в левазру, появившегося на крыше. В последний момент тот попытался увернуться, но было поздно. Когти виверны вонзились в его бок, а острые зубы сомкнулись на шее. Раздался предсмертный хрип, и куски, оставшиеся от тела левазры, безжизненно рухнули на землю.

Вновь раздался оглушающий рык виверны, и дрожь пронзила землю до самых глубин. Площадь содрогнулась, а рядом с одним из костров разверзлась зияющая пасть раскола, из которого медленно вышел гигантский монстр, слепленный из ила, гниющей тины и переплетенных корней. Он источал запах разложения, а с его чешуйчатой кожи низвергались потоки грязной воды.

Монстр тяжело, с утробным хлюпаньем двигался по площади, оставляя за собой извивающиеся следы из склизких водорослей и тошнотворной жижи.

Левазры, мгновенно оценив смертельную угрозу, разделились на два отряда и бросились навстречу надвигающимся чудовищам. Но стоило первой тройке приблизиться к смрадному колоссу, как они с ужасом поняли – его огромные глазницы пустые. Осознание силы монстра пришло слишком поздно. Левазры вместе со своими фамильярами рассыпались кровавыми брызгами, мгновенно растекаясь лужами по обломкам площади, и тут же втянулись в мерзкую плоть монстра, став очередным пульсирующим комком глинистого нароста на его отвратительном теле.

В бездонных глазницах этого чудовища они узрели не просто страх, леденящий кровь, но и зыбкое отражение своей души, изъеденной грехами и пороками. И тогда болото, словно алчный зверь, поглотило их без остатка, обратив в часть своей гниющей плоти, в звено бесконечной цепи смерти и разложения.

Виверна загорланила, будто одобряя только что совершенные чудовищем убийства, а оставшиеся левазры замерли на полпути к монстру, переглянулись между собой и обернулись к 11-ому, чье тело безвольно покачивалось на рели в языках сапфирового пламени.

Один из них пристально всмотрелся в Омаленного, что пытался разорвать круг начерченной печати, царапая ее камнем, затем посмотрел на монстра, идущего в направлении рели, на левазр, вновь кинувшихся в бой, и растворился в тени.

– Отойдите! – в мгновение ока он оказался рядом с постаментом и со всей силы воткнул меч в линию границы печати.

Невероятной силы энергия ринулась из нее через меч, обдав все вокруг ослепительным сиянием и скинув капюшон с левазры.

Хаин увидел этого стража. Совсем юный.

Он помнил его. Он встречал его из Скуала.

Это 26-ой.

Валун, что тянул тело 11-го к земле, рассыпался под давлением вырвавшийся наружу энергии; меч левазры рассыпался в прах, обратившись роем черных мотыльков, а печать, доселе нерушимая, дала трещину, и синее пламя угасло.

– Наконец-то! – прорычал Хаин, кидаясь к 11-му и хватая его за окровавленные ноги. – Режь!

26-ой протянул руку к одному из мотыльков, круживших вокруг него, и перехватил в полете. В его ладони вспыхнул стальной блеск сюрикена. Одним молниеносным броском он рассек цепи, даруя свободу тому, что осталось от 11-го.

Виверна, кружившая в небесах вдруг замерла.

26-ой, заметив это, приготовился сражаться, вновь собрав из калейдоскопа мотыльков меч, но виверна пролетела мимо, направляясь к храму, как вдруг вновь застыла в воздухе.

 – Ох, Прародитель… – прошептал в ужасе Хаин, стоя на коленях перед телом 11-го, – эти цепи впаялись в его кости… Да и его кости…

Неожиданно виверна взревела, словно раненый зверь, но наставник покрасневшими от слез глазами просто уставился на нее. Он не собирался бежать или защищаться, он знал, что это бесполезно. Он хотел остаться здесь. Ведь 11-го, кажется, здесь больше не было…

Но чудовище не напало.

Виверна безумно завертела головой, заметалась из стороны в сторону, будто сражаясь с невидимым врагом. Ее шипастую тушу то окутывало белое ослепительное сияние, то вновь обволакивал густой зловещий фиолетовый свет. Глаза ее менялись от угольной черноты до мертвенной белизны, словно в них отражались бездны ада и небес. Из ее горла вырвался хриплый стон, переходящий в звериный рык. Она задыхалась, словно ей не хватало воздуха, будто невидимая рука душила ее. Массивное тело изгибалось, кости хрустели под напором непонятной силы.

Внезапно виверна замерла в неестественной позе. Лишь слабое мерцание фиолетового света выдавало все еще продолжающуюся борьбу.

Но вот в зрачках вспыхнул ослепительный белый огонь, и вокруг разлилось призрачное неземное сияние, словно отблеск далекой звезды.

Медленно, очень медленно виверна начала выпрямляться. Движения ее стали плавными, грациозными. Взгляд стал осмысленным, спокойным. В нем больше не было безумия, лишь бесконечный свет.

И это создание нависло над 11-ым, что лежал на разрушенной площади.

Хаин застыл, видя, как огромная тень над ними расползается.

26-ой ошарашенно замер, не зная, что предпринять.

А виверна, вся окутанная танцующим белым мерцанием, склонила свою огромную морду к 11-ому и жалобно промычала что-то, будто извиняясь, а затем бережно взяла его между изогнутых когтей и понесла куда-то в небеса, скрывшись среди облаков.

Хаин, продолжая смотреть огромными от ужаса глазами на окровавленные камни, где мгновение назад лежало тело 11-го, едва заметно махнул трясущейся рукой и рядом с ним появилась астральная копия:

            – Лети за ним. Я должен знать, где он. – Дрожащим голосом приказал Омалённый, не отрывая взгляда от крови на камнях.

И двойник понесся в небеса. Впрочем, как и черный мотылёк, увязавшийся следом.