Однажды в новогоднюю ночь

Дина Карат "Новогодний контракт с айтишником"

Глава 1. Встреча

За неделю до Нового года снег падал крупными, неторопливыми хлопьями, словно засыпая город толстым слоем тишины. Москва превратилась в черно-белую гравюру, где огни фар и окон были единственными пятнами живого цвета. Катя вышла из офиса, автоматически затянув шарф так плотно, что стало тяжело дышать. Не от холода. В кармане пальто завибрировал телефон – снова мама. Восьмой звонок за день. Если не ответить, будет только хуже. Она нажала на «принять», и холодный воздух ударил в горло вместе с голосом из трубки.

– Катюш, милая, мы договорились! Костя – сын нашего давнего друга, прекрасный молодой человек, финансист! Завтра в семь, ресторан «Изумруд», будь умницей...

«На кой мне сдался этот Костя!» – мысль была острая и ядовитая. Но маме так говорить нельзя. Эта женщина была подобна граниту, который можно было только обойти. Ну или разбиться об него.

– Мам, ну…

– Без «ну»!

Катя закатила глаза. Ей было двадцать шесть, она работала редактором и горела своим делом так, что по ночам снились верстки и корректуры. Но для родителей все еще была девочкой, которая живет не там, дышит не так и, главное, не с тем. А после Артема, который бросил их дочь, как ненужный хлам, со словами «нашел получше», мать словно сорвалась с цепи, методично подыскивая «достойную партию».

– Мама, я не пойду на это слепое свидание. Точка.

– Катерина! Если ты откажешься, мы приедем с папой сами и...

– Я занята! – голос сорвался, резкий и ломкий. Она шагнула с тротуара, не глядя, ослепленная яростью и бессилием.

Мир взорвался.

Резкий, рвущий уши скрежет тормозов. Черная громада внедорожника выросла перед ней, остановившись в сантиметре от коленей девушки. Адреналин ударил в виски, отключив все, кроме инстинкта. Тяжелая сумка с ноутбуком вырвалась из рук, с глухим ударом приземлившись на капот, а затем на асфальт. Сама Катя, потеряв равновесие, рухнула в ледяную, грязную жижу талого снега.

Дверь машины распахнулась. Появился высокий мужчина в темном пальто, с лицом, на котором смешались шок и раздражение. Но красивый, отметил ее мозг, даже сквозь панику. Резкие, точные черты лица и серо-зеленые глаза, в которых сейчас бушевала настоящая буря.

– Вы живы? Я же вас не задел? – его голос был жестким, но в нем дрожала нить настоящего страха. – Вы шагнули прямо под колеса!

– Это же вы… вы меня чуть не убили! – выкрикнула Катя, дрожа от холода, унижения и дикой злости. Не столько на него, сколько на мать, на Артема, на весь этот беспорядок, что звался ее жизнью. Она сидела в луже, чувствуя себя последним существом на свете.

– Но вы сами бросились под машину! У меня сердце до сих пор колотится!

– Ой, отстаньте! – девушка вскочила, выхватив из его рук сумку, которую тот уже поднял.

– Может, в больницу? – во взгляде мужчины теперь читалось навязчивое чувство вины. Он окинул Катю взглядом – мокрое пальто, испачканные брюки. – Или… я могу купить вам новую одежду. Взамен испорченной.

В голове Екатерины, накаленной отчаянием, щелкнул выключатель. Злость, унижение и дикая, безумная азартность – слились в один импульс. Она вгляделась в него: прилично одет, говорит внятно, глаза не бегают. Не маньяк. Лучше случайный незнакомец, чем этот пресный «финансист».

– Новую одежду, говорите? – девушка выдохнула это с таким презрением, словно он предложил ей мелочь на проезд.

– Ну… да, – незнакомец отступил на шаг, явно сомневаясь в ее адекватности.

– Тогда станьте моим парнем.

Он замер, будто не расслышал. Потом медленно перевел взгляд с нее на машину и обратно.

– Простите, что?

– Меня зовут Катя. Меня хотят выдать за скучного идиота. Если вы откажетесь изображать моего бойфренда на ужине у моих родителей, я заявлю в полицию. Скажу, что вы сбили меня и скрылись. – Она кивнула на его дорогой внедорожник. – У вас такая машина. Скандала вам не нужно. Верно?

– Это шантаж, – констатировал он. Но в глазах не было страха. Мелькнуло что-то другое – холодный, расчетливый интерес. И чистое безумие.

– Это взаимовыгодная услуга. Один вечер. И мы в расчете за испуг и вмятину.

Мужчина молча смотрел на девушку. Потом на часы. Потом снова на нее. Его лицо было нечитаемой маской. Наконец, он вздохнул, и в этом вздохе звучала не столько покорность, сколько решение принять вызов.

– Алексей. Приятно познакомиться. Идти к вам сейчас?

– Да, – выдохнула она, и только теперь до нее дошло, что успела натворить.

«Боже, Катерина, что ты делаешь?!» – закричал внутри голос здравого смысла. Она рассчитывала на то, что он сбежит. Но согласие обожгло, как удар тока.

– И что я должен делать? – В его тоне появилась легкая, почти издевательская нотка.

– Молчать. В основном. И кивать. И… – она сглотнула. – Называть меня иногда Катюшей.

– Ну что же, Катюша, – он ухмыльнулся. И в этом было что-то опасное. – Поехали. Но сначала… заедим, пожалуй, в магазин. Все же я виноват в том, как ты выглядишь.

Глава 2. «Наемный» актер

Квартира родителей встретила их теплой, удушливой атмосферой, пропитанной ароматами корицы и шарлотки, которые, казалось, лишь подчеркивали скрытое напряжение. Воздух здесь был густым, как тяжелый сироп, каждый вдох давался с трудом. В гостиной, залитой желтоватым светом старой люстры-тарелки, на диване восседал Владимир Петрович. Он сидел неподвижно, уставившись в мерцающий экран телевизора, где беззвучно шевелились губы дикторов. Его поза – спина прямая, руки на коленях – была полна не столько расслабления, сколько молчаливого, настороженного ожидания.

Из кухни доносились металлические звуки – Марина Анатольевна, видимо, в двадцатый раз переставляла что-то в духовке или перебирала столовые приборы. Ее шаги были быстрыми, отрывистыми. Каждые несколько минут женщина появлялась в дверном проеме, бросала беглый, оценивающий взгляд на настенные часы, а затем растворялась снова, оставляя за собой запах ванили и невысказанных упреков.

Звонок в дверь разрезал этот тягучий покой, как лезвие.

На пороге стояли они: Катя, с лицом, на котором решимость уже сменялась паникой, и совершенно чужой, потерянный мужчина, чья тень в узкой прихожей казалась слишком большой и неуместной.

– Мама, папа, знакомьтесь, это... Леша, – выдавила Катя, с силой подтолкнув его в спину, словно запуская неисправный механизм в уже отлаженную тихую жизнь квартиры.

Последовала церемония раздевания, полная скрипа вешалок и неловких пауз. Наконец, в тесном пространстве гостиной друг напротив друга встали две стороны.

– Марина Анатольевна, – произнесла мать, выпрямившись. В этой интонации прозвучал весь спектр – от натянутой вежливости до холодного любопытства.

– Владимир Петрович, – отец протянул руку. Рукопожатие было крепким, цепким, почти протокольным – рукопожатие человека, привыкшего оценивать с первой секунды контакта.

Катя почувствовала, как ладони стали влажными.

– Катюша, почему же ты не предупредила? – запричитала мать, поправляя уже идеальную скатерть. – Я бы хоть гуся приготовила, или курицу.

 – Мам, какой еще гусь! Пахнет разве не пирогом? – Катя попыталась ввернуть нотку легкости, но голос прозвучал фальшиво. – Мы с Лешей не очень голодны.

Но ритуал нельзя было нарушить. Марина Анатольевна суетливо поставила на плиту старый свистящий чайник, достала из серванта фарфоровый сервиз с нежными незабудками – «праздничный», пылившийся за стеклом бо́льшую часть года. Нож ровно разрезал пирог, рассыпая крошки на блюдо. Каждый звук – звон чашек, стук ложек – отдавался в тишине гулко, как в склепе.

Владимир Петрович не сводил глаз с Алексея. Его тяжелый и неподвижный взгляд скользил по дорогим, но не вызывающим часам на запястье гостя, по безупречной посадке пиджака, задерживался на лице, пытаясь прочитать то, что не говорилось вслух. Этот молчаливый допрос был невыносим.

– Мам, пап, как день прошел? – Катя бросила в тишину фразу как спасательный круг.

– Ой, доченька, – мать присела на край стула рядом, снизив голос до конфиденциального шепота, который, однако, был слышен всем. — Мы сегодня с папой видели Володьку – помнишь, из параллельного класса? Так вот, у него сын! Прекрасный молодой человек. Солидный, с положением, манеры безупречные... Прямо загляденье.

– Ма-ма, – Катя произнесла по слогам, сквозь зубы. – Ты понимаешь, что сейчас не самое подходящее время?

– Да, Марин, Катя права, – Владимир Петрович, наконец, перевел взгляд с гостя на дочь. Голос прозвучал спокойно, но в нем чувствовалась сталь. — Пусть лучше Алексей нам расскажет. Как вы познакомились-то?

Алексей, до этого момента покорно исполнявший роль немого экспоната, вздрогнул, а затем провел языком по пересохшим губам.

– Да... на парковке. У супермаркета.

– На парковке? – брови Марины Анатольевны поползли вверх. – Как интересно.

– Да, мам, пакетов была уйма, такси не поймать, – Катя бросилась выручать, но слова повисли в воздухе слишком быстро, натужно.

– А Лешечка тебя, наверное, подвез? – мать улыбнулась, но глаза оставались холодными, изучающими.

– Нет, – честно ответил Алексей, еще не осознав ловушки.

– Да! – почти одновременно выпалила Катя.

Тишина, последовавшая за этим разногласием, была оглушительной. Марина Анатольевна замерла с блюдцем в руке. Владимир Петрович медленно откинулся на спинку кресла. Это была не ошибка, а трещина в фасаде, сразу ставшая видна всем.

Вечер покатился под откос с неумолимостью лавины. На вопрос о роде занятий Алексей брякнул: «В IT». Когда Марина Анатольевна попыталась вежливо уточнить, он, пытаясь засыпать неловкость техническим жаргоном, пробормотал что-то о «бинарных интерфейсах приложений и декомпозиции монолитов». Женщина лишь беспомощно моргнула. Алексей называл Катю то «Катей», то «Екатериной», а в один провальный момент, под перекрестным огнем вопросов, и вовсе выпалил: «Ольга, передай соль». Но кульминацией стал ответ на главный, выстраданный вопрос матери о «серьезности намерений». Бедолага, доведенный до предела, честно и устало, взглянув на часы, сказал: «На ближайшие пару часов — благополучно доехать до дома».

Когда он, наконец, ушел, сославшись на «срочный деплой», за захлопнувшейся дверью повисла тишина, густая и тяжелая, как свинец. Ее нарушал лишь тихий скрежет – Владимир Петрович стискивал в руке газету.

– Катя, он... какой-то очень необычный, – осторожно, смазывая каждое слово, начала Марина Анатольевна, не глядя на дочь.

– Он не странный! – Катя вскочила, а голос сорвался, защищая теперь уже не только свою авантюру, но и его. Этого нелепого, чужого человека, который почему-то вызвал в ней щемящее чувство вины. – Да, сложный. Глубокий. И он мне нравится!

– Нравится? – мать всплеснула руками. В этом жесте впервые прорвалась настоящая боль. – Доченька, да вы даже друг на друга не смотрите! Между вами – пустота! Я чувствую! Я мать!

– А вы присмотритесь! – выкрикнула Катя, отчаяние поднималось комом в горле. – Мы... мы будем встречаться! Семь свиданий. До Нового года. И если после этого вы скажете, что мы не пара... – она сделала глубокий, дрожащий вдох, – ...тогда я пойду на ваше свидание. С тем самым финансистом.

Сделка, отчаянная и абсурдная, повисла в воздухе. Родители молча переглянулись – в их взгляде читалось поражение, смешанное с последней, угасающей надеждой «спасти» дочь от очередной ошибки.

Катя выскочила на лестничную клетку, жадно глотая холодный, не пахнущий пирогами воздух. За спиной оставался теплящийся огонек квартиры, а впереди – безразличная ночь и одинокая, режуще – яркая луна, которая светила так, будто высвечивала все ее провалы. Она достала телефон. Палец дрожал, отыскивая в списке последний вызов.

– Алексей, – голос прозвучал хрипло, без предисловий. – Это был крах. Моя мать должна поверить. Поэтому правила изменились. Семь свиданий, завтра – первое. И ей нужны доказательства. Фото. 

Она бросила трубку, не дожидаясь ответа, прислонилась лбом к холодному стеклу окна на лестнице. Мысли метались, как пойманные в банку осы. «Почему? — билось в висках. – Почему все всегда идет наперекосяк? Почему простого «нет», никогда не бывает достаточно? Я что, какая-то мишень для абсурда?»

Но тишина подъезда не отвечала. Лишь где-то внизу хлопнула дверь, отдаваясь эхом в пустоте, похожей на ту, что теперь зияла и внутри нее само́й.

Глава 3. Ледовый каток

Парк Горького окутал вечер, холодный и колкий, будто острые грани льда в замерзших лужах. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в темной глади катка не теплыми точками, а холодными, расплывчатыми бликами. Воздух был пронзительно чистым, обжигающим легкие, и пах снегом, жженым сахаром и одиночеством большого города.

Они встретились у рампы, как два агента на нелегальном деле. Катя нервно теребила помпон на своей белой шапке. Алексей стоял, засунув руки в карманы дорогого пальто, лицо его было каменной маской, но в уголке глаза дергался мелкий нерв.

– Я не катаюсь с пятнадцати лет, – мрачно сказал он, примеряя коньки, которые казались ему орудиями пытки.

– А я не вру с детства, но иногда приходится, – парировала Катя, и дыхание девушки превратилось в облачко пара, словно выдохнутая ложь. — Правила помнишь? «Фото-отчет» маме. Улыбки, естественность, фейковое счастье в три кадра минимум.

Они выехали на лед, цепляясь за бортик, как за край пропасти. Алексей двигался очень напряженно, каждое движение кричало о внутренней борьбе с силой гравитации и собственным достоинством. Это было настолько нелепо, что у Кати дрогнули губы, выдав сдавленное, почти грешное хихиканье. Девушка же, к его удивлению, скользила уверенно и легко, будто лед был ее родной стихией.

– Расслабься, – неожиданно для себя вырвалось у Кати. Голос в морозном воздухе прозвучал тише и мягче, чем она планировала. – Это же не экзамен.

– Для меня именно что экзамен, – пробурчал он, глядя себе под ноги с мрачным сосредоточением пилота, ведущего падающий самолет. – Меня наняли на должность «идеальный парень». Без опыта работы и, что хуже всего… без моего добровольного согласия, – Алексей развел руками, пытаясь добавить жесту театральности, и в этот миг закономерно и эпично рухнул на лед.

Удар был глухим и внушительным. Катя замерла на секунду, прежде чем протянуть руку. Но Алексей уже отталкивался, поднимаясь сам, проигнорировав этот жест. Взгляд, мельком брошенный на нее, был полем, в котором читалось не столько физическое страдание, сколько жгучее унижение.

«Идеалист!» – пронеслось в голове девушке. Но в этом слове было что-то от досады и что-то от любопытства.

Они сделали неловкий круг, будто два робота, пытающихся изобразить пару. Катя пыталась его поддерживать за локоть, но мужчина извивался от прикосновений, как от удара током. Упрямство Алексея было смешным и трогательным одновременно. В итоге в борьбе за независимость, мужчина зацепился коньком за ее полоз, и они чуть не рухнули оба, хватаясь друг за друга в паническом балете. Отдышавшись, встретились взглядами – и после, неловко рассмеялись. Смех сорвался с губ Кати неожиданно, звонко, и на мгновение даже Алексей сбросил маску. Лицо мужчины озарила обычная, человеческая улыбка, которая, казалось, сблизила их чуть больше за этот миг.

– Ладно, хватит страдать, – сказала Катя, чувствуя, как щеки горят не только от мороза. – Фото для мамы, и свобода. Потом можешь забыть мое имя. Но ровно до завтра, – поспешно добавила после.

Девушка пристроилась к нему боком, Алексей обнял ее за плечи – жест был вымученным, деревянным, будто он держал манекен. Катя подняла телефон. На экране они выглядели как двое заложников, которых свели вместе под дулом пистолета, и, мало того, заставили улыбаться.

– Не работает, – вздохнула Катя с театральным отчаянием. – Выглядим так, словно сейчас нам вынесут приговор. Улыбнись, в конце концов!

– Дай-ка сюда, – неожиданно сказал Алексей, с командными ноками в голосе. Он взял телефон из рук Кати. И его пальцы на миг коснулись кожи девушки. Это прикосновение было неожиданно теплым, и даже уютным. Потом Алексей обнял по-другому – тверже, увереннее, притянув чуть ближе. Ладонь легла на талию, и сквозь толстый свитер Катя почувствовала уверенную силу мужчины, который коснулся ее. Сообщник приподнял телефон.

– Смотри сюда. И представь, как я только что сказал самую смешную, дурацкую, и неприличную глупость на свете.

– Даже представлять не нужно, – съехидничала Катя. – Достаточно вспомнить.

– Ты меня нашла. Не я, – шепот был таким тихим, что она еле разобрала слова. Зато очень хорошо почувствовала тепло дыхания на мочке уха и смутный шелест. Но интонация, нарочитая и игривая, сработала. Катя фыркнула, закатила глаза и невольно рассмеялась – искренне, от души. И в этот миг щелкнул затвор. 

На фото девушка смеялась, прижавшись головой к его плечу, а Алексей смотрел на нее не в объектив, а сбоку. Его взгляд был странным: полунасмешливый, полунежный, с хитринкой в уголках глаз, которая казалась слишком уж настоящей для спектакля. Фотография получилась… живой. И опасной. Она лгала так убедительно, что на секунду ввела в заблуждение даже их самих.

Отправив «этот шедевр» в мамин чат, они молча смотрели на экран, на котором их фальшивое счастье было запечатано в пиксели. Тишина между ними стала иной – слишком густой и насыщенной невысказанным.

– Неплохо сработали, – наконец, сказал Алексей, и его голос звучал приглушенно.

– Да, – просто согласилась Катя. И вдруг с ясностью удара, поняла: она перестала его бредово бояться. Более того, эта его серьезность, смешное падение и внезапный, пикантный шепот – ей стала нравиться эта игра. Нравится его компания.

«Я хочу, чтобы это длилось чуточку дольше», – пронеслось в мыслях девушки, обжигая изнутри. Признаться в этом вслух? Ни за что. Не в ее правилах. Девушка уже однажды обожглась на таком внезапном тепле, превратившемся в ледяную глыбу. Вспомнив Артема, она почувствовала, как в сердце снова впивается знакомый игольчатый комок. Он не просто ушел. Мужчина растоптал ее чувства, уничтожил значимость, а последние слова и вовсе были похожи не на прощание, а на плевок в душу.

«Все они вначале хорошие. Все умеют обнимать и шептать глупости», – пронеслось в голове ледяной волной, и это успокоило. Остудило пыл.

– Пойдем переобуваться, – голос Алексея выдернул из бездны воспоминаний, вернув к еще более мрачной реальности: их договор был выполнен. Шоу окончено. На сегодня.

Катя лишь кивнула, резко отвернулась и поехала к выходу, оставляя за собой на льду тонкие, одинокие следы.

В раздевалке пахло сыростью, кожей и чужими жизнями. Девушка, сняв коньки, с силой потянула за шнурки, будто желая развязать не только их, но и весь этот клубок абсурда. Что дальше? Докажет маме – а дальше? Это лишь временная передышка. Марина Анатольевна не отстанет. Мысли метались, не находя выхода, и каждая, в конце концов, била по ней само́й:

«Импульсивная дура. Втянула незнакомого человека в свои проблемы».

 Но больше всего Катю поражало его согласие. Как он вот так, просто повелся? Но вспомнив свой шантаж, она вздохнула. Не так уж и просто. Они были квиты.

«А ты та еще манипуляторша, Катюша», – прошептала девушка сама себе, ловя в грязном зеркале раздевалки свое отражение – растрепанное, с яркими пятнами на щеках.

– Тебя подвезти? – Возле нее возник Алексей, уже в ботинках. Мужчина положил руку ей на плечо, и это прикосновение, через тонкую ткань свитера, словно обожгло. Оно было уже не частью игры, а реальным, тяжелым, мужским. Будто бы этим жестом, он пересек невидимую границу между ними.

Испуганная этой искрой и собственной реакцией, Катя резко дернулась.

– Спасибо. Я сама, – не оборачиваясь, девушка сбросила его ладонь и почти побежала к выходу, не понимая, отчего бежит быстрее: от него или от внезапного, непрошенного желания обернуться и сказать «да».

Холодный воздух снаружи ударил по лицу, но он уже не мог остудить внутреннего пожара. Игра только начиналась, и ставки в ней против всех правил, неожиданно выросли.

Глава 4. Досье

Следующий вечер окутал «Красный Октябрь» сизым, промозглым туманом, превратив огни фабрик в призрачные световые пятна. Местом встречи стала неприметная пиццерия – нейтральная территория, бункер для переговоров. Никакого льда под ногами. Только стол между ними и тяжелый воздух, наэлектризованный невысказанным.

Это была настоящая подготовка к спецоперации.

– Итак, досье, – голос Кати был низким, деловым. Она открыла блокнот, и звук оторванного листа прозвучал как выстрел. – Чтобы легенда держалась, мне нужно знать о тебе все. Не факты из википедии, а подноготную. Детство. Работа. И главное – почему одинок. Мама почует фальшь, если скажешь «не повезло». Ей нужна история с кровью. С травмой.

Алексей медленно отломил кусок пиццы с ананасами. Жест был нарочито спокойным, но его взгляд заострился.

– А зачем тебе «почему одинок»? Это же спектакль, Катя. Не терапия.

– Потому что мама спросит. А я должна знать ответ, чтобы не моргнуть в нужный момент, – она прищурилась. – Или у тебя есть что скрывать?

Тишина повисла тягучей паузой. Потом он отпил воды, поставил стакан с глухим стуком.

– Бывшие отношения. Я доверился. Слишком сильно. Человек, которому я… которому я верил, использовал мои конфиденциальные данные, чтобы подставить меня на работе. Почти уничтожил карьеру. Отгребать последствия пришлось два года. С тех пор не вижу смысла впускать кого-то в свою жизнь. Слишком высокая цена за доверие. — Он говорил сухо, отстраненно, но в последней фразе прозвучала стальная, непроходящая горечь. Это была вскрытая рана, прикрытая повязкой из ледяных слов.

Катя замерла, понимая, что задела за больное. Ее собственная ложь вдруг показалась детской игрой на фоне его холодной и взрослой боли.

– Подходит, – наконец, выдохнула она, сделав пометку. Буквы в блокноте поплыли. – У меня тоже есть травма. Называется «гиперопека». Родители так боялись меня потерять, что решили замуровать меня в своей заботе. Любой мой выбор – неправильный. Любой мужчина – недостоин. Я не бунтующая дурочка, Алексей. Я взрослая женщина в стеклянной клетке. И прошлый… – она запнулась, – прошлый бойфренд лишь доказал им, что я не способна выбирать. Растоптал это и так шаткое право.

– Это как «растоптал»? – неожиданно резко спросил Алексей. Взгляд мужчины впился в нее, потеряв отстраненность. В нем проснулось что-то острое, аналитическое. Опасное.

Катя горько усмехнулась.

– Посчитал меня недостаточно яркой, умной, перспективной для его царского величия. Звучит как плохой клише, да? Но от этого не менее больно. Последние его слова были… подробной инструкцией о моих недостатках.

Екатерина и Алексей смотрели друг на друга через стол, и впервые между ними возникло тревожное признание. Они были двумя ранеными зверями, случайно оказавшимися в одной клетке. Оказалось, оба ненавидят попкорн в кино, потому что этот треск заглушает диалоги, а кино для них – священнодействие. Еще, Алексей разбирается в цифровом сохранении архивов – это его тихая война против забвения, и читает по вечерам не бизнес-литературу, а тонкие, меланхоличные романы.

– Как-то я читал «Любовь и сыр» этой новой авторши, и знаешь, там была фраза… – начал он, и его голос неожиданно смягчился.

– «Любовь приходит вечерами и исчезает к утру, оставляя на подушке лишь крошки воспоминаний», – тихо закончила Катя, не отрываясь от его лица.

Алексей замер. Пицца в его руке так и осталась недоеденной.

– Как ты…?

– Я предложила добавить эту фразу автору. Когда редактировала черновик. Сама не знаю, как она на это согласилась. Ее стиль… он другой.

Впервые за все их встречи маска на лице Алексея треснула окончательно. Во взгляде вспыхнуло что-то теплое и удивленное, смешанное с внезапным интересом. Он смотрел на нее теперь не как на сообщницу по авантюре, а как на человека. Таинственного и неожиданного.

– Значит, ты не только манипуляторша, но и призрак-литератор, – произнес мужчина с вполне уважительным тоном.

– За манипуляторшу было обидно. Так, – Катя с силой поставила галочку, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, которая начинала ускользать. – Теперь мы – идеальная, травмированная, но многообещающая пара. Работающие над собой. Это купят.

– Стой, – Алексей наклонился вперед, его локти уперлись в стол. – Один ключевой вопрос. Почему ты шагнула под колеса в тот день? Рисковала жизнью, лишь бы не идти на свидание вслепую?

– Мама, конечно, с этим свиданием… Это был последний гвоздь. Последнее доказательство, что она не видит во мне личности. Но я тебя не заметила…

– А для тебя удачно все сложилось. То есть, я здесь потому, что ты не хотела идти на свидание с одним незнакомцем, и потому прикрылась… другим незнакомцем. Секретным досье, которого теперь владеешь. – Он откинулся на спинку стула, и в глазах заплясали холодные искры. – Звучит не просто абсурдно, Катя. Это глупо. Слишком глупо.

Она промолчала. Признать это вслух значило обнажить безумие всей затеи.

Дальше шел допрос. Она вытягивала из него детали, как следователь: любимый цвет, отношение к собакам, позиция по абстрактному экспрессионизму. Завтра – театр с родителями. Провала быть не могло. Катя должна была знать все. Но по мере того, как складывался портрет – умный, ранимый, язвительный, с тихими, почти поэтическими увлечениями – ее одержимость информацией начала менять природу. Девушка впитывала не только факты для легенды, впитывала его. И этот осознанный, методичный сбор данных стал напоминать причудливую, извращенную форму сближения. Страшно было не то, что она может чего-то не узнать. Страшно было то, что ей хотелось узнавать больше. И сложно было остановиться в этом порыве.

– Тебя подвезти? – спросил он, когда они вышли в ледяное горло переулка. Туман обволакивал его фигуру, делая призрачной.

– Нет. Я сама, – ответила Кати автоматом, закутываясь в шарф.

Он кивнул, развернулся и растворился в серой пелене не оглядываясь.

Девушка стояла одна, слушая, как ее собственное сердце колотится в такт отдаляющимся шагам.

 «Почему я говорю «нет»? – пронеслось в голове, и мысль была полна какого-то щемящего, запретного предчувствия.

Катя медленно пошла в противоположную сторону, чувствуя, как границы их сделки тают быстрее московского льда. Они обменялись историями-кинжалами и теперь были опасны друг для друга тем, что эта искусственная реальность станет – хоть на миг – единственно желанной.

Глава 5. Театр

Их пригласили на премьеру, где воздух был густ от дорогих духов, шепота сплетен и фальшивых улыбок. Это была целая выставка «достижений», и Катя с Алексеем оказались главными экспонатами в клетке.

Мама, папа, Катя, Алексей. И мамина «козырная карта» – подруга с сыном, Константином. Он вошел в бельэтаж, как хозяин: безупречный костюм, дорогие часы, легкий британский акцент, словно сошедший с обложки журнала для тех, кто хочет казаться, а не быть. Его взгляд, скользнувший по Алексею в его лаконичном, но не броском пиджаке, был диагнозом: «не наш круг». И весь вечер он методично, с хирургической точностью, пытался этот диагноз подтвердить.

Антракт. Бар. Звон хрусталя.

– Алексей, я слышал, вы в IT? – начал Константин, делая маленький глоток шампанского. Его голос был сладким, даже приторным. – Интересно, а не боитесь, что искусственный интеллект скоро сделает таких специалистов, как вы… ну, скажем так, реликтами? Вроде телеграфистов.

Тишина вокруг стола стала звенящей. Отец Кати внимательно наблюдал. Мама нервно поправила браслет.

Алексей, который до этого казался отстраненным, словно изучая психологию аудитории, теперь медленно повернул голову. Но не улыбался.

– Страх – плохой советчик, Константин. ИИ заменит кареты. Автомобили. Плохих специалистов. Тех, кто видит в своей работе лишь набор функций, а не искусство создания новых миров. – Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. – А вы, кстати, не опасаетесь, что блокчейн и DeFi – это не просто технология, а философия? Философия, которая делает посредников… извините, традиционные финансовые институты – прозрачными, а значит, ненужными. Это ведь угроза целой касте людей, считающих себя незаменимыми.

Константин слегка побледнел. Его палец нервно провел по краю бокала. Катя, сидевшая рядом с Алексеем, под столом инстинктивно нашла его руку. Это не был заранее отрепетированный жест, а острый, живой порыв. Она впилась пальцами в его ладонь, чтобы сдержать взрыв ликования и гордости за него. И мужчина ответил. Не просто позволил. Его пальцы сомкнулись вокруг руки девушки, теплое, твердое, почти властное кольцо. Сжали – один раз, коротко и ясно, как сигнал: «Я знаю. Я здесь». Потом его большой палец провел по ее костяшкам, легкое, почти неощутимое движение, от которого по спине Кати пробежали мурашки.

Но главный удар был еще впереди.

Позже, когда Константин, уже слегка задетый, переключился на «безобидную» Катю, его тон стал отцовски-снисходительным.

– Катюш, твой блог – это, конечно, мило. Такое креативное хобби для души. Но надо же думать и о чем-то серьезном, фундаментальном. Карьера, понимаешь?

Катя открыла рот, чтобы парировать колкостью, но ее опередил голос Алексея. Тихий, но разрезавший воздух, как лезвие.

– Извините, Константин. Боюсь, вы слегка отстали от реальности. – Все взгляды тут же скрестились на нем. Он по‑прежнему не смотрел на оппонента – только на Катю. В его глазах читалась твердая, почти ледяная уверенность. – Давайте проясним: Катя не «ведет блог». Она курирует полноценный образовательный курс для начинающих редакторов – целую системную программу с обратной связью, разбором кейсов и итоговой аттестацией. За полгода через нее прошли три потока слушателей. Я лично видел статистику: восемьдесят семь процентов выпускников трудоустроились в издательства. А отзывы… Вы бы почитали, что пишут люди. Не формальные «спасибо», а развернутые письма – я сам зачитался, когда зашел на сайт. Так что, Константин, когда вы сводите ее деятельность к «блогу», вы не просто ошибаетесь. Вы демонстрируете, что не видите масштаба происходящего. Проблема не в работе, а в том, что ваш взгляд застрял в старых категориях. А мир уже изменился. И, кстати, британское издательство «Нейро-Ворд» уже предложило ей сотрудничество.

Наступила мертвая тишина. Даже оркестр в фойе будто замер.

Мама Кати, Марина Анатольевна, смотрела на Алексея, и в глазах женщины происходила тектоническая перемена. Исчезла оценка «кандидата». Появилось что-то новое – уважение. Но не потому, что он был груб. А потому что был точен и защищал ее дочь. Ее профессию. Мир. Он встал на сторону Кати и сделал это с убийственной элегантностью.

А под столом рука Алексея все еще держала руку Екатерины. Но теперь это держание было словно заявление. Тайное, но горячее. Союз на войне, которую они внезапно начали вести не против родителей, а против всего фальшивого, снисходительного мира, который представлял Константин.

Когда все пошли занимать места на второе отделение, Алексей на секунду задержал Катю, пропуская вперед родителей. Он наклонился к уху девушки, и его губы почти коснулись мочки. Дыхание обожгло кожу, а голос был низким, только для нее:

– За «Нейро-Ворд» придумал на ходу. Надеюсь, такое издательство существует.

– Не существует, – прошептала она в ответ, не отводя взгляда от сцены. – Но теперь будет.

Глава 6. Поцелуй

После театрального триумфа что‑то необратимо сломалось. Они встретились в баре под предлогом «обсудить дальнейшую стратегию», но воздух между ними был наэлектризован, а слова застревали в горле, будто чужие.

– Ты был… очень убедителен, – произнесла Катя, нервно вращая бокал с вином. Свет от лампы дрожал на кромке стекла, повторяя дрожь в пальцах.

– Я просто сказал правду, – пожал плечами Алексей, смотря на нее острым, настороженным взглядом. – Этот Константин – пустой звук.

– Но это была не твоя правда! Это была наша легенда! Ты слишком хорошо вживаешься в роль! – Катя резко поставила бокал, и вино плеснуло на скатерть алыми каплями. Она не понимала, почему это так ее ранит. Может, потому, что уже ловила себя на мысли, как естественно смотрится рука Алексея на ее плече. Как запомнила запах его парфюма – терпкий, с ноткой древесины и дождя. Как невольно искала его взгляд в толпе.

– А что мне делать? Ты сама сказала – семь свиданий. Я исполняю контракт, – его голос прозвучал резче, чем ему хотелось. В глазах мелькнуло что‑то горькое, почти обиженное.

– Контракт? Так вот как ты это видишь? Услуга? Транзакция? – Катя почувствовала, как внутри поднимается волна боли, маскирующаяся под гнев. Она злилась не на него – на себя. На то, что позволила этому незнакомцу занять место в собственных мыслях. На то, что уже представляла, как голос Алексея звучит в их квартире, как его вещи смешиваются с ее. И вот теперь он сводил все к контракту.

Катин мир, только‑только расцветший новыми красками, снова погружался в серую мглу.

– А как еще? – он вскочил, опрокинув стул. Голос дрогнул, но мужчина продолжил, глядя ей прямо в глаза: – Ты шантажировала меня, Катя! Втянула в этот цирк! Я сижу здесь, вкладываюсь, защищаю тебя от каких‑то идиотов, а для тебя я что? Наемный актер?

Слова были жесткими, но взгляд… Взгляд говорил о другом. В нем читалась та же растерянность, то же невысказанное притяжение, что терзало и ее.

Алексей хотел сказать, что еще, но не стал.

– Да! – выкрикнула Катя, резко вставая. Стул со скрежетом отъехал назад, ударившись о соседний столик. Несколько посетителей обернулись, но девушка не замечала никого. Сейчас были только они. – Ты наемный актер! И сейчас твоя сцена! Поцелуй меня!

Слова вырвались с такой силой, что в баре на секунду стихла музыка. Катя смотрела на него яростно, почти с ненавистью, но в глубине зрачков плескалось что‑то еще – то, что она отчаянно пыталась скрыть. Страх. Надежду. Желание.

«Я хочу, чтобы ты меня поцеловал», – мысли были неподвластны, а слова едва контролируемы.

Он замер на долю секунды, поймав этот безумный вызов. А потом – рванул к ней.

Его руки впились в плечи Кати, притянули так близко, что она почувствовала, как колотится его сердце – в унисон с собственным. Поцелуй не был частью сценария. Он был грубым, жадным, вырывающимся из самой глубины, где копилось все невысказанное за эти дни: раздражение, недоверие, и — самое страшное – та необъяснимая, пугающая близость, что незаметно оплела их обоих. Эта страсть витала в воздухе, одурманивая рассудок.

Пальцы Кати вцепились в его рубашку, будто пытаясь оттолкнуть — или прижать еще ближе, насколько это возможно, чтобы снова ощутить то тепло, которое она однажды почувствовала через случайное прикосновение. Губы горели, дыхание смешалось, время остановилось. Когда они, наконец, разорвали поцелуй, оба задыхались. Глаза встретились — и в этом взгляде было больше правды, чем они осмелились бы произнести вслух. В нем была: и боль, и страх, и то самое, невыразимое, что они оба боялись назвать, как что-то запретное.

Тишина вокруг казалась осязаемой. Где‑то звенел бокал, кто‑то смеялся, но для них существовал только этот миг – обнаженный, беспощадный и настоящий.

– Это… не по плану, – прошептала Катя, едва различая собственный голос. Губы все еще горели, а сердце билось так, что, казалось, готово было вырваться из груди.

– Ничего из этого не было по плану, – хрипло ответил Алексей. Его пальцы на плечах девушки дрогнули, будто он хотел снова притянуть ее к себе – или навсегда отпустить. В глазах мелькнула мука, словно сам не знал, чего хочет больше. Отпустить или сделать своей навсегда?

Алексей развернулся и вышел из бара, оставив ее одну посреди оглушительной тишины. Дверь хлопнула, и этот звук, казалось, разорвал последнюю нить, связывавшую их с прежней реальностью.

Катя опустилась на стул, сжимая в руках бокал, который уже ничего не мог укрыть. В воздухе еще витал его запах, который она так старательно запоминала. Теперь он стал напоминанием. Болью. И – возможно – надеждой. Возможно.

Глава 7. Волшебный вечер

Они не виделись два дня. Не звонили. Никаких сообщений, никаких знаков – только глухая, звенящая пустота, которую Катя безуспешно пыталась заполнить привычными делами. Она ловила себя на том, что прислушивается к звукам в прихожей, ждет звонка, проверяет телефон каждые пять минут. Экран вспыхивал холодным светом, но уведомлений не было – лишь безликие напоминания о встречах, которые теперь казались бессмысленными.

Родители звонили, спрашивали про «Лешеньку», и Катя врала – монотонно, механически, глядя в окно на серое декабрьское небо, где тяжелые тучи цеплялись за крыши домов, будто не решаясь уйти. 

«Он в командировке. Да, все хорошо. Нет, не знаю, когда вернется». 

Слова лились автоматически, а где‑то глубоко внутри разрасталась ледяная пустота.

30 декабря, вечер.

Москва пылала предновогодней иллюминацией – огни, гирлянды, сверкающие арки над улицами. В витринах отражались разноцветные блики, смех прохожих смешивался с музыкой из кафе, воздух пах мандаринами и жареными каштанами. Но для Кати весь этот праздник был словно за стеклом: яркий, шумный, но чужой.

Она брела по Никольской, засунув руки в карманы, чувствуя, как холод пробирается под пальто, проникает в кости, заставляет ежиться. В голове крутились обрывки последнего разговора, его слова, ее ответ… и тот поцелуй – обжигающий, невозможный, после которого все рухнуло. 

«Если я для него контракт, то почему он меня поцеловал в баре?» – назойливый вопрос не покидал мысли, царапал изнутри, не давая покоя. Она пыталась найти логику, но эмоции путались, словно нитки в клубке, где страх соседствовал с надеждой, а обида – с тоской.

И вдруг – он.

Алексей стоял у ларька с глинтвейном, немного ссутулившись, с поднятым воротником, словно пытался спрятаться от всего мира. В руках – бумажный стакан, пар поднимается в морозный воздух, рисуя призрачные узоры. Он выглядел таким же потерянным, как она себя чувствовала. Взгляд рассеянный, будто мужчина был, где‑то далеко – или пытался убежать от самого себя.

Катя остановилась в шаге от него. Сердце заколотилось так бешено, что, казалось, он должен услышать этот неистовый ритм. В груди разливалось странное тепло – то ли от внезапной встречи, то ли от осознания, что она все это время ждала именно этого мгновения. 

«Леша», – улыбка поползла на лице неконтролируемо, вопреки всему, что Катя себе надумала.

– Командировка закончилась? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нем все же проскользнула дрожь. Но от холода или волнения?

Алексей медленно поднял глаза. В них – то же смятение, тот же невысказанный вопрос. Взгляд скользнул по лицу девушки, задержался на губах, и Катя почувствовала, как тело задрожало.

– Да. Прорыв в переговорах с самим собой, – хрипловато усмехнулся он, купил два стаканчика и протянул один ей. Пальцы коснулись ее руки – мимолетно, но этого хватило, чтобы по венам разлился жар.

Они пошли, не договариваясь, не выбирая маршрута – просто вперед, туда, где огни становились ярче, а шум города заглушал мысли. К Красной площади. 

Молчание длилось долго. Лишь скрип снега под ногами, гул голосов вокруг и далекая музыка из уличных динамиков. Ветер подхватывал снежинки, кружил их в причудливом танце, а они шли рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя невидимую нить, связывающую их вопреки всему.

– Я не хотел тебя обидеть, – наконец, сказал он, не глядя на девушку. Алексей понимал, что если посмотрит, то половину слов не скажет. – Я просто… забыл, где заканчивается роль и начинаюсь я. Мне стало важно, что ты думаешь. Не твои родители. Не публика. Ты.

Его голос дрогнул на последнем слове, и Катя почувствовала, как внутри что‑то тает – словно лед, сковывавший сердце, начал медленно трескаться. Девушка сжала стаканчик крепче, впитывая тепло, пытаясь удержать это мгновение.

– А я забыла, что это игра, – призналась она, глядя вниз, на снег, который хрустел под ногами. – Когда ты говорил с Константином… это было круто. И страшно. И дело далеко не в нем. Я начинала верить, что это мог бы быть ты. Настоящий.

Он остановился. Повернулся к ней. Фонари отражались в его глазах – золотые, дрожащие, как будто внутри Алексея тоже шла битва. Между страхом и желанием, между привычным одиночеством и этим новым, пугающим чувством, которое он не мог больше отрицать.

– А если бы это был я? – тихо спросил он. – Сложный, травмированный, занудный айтишник, который ненавидит ананасы на пицце, но любит Тарковского и верит, что твой блог – это важно. Что тогда?

Катя посмотрела на него — по‑настоящему, впервые за эти дни. Увидела не персонажа, не «Лешеньку для родителей», а человека: усталого, искреннего, ранимого. И улыбнулась. Губы задрожали. Но в этой улыбке было больше правды, чем во всех их предыдущих ролях. 

– Я бы, наверное, сказала, что он слишком хорош, чтобы быть правдой, – прошептала девушка, и в глазах блеснули слезы.

– А я бы сказал, что редактор, который падает под колеса и шантажирует незнакомцев, – это лучшая правда, которая могла со мной случиться за последние годы.

– Не плачь, – он смахнул, укатившуюся слезу с ее щеки. Сейчас холодно для таких процедур, – улыбнулся мужчина.

– Это от холода, – соврала Катя.

Они замолчали, глядя на огни ГУМа. Мерцающие гирлянды, разноцветные вспышки, толпа, смеющаяся и спешащая – весь этот праздничный хаос казался теперь родным. Как будто они, наконец, нашли свое место в этом мире. 

Этого не нужно было произносить вслух, это была истина, к которой они пришли обоюдно, не говоря о ней. В воздухе витало что‑то новое – не игра, не контракт, а нечто настоящее, хрупкое и драгоценное. Чувства?

Седьмое свидание, новогодний ужин, был завтра. И он больше не казался финальным актом спектакля, а скорее прыжком в неизвестность. Но теперь это была не пугающая пропасть – а дверь, которую они оба были готовы открыть.

Ветер подхватил снежинку, закружил ее между ними – хрупкую, сверкающую, как надежда. Катя незаметно переплела свои пальцы с ним. Алексей сжал ее руку – крепко, без слов. И в этом прикосновении было многое: извинения, признание, обещание быть рядом.

Глава 8. Последняя роль

Стол ломился от праздничных угощений: хрустальные вазы с салатами, румяные пироги, искрящееся в бокалах шампанское. В гостиной пахло мандаринами, хвоей и чем‑то неуловимо праздничным – тем самым, что бывает только в канун Нового года. Родители Кати сияли, словно два рождественских ангела: мама в новом платье, отец с непривычной мягкостью во взгляде. Алексей был безупречен: помогал накрывать, шутил с отцом, обсуждал с мамой рецепт оливье, точно знал все ответы. Был идеальным.

Но Катя видела напряжение в уголках его губ, мельчайшую дрожь пальцев, когда он ставил тарелки. Видела, как избегает взгляда – будто боялся, что глаза выдадут то, о чем нельзя говорить.

За час до боя курантов Марина Анатольевна, сияя, взяла слово. Ее голос звенел, как хрустальная подвеска на люстре:

– Дети, мы хотим сказать… Мы были не правы. Леша, ты прекрасный парень. Умный, надежный. С тобой Катя расцвела. Мы видим, как вы смотрите друг на друга.

Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок – ледяной, пронзительный, будто снежинка упала за шиворот.

«Как мы смотрим друг на друга?»

Они смотрели друг на друга как партнеры по преступлению, а не как влюбленные. Или нет, и она что-то упустила?

Недавний поцелуй в баре вспыхнул в памяти – жгучий, настоящий, такой, от которого мир переворачивался с ног на голову. Девушка до сих пор ощущала вкус глинтвейна на его губах, его пальцы на своих плечах, его дыхание…

– Мы рады за вас, – подхватил Владимир Петрович, и его голос дрогнул от счастья. – И хотим сделать вам новогодний подарок. Мы сняли для вас домик на Валдае на первые январские дни. Чтобы вы побыли вдвоем и насладились моментом.

В комнате повисла тишина – густая, звенящая, как натянутая струна. За окном падал снег – медленно, торжественно, будто сам Новый год спускался на землю.

Это был момент триумфа. Полная, безоговорочная победа. Родители поверили. Все получилось. Игра сыграна.

Алексей встал.

Все замолчали. Даже елочные огоньки, казалось, замерли, перестали мерцать.

– Марина Анатольевна, Владимир Петрович… Катя, – его голос был тихим, но очень четким, как лезвие. – Я не могу принять этот подарок. Потому что все это – ложь.

В комнате стало тихо так, что было слышно, как за окном шипит снег, как тикают старинные часы в углу, как бьется ее сердце – громко, панически, будто хочет вырваться наружу.

– Мы не пара. Я случайный человек, который чуть не сбил Катю на машине. Она шантажировала меня, чтобы я изображал ее парня. Все эти свидания… они были спектаклем. Чтобы вы отстали от нее.

Лицо Марина Анатольевны побелело – как снег за окном, как скатерть на столе, как лист бумаги, на котором еще не написаны слова прощения. Отец опустил глаза, сжал кулаки, но не сказал ни слова.

– Но… фотографии… театр… – прошептала мама, и ее голос надломился, как тонкая ветка под тяжестью снега.

– Я научился. Мы оба научились. Но только… не научился лгать себе. Мои чувства… то, что я начал чувствовать к вашей дочери… это не ложь. Но началось все с обмана. И я не могу строить отношения на таком фундаменте. Простите.

Он поклонился — коротко, почтительно, как актер после финального монолога. Взял свое пальто, медленно, будто каждое движение давалось с болью.

– Алексей! – крикнула Катя.

Ее голос разорвал тишину, как звон разбитого бокала. Девушка вскочила, стул с грохотом упал на пол, но никто не обернулся – все смотрели на него.

Мужчина обернулся на пороге. Лицо было печальным и уставшим – как у человека, который только что сбросил с плеч непосильную ношу, но обнаружил, что без нее ему холодно.

– Контракт исполнен. Семь свиданий. Ты свободна. Я больше тебе не нужен.

Дверь закрылась.

«Я больше тебе не нужен», – словно гром разразился в ее, казалось бы, уже ясных мыслях.

«Нужен», – ответила она себе же.

Катя стояла, не двигаясь, и чувствовала, как внутри что‑то рушится – не просто иллюзия, а все, что успело вырасти между ними за эти дни. Любовь? Дружба? Безумие? Она не могла дать этому определению, но ясно это чувствовала.

Мама всхлипнула, отец тяжело опустился в кресло. А за окном все ярче расцветали огни – красные, зеленые, золотые, – как насмешка над тем, что только произошло.

Новый год пришел. Только вот он ушел.

Глава 9. Бой курантов

В квартире стояла гробовая тишина. Родители смотрели на Катю, а она смотрела на дверь, которая только что закрылась, и забрала с собой ее Лешу. Только сейчас девушка смогла себе признаться в том, что больше всего на свете хотела бы видеть этого мужчину сейчас. Здесь. Рядом с собой. И не как напарника по авантюрам, а как…любимого человека.

– Почему он... – начала мама.

– Потому что он честный, – перебил отец, неожиданно для всех. – Не каждый бы признался.

– А ты... ты его любишь? – спросила Марина Анатольевна. В голосе не было упрека, только растерянность.

Катя не ответила. Она схватила куртку и выбежала на лестничную клетку. Пусто. Выскочила на улицу. Метель кружила снежинки под фонарями. Его нигде не было.

«Куда? Куда он мог пойти?» – лихорадочно думала она. И тогда поняла.

Она бежала по скользкому тротуару, задыхаясь, к тому месту, где все началось. К перекрестку у ее офиса. И увидела его. Алексей стоял, прислонившись к той же черной машине, и смотрел в небо, где уже вовсю сверкали и лопались первые, досрочные фейерверки.

– Контракт предусматривает семь свиданий! – крикнула она, останавливаясь в двух шагах.

Он вздрогнул и обернулся. Его глаза расширились. Но не только удивление читалось в этом взгляде, еще промелькнула тень улыбки.

– Мы отработали шесть! Шесть, Алексей! Где седьмое? Где наше последнее, новогоднее свидание? – девушка все не могла отдышаться, но и перестать говорить, тоже не могла, словно если замолчит, то и он исчезнет, раствориться в этих фейерверках.

– Катя...

– Свидание не окончено, пока не пробьют куранты! – она подошла ближе. – А их еще не было.

Он молча смотрел на нее. В глазах стояли слезы, но девушка не отводила взгляда.

– Я не хочу быть свободной от этого контракта. Я хочу его перезаключить. На новых условиях. Без шантажа. Без вранья родителям. Только ты и я. И... не семь свиданий. А много. До тех пор, пока...

– Пока? – он прошептал.

– Пока мы не надоедим друг другу. Или... пока не станем семьей, – на последней фразе она прикрыла рот ладонью. Катя выпалила это случайно, на эмоциях. Но Алексей лишь улыбнулся, словно это было нечто естественное и он ждал этих слов.

Где-то далеко, с Красной площади, донесся гул толпы, начинающей обратный отсчет.

– Десять! Девять! – кричали люди в телевизорах из открытых окон.

Алексей медленно, как бы давая ей время отступить, протянул руку и коснулся ее щеки.

– Восемь... семь...

– Я ненавижу ананасы на пицце, – сказал он.

– Шесть... пять...

– Я обожаю твой упрямый, безумный характер, — сказала она.

– Четыре... три...

– Я боюсь снова доверять.

– Два...

– Я тоже. Но давай попробуем? – Глаза Кати начали становиться влажными, еще немного и слезы потекли бы холодным щекам.

– Один!

Алексей сделал шаг. Потом еще один. Расстояние между ними сокращалось, как тает снег под горячим дыханием. Он видел, как дрожат ее ресницы, как кусает губу, пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции.

И тогда он подошел вплотную.

Не говоря ни слова, взял за плечи – не осторожно, не робко, а с той самой решимостью, от которой у девушки перехватило дыхание. Его пальцы слегка сжали кожу, будто говоря: «Я здесь. Я не исчез. Я рядом всегда».

Катя попыталась что‑то сказать – но он не дал этого сделать.

Это был не тот поцелуй, что случился в баре – не яростный, не выстраданный, не пропитанный обидой. Это был поцелуй, о котором они оба уже давно мечтали. Честный, открытый и страстный. Его губы были горячими, настойчивыми, но в то же время – бесконечно бережными, словно он боялся причинить Кате случайно боль, даже таким безобидным действием.

Она вздрогнула, попыталась отстраниться – но только на миг. А потом руки девушки сами нашли его плечи, вцепились в ткань пиджака, будто это был последний якорь в мире, который вдруг начал вращаться слишком быстро.

Его ладонь скользнула к ее затылку, пальцы переплелись с волосами, притягивая ближе и ближе, так, чтобы между ними не осталось ни дюйма пространства. Он целовал ее, вкладывая в этот момент все, что не смог сказать словами. Ту правду, что не мог произнести вслух. То, что они оба и так знали.

Губы девушки дрожали под его губами, но она отвечала – сначала робко, потом смелее и отчаяннее, только сейчас понимая, что все это время ждала именно этого. Именно его. Именно так.

Когда он, наконец, отстранился, их дыхание смешалось в холодном воздухе, а глаза встретились. Во взгляде Алексея больше не было ни тени сомнения, ни намека на игру. Только огонь. Только правда. Только она.

– С Новым годом, Катя, – прошептал Алексей, касаясь ее лба своим. – Я люблю тебя.

– Ты больше не уйдешь? – с надеждой в голосе спросила Катя.

–– Нет, пока ты сама этого не захочешь.

С любовью, Дина!

Пусть все желания

(даже те, о которых молчим)

 сбываются!
Приглашаем познакомиться с другими книгами !

Ксю Король "Нежданная гостья в Новый год"