Одна из Двух

Я расскажу о мире, которого нет. Но, возможно, он будет жить — в сердце, в мыслях или в мечтах. 

В один хмурый зимний день, когда небо нависло низко-низко, а снег укутывал землю толстым белым одеялом, в маленькой затерянной деревушке случилось чудо. У заезжей женщины Анабель, что скрывалась от всех, родились близнецы — мальчик и девочка. Роды были долгими, мучительными, и обессиленная женщина не помнила даже появления на свет первого ребёнка. Этим воспользовалась повитуха Келла — женщина с тёмными, как спелая черника, волосами и пронзительными карими глазами, в которых плескалась целая история. Она приняла младенцев и, не сказав ни слова матери, девочку оставила себе. Зачем она так поступила — Келла и сама спустя годы не могла понять, но в ту морозную ночь сердце её сжалось от предчувствия: иначе девчонке не жить.

У детей была гетерохромия — разный цвет глаз. В нашем мире это редкая особенность, а в мире магии — древний знак, означающий, что в маленьких телах заключена невероятная, яркая сила.

Келла была ведьмой — не доброй и не злой, а такой, какой её сделала жизнь. Со своим прошлым. Где-то помогла, где-то прокляла, но в этой глуши старалась найти покой.

Анабель же была сбежавшей женой могущественного мага. Тот жаждал сильного наследника и, обнаружив у предыдущих детей отсутствие дара, безжалостно избавлялся от них. Эту беременность проверить он не успел. Анабель приснился её предок, древний и седой, как лунный камень. «Беги, — прошептал он. — Беги от мужа, иначе из детей своих он вырастит монстров». И подсказал, куда держать путь и где прятаться.

Так я начну повесть о девочке, которую назвали Гитой. Она с рождения была лишена материнской любви, но её жизнь с самого первого вздоха оберегала Келла.

Дар у девочки проснулся в пять лет, при комичной и нелепой ситуации. Ей ужасно нравилась соседская козочка Белка, маленькая, юркая, с умными глазками. Да только характер у Белки был скверный, и к Гите она не шла ни за что на свете. Что Гита ни делала: и плакала горькими слезами, и подкармливала отборным клевером, и умоляла ласковым голоском, и даже ругалась, как заправская торговка с базара. Вот и в этот знойный летний день она так разозлилась, что, пытаясь крикнуть услышанную от взрослых фразу «чтоб тебе провалиться!», выговорила её невнятно, сквозь слёзы. И случилось невероятное: коза вдруг начала бегать по кругу, а завидев мужчин, неслась к ним и начинала навязчиво облизывать, женщин же к себе не подпускала и на пушечный выстрел.

Соседские ребята, свидетели этой странности, тут же позвали Келлу. Та, вздохнув, подошла к животному, что-то тихо прошептала, погладила по холке, и коза успокоилась, словно и не было ничего. Так в один солнечный летний день то, что было сокровенным секретом Келлы, стало неожиданным сюрпризом для всей деревни.

Деревушка, затерявшаяся меж двух мощных городов — Яктовы и Оркова, была небольшим, но живущим своим особым укладом миром. Примерно сотня добротных, хоть и по-разному сложенных домов, выстроилась вдоль единственной широкой улицы, убегающей к густым лесам и дальше, к большим дорогам. Одни избы, с резными наличниками и крепкими воротами, говорили о достатке хозяев, другие — скромные, почерневшие от времени — прятались в глубине дворов, но все они были частью одного целого. Здесь знали цену и соседской ссоре, и соседскому же примирению, и в беде за спину друг друга стояли насмерть.

С Келлой старались поддерживать хорошие отношения все — ведьма своя, родная. Старосте она перед ярмаркой заговаривала кошель, чтобы выгоднее продать товар, жене его готовила омолаживающие мази, соседке ребёнка от лихорадки спасла. Каждый хоть раз обращался к ней за помощью, так что вся деревня перед ней была в неоплатном долгу. Поэтому вопросов про Гиту никто не задавал, хотя старшие кумушки давно сопоставили даты и строили догадки. Боялись даже между собой обсуждать эту странность.

Главным местом сбора, помимо колодца на площади, была таверна старосты. Двухэтажное приземистое здание с низко нависающей крышей всегда было полно народа. Наверху ютились две комнаты для постояльцев, где пыль под кроватями за многие месяцы слежалась плотным серым войлоком. Дочка старосты, румяная и беспечная Маруся, уборку не жаловала, проводя время у зеркала в мечтах о богатом и красивом женихе из города, который однажды свернёт с большой дороги и увезёт её в новую, нарядную жизнь.

Её мать, жена старосты Аграфена, была женщиной с характером. Сварливая, с острым языком, она могла за словом в карман не лезть, но справедливость в ней жила неподкупная. Уживались эти два качества в ней странным образом: она могла отчитать работника при всём честном народе за неудачную сделку, но если тот же мужик попадал в настоящую беду, именно Аграфена была первой, кто организовывал помощь, не считая ни времени, ни своих запасов.

Окрестности деревни были щедры: неподалёку синели гладь озера, где в камышах шептался водяной, а по ночам доносилось пение русалок. Рядом шумел негустой, но богатый лесочек — царство ягод, грибов и своенравного лешего, с которым местные давно научились договариваться, оставляя на пнях гостинцы.

Школы в деревне не было. Грамоте и счёту детей учили дома, по старинке, передавая знания из уст в уста. Тех, кого отправляли учиться в городскую школу, родители вскоре переезжали вслед за ними — не могли сердцем вынести разлуки. Так и жили своим небольшим, крепким миром.

Детство Гиты, хоть и было лишено материнской ласки, оказалось на удивление насыщенным. Соседские кумушки, кто от чистого сердца, а кто и из меркантильного расчёта заручиться расположением местной ведьмы, охотно помогали Келле с её обучением. Старуха Варвара, обычная травница с маленьким даром, научила девочку травам и их свойствам. Суровый дядя Лука, лесник, показал следы зверей и птичьи повадки. А вечно недовольная Аграфена, скрипя пером, выводила с ней закорючки букв и цифр.

Так и вышло, что дни Гиты были наполнены познанием и забавами. Она могла с утра бегать с деревенскими ребятишками, лазая по яблоням, а после полудня, сидя на завалинке, внимать бесконечным историям стариков. Но были в её воспитании и иные, особенные уроки.

Обычно они начинались поздно вечером, когда солнце уже уходило за лес, а в доме пахло сушёными травами и воском. Келла запирала дверь на щеколду, занавешивала окно плотной тканью, и в свете единственной свечи её лицо становилось строгим и отрешённым.

— Сегодня, сестричка, мы поговорим о том, откуда берётся сила, — голос её звучал тихо, но властно, и Гита, затаив дыхание, ловила каждое слово.

Эти уроки были одновременно и захватывающими, и жутковатыми. Келла учила её не только распознавать ядовитые грибы, но и читать узоры на крыльях ночных бабочек, предсказывающих погоду. Она показывала, как заговаривать ссадину, чтобы та не гноилась, и как шёпотком отвадить от дома непрошеного гостя. Иногда она доставала свой потрёпанный гримуар, и странные знаки на его страницах казались Гите живыми, готовыми соскочить с пергамента.

— Запомни, сестра, — говорила Келла, и её пальцы выводили в воздухе сложный знак, от которого по коже бежали мурашки, — любая ворожба — это диалог. Ты что-то просишь, а мир что-то отдаёт. Или требует. Цена бывает разной. Никогда не забывай спрашивать, какова цена.

В такие моменты детство Гиты окрашивалось в тёмные, мистические тона. Тени в углу комнаты казались глубже, скрип половиц — зловещим, а завывание ветра в трубе — голосом неведомого существа. Но сквозь этот страх пробивалось жгучее любопытство и понимание, что её мир гораздо сложнее, шире и опаснее, чем кажется другим деревенским детям. И она, Гита, является его частью.

С детства Гита знала, что нужно прятать свои разноцветные глаза, и каждое утро закапывала особые капли. В детстве от жгучей боли она готова была выть, но с годами привыкла. Сначала не понимала, зачем мучается, почему Келла бледнеет, увидев её без капель. А потом открылся дар, леший с водяным нашептали на ушко пару слов, Келла начала посвящать её в тайны ведьмовства, а тайну её рождения рассказала намного позже.

За окном трещал лютый мороз, а луна, круглая и холодная, заливала комнату призрачным серебристым светом. Две сестрички (именно так они себя и воспринимали) сидели у окошка, попивая из глиняных кружек тёплое молоко с душистым мёдом.

— Келла, скажи, а мать у нас одна? — тихо спросила Гита, запустив пальцы в свои огненно-рыжие волосы.

Келла задумчиво смотрела в ночное окно, где узоры на стёклах складывались в причудливые ледяные цветы.
— Нет, Гита. И отцы у нас разные, и родственников общих нет. Сестра ты мне по ремеслу, а не по крови.

Гита опустила голову, потом резко подняла её и уставилась прямо в глаза Келле, свои серые, как предгрозовое небо, глаза.
— Так расскажи, как я у тебя оказалась?

Келла знала, что нельзя не отвечать. Дар требовал своего, и правду скрывать было бесполезно.
— Я украла тебя, — выдохнула она, и слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. — Не специально... сама не поняла, как так вышло. Но знала, что с матерью ты не выживешь.

Слёзы, долго сдерживаемые, потекли по её щекам ручьём. Восемь лет она молчала, и теперь признание срывалось с её губ — громко, потом всё тише, переходя в бормотание и всхлипы. Старшая ведьма выкладывала всю боль своего поступка, все чувства, что испытывала все эти годы молчания. Как успела полюбить эту малышку и как боялась потерять её любовь, её доверие.

Возможно, это был первый случай, когда младшая смотрела на старшую с мудростью и пониманием, далёким от её лет. Она тихо кивала, гладила Келлу по волосам и успокаивала, как мать успокаивает ребёнка. Это был далеко не последний их трудный разговор.

Келла так и не вспомнила, как уснула. Утром она проснулась у себя в комнате, укутанная в мягкое одеяло. На кухне уже стояла чашка тёплого душистого чая, в печке румянились блины, а Гита хлопотала по дому, напевая под нос весёлую песенку, будто ночного разговора и не было. Лишь в глубине её глаз затаилось новое, взрослое понимание.

Гита была нескладной худой девчушкой лет до тринадцати, а после вдруг вытянулась, превратившись в красивую, статную, хоть и немного худощавую девушку с утончёнными, аристократическими чертами лица. Келла же была её полной противоположностью: круглолицая, фигуристая, «кровь с молоком», как говорят в деревнях. Келла — темноволосая и кареглазая, Гита — рыжая и сероглазая. Но годы, прожитые вместе, наложили отпечаток: в глазах у обеих поселилась одна и та же хитринка, один и тот же огонёк.

Любимой порой Гиты было лето. Они вставали затемно, и девушка выходила на скрипучее крыльцо, чтобы насладиться предрассветной тишиной, вдохнуть влажный, прохладный воздух, вслушаться, как где-то вдали, в туманной дымке, начинают перекликаться птицы. Роса на траве ещё не высохла, и она, медленно босая, проходила по ней, ощущая, как мироздание просыпается вместе с ней. Она собирала росу в маленькую хрустальную росинку и умывалась, как учила Келла. Рядом старшая ведьма проделывала те же утренние обряды.