Одиночка

Как волк одиночка по жизни иду

Не знал я покоя, не знал я судьбу

В глазах моих небо, в душе вечный снег

На сердце обида, на сердце зарек

Тяжелую ношу, судьбы я несу

Под гнетом ошибок по краю иду

Мне встречный не брат, мне попутчик туман

И ветер мне шепчет про горький обман

Волчья дорога, волчьи следы

От этой жизни душа воет на взрыв

Волк одиночка, волк навсегда

Взвоешь ты ночью, да дрожит душа

группа «Душевные Ноты»

Дорогие мои! 
Рада приветствовать вас в моей новой истории
которая пишется в рамках литмоба
На что пойдет зверь ради своей истиной? 

Кристина 

Это не просто свет — это живая, горячая плоть прожекторов, которая обнимает тебя, требуя взамен каждую каплю пота, каждый нерв, и удар сердца. Сегодня «Жизель». Моя партия. Я стою за кулисами, чувствуя, как вибрирует деревянный пол от топота кордебалета, и вдыхаю эту пьянящую смесь: пыль, клей париков, старый кулисный холст и холодный запах грима. Сердце колотится где-то в горле, но это не страх. Это жажда. Сейчас я выйду и умру на сцене, чтобы зритель в партере забыл, как дышать.

— Кристина, твой выход. — Помреж хлопает меня по плечу, вырывая из транса.

Киваю, хотя внутри все сжимается в тугую пружину. Поправляю пачку, касаюсь пальцами венка на голове — он должен сидеть идеально. Еще один вдох и шаг.

Луч света находит меня, и мир перестает существовать. Есть только музыка, текучая, как вода, и боль Жизели, которая становится моей болью. Я не танцую — я живу здесь, на досках, предаю, схожу с ума и прощаю. Прыжки, вращения, трепет пальцев в воздухе. Я чувствую взгляды зала физически — они давят на спину, на затылок, но я не позволяю им сломать рисунок.

В финале, когда я, призрачная и невесомая, исчезаю в цветах, наступает тишина. Самая страшная и прекрасная секунда. А потом — взрыв. Овации. Шум, похожий на шторм.

Занавес идет вниз, поднимается снова. Поклон. Еще один. Я улыбаюсь, дышу прерывисто, все еще находясь в трансе, но глаза уже ищут его. Седьмой ряд, партер, чуть левее центра. Мое личное место в зале.

Он стоит. Среди моря хлопающих людей он возвышается, как скала.

Даже отсюда, сквозь слепящий свет рампы, я вижу этот взгляд. Говорят, у него глаза хищника. Пусть. Для меня в них весь мир. Темный, обжигающий, собственнический. Он не хлопает — он смотрит на меня так, будто я сейчас сделала что-то невероятное, будто я единственная женщина на земле. В этом взгляде — обещание. Обещание всего.

За кулисами суета, как в растревоженном улье. Кто-то поздравляет, кто-то подает цветы, пахнет потом и счастьем. Я механически киваю, позволяю снять с себя венок, расшнуровать пуанты. Ноги гудят, но это приятная боль.

— Крис! Ты была богиней! — Ленка, моя подруга из кордебалета, чмокает меня в щеку, пахнущую гримом. — Нет, ты слышишь, как орут? А этот твой... Стоит как изваяние. Почему он никогда не идет за кулисы?

— Он не любит толпу, — улыбаюсь я, и это чистая правда. Гордей не выносит хаоса.

— Гордей, — мечтательно закатывает глаза Ленка. — Имя как у царя. И смотрит соответственно. У меня бы от такого взгляда коленки подкосились прямо на сцене.

Я смеюсь, чувствуя, как отступает сценическая усталость, уступая место горячей волне предвкушения. Он ждет. Я быстро смываю грим, набрасываю пальто поверх джинсов и свитера — кайф контраста после пачки и корсета.

Выхожу через служебный вход. Холодный ноябрьский воздух обжигает разгоряченную кожу. Он стоит у своего черного автомобиля, такого огромного и бесшумного, что кажется, будто он материализовался из темноты.

Как только я появляюсь, он отталкивается от машины и идет ко мне. Широкие плечи, дорогое пальто, уверенная походка человека, привыкшего, что земля под ним не колеблется. Подходит вплотную, и я тону в аромате его парфюма — древесного, терпкого, с нотками мороза.

— Ну здравствуй, Жизель! — его голос низкий, чуть хрипловатый. Он берет мое лицо в ладони. Ладони у него горячие, несмотря на холод. Смотрит долго, изучая, будто видит впервые. — Ты заставила меня ревновать к сцене.

— К ней нельзя ревновать, — шепчу я, кладя свои ладони поверх его. — Я там отдаю себя всем, а здесь…

— Здесь ты только моя, — заканчивает он за меня и целует. Целует жадно, требовательно, как человек, который берет свое. Прохожих нет, только снежинки начинают падать, крупные, пушистые, тают на наших лицах.

В машине тепло и тихо. Гордей ведет сам, уверенно перебирая пальцами руль. Я сижу, поджав ноги, и не свожу с него глаз. Резкий профиль, волевой подбородок. Он сосредоточен на дороге, но его правая рука находит мою, переплетает пальцы.

— Я принял решение, — говорит он спокойно, не глядя на меня.

— Мне бояться? — улыбаюсь я.

— Ты должна к этому привыкнуть. Мы перенесем свадьбу.

Мое сердце пропускает удар. Я резко сажусь ровнее.

— Что? Почему? Что-то случилось?

Он поворачивает голову на секунду, и в салоне вспышка фар встречной машины выхватывает усмешку в уголках его губ.

— Случилось. Я не хочу ждать два месяца. Я арендовал ту самую площадку, о которой ты говорила, на берегу озера. Она свободна через три с половиной недели. Двадцать третьего декабря. Ты станешь моей женой через месяц, Кристина.

Я выдыхаю, сама не замечая, что задержала дыхание. Глупая.

— Гордей… ты с ума сошел. Там все расписано на год вперед, как ты… — осекаюсь. Я знаю, как. Он может все.

— Мне сказали — освободили. Вопрос решен. — Он пожимает плечами, словно речь о брони столика в ресторане. — Ты не рада?

— Я… — Слова застревают в горле от переполняющего счастья. — Я просто представить не могу, что через месяц буду твоей женой. Официально.

— Ты уже моя. Официально — просто формальность, чтобы весь мир знал: у этого хищника есть пара, и он никого к ней не подпустит. — Он снова сжимает мои пальцы. — Я люблю тебя. Ты выносишь мне мозг своими пуантами, разбросанными по квартире, и вечным «я на репетицию», но я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя косо.

Его слова, сказанные вроде бы в шутку, обдают жаром. Я знаю, что это не совсем шутка. В его мире другие правила, другие мерки. Но меня это не пугает. Рядом с ним я чувствую себя в неприступной крепости.

Мы приезжаем в его квартиру на набережной. Огромные окна в пол, за которыми отражаются огни города. Он идет налить нам вина, а я, разутая, иду по мягкому ковру и замираю. На журнальном столике — коробочка. Красный бархат.

— Это еще что? — оборачиваюсь я.

Гордей ставит бокалы, подходит, берет коробочку и открывает сам. Внутри — кольцо. Тонкая платина и огромный, прозрачный, как слеза, камень.

— Это моей мамы. Она хотела, чтобы оно досталось той, кого я полюблю. — Он берет мою руку. — Носи, не снимая. Это не просто украшение. Это знак. Ты под защитой.

Он надевает кольцо. Оно холодное, но через секунду нагревается от моей кожи. Идеально.

— Гордей… — шепчу я, чувствуя, как глаза щиплет от слез.

— Только не плачь, — усмехается он, вытирая большим пальцем уголок моего глаза. — Грим потечет.

— Я его уже смыла, — всхлипываю я и сама тянусь к нему.

Ночь пролетает как один миг. В его руках я забываю про усталость, про балет, про все. Есть только он. Его кожа, его шепот, его сила. Он говорит, какая я красивая, как он хочет детей, как построит для нас дом. Я засыпаю под мерный стук его сердца, и мне кажется, что так будет всегда. Что это навсегда.

Дорогие мои! Рады приветствовать вас в нашей новой эмоциональной новинке!

Добавьте книгу в библиотеку и поддержите сердечками!