Однажды в Шаморе

«Целовать нельзя,

За руку не взять —

Мы же лучшие друзья…

Я смотрю волчком на кольцо тайком,

Только кажется, что легко».

Моя Мишель

Плейлист:
 «Car's outside» — James Arthur

«Целовать нельзя» — Моя Мишель

«Дружить в губы» — Клава Кока

«Лучший друг» — KATERINA

«Пьяный вокзал» — Клава Кока, Мари Краймбрери

«Просто друг» — Чай вдвоём

«Girl of Your Dreams» — Isabel LaRosa

«Kiss Me» — Sixpence None the Richer

«Больше, чем ближе» — NAVAI

«Никому не отдам» — SEREBRO

Шамора — народное название бухты Лазурной в Приморском крае, в тридцати километрах от Владивостока. Широкий песчаный пляж, окружённый сопками, поросшими уссурийской тайгой, и холодное Японское море, которое прогревается только к августу. Место, где туманы — не редкость, а привычный пейзаж, и где Россия заканчивается, упираясь в океан.

Горло взбодрил очередной жадный глоток ледяной воды. В раздевалке было шумно. Пахло сладкими духами, цветочным шампунем и потом. Женская волейбольная команда стучала дверцами железных шкафчиков, топала ногами, скрипя кроссовками, хлопала в ладоши и свистела. Кто-то из девушек громко пел, остальные хохотали. Победа! Выгрызли финальные очки, выбили из соперниц, содрав кожу с колен и локтей. Либеро пришлось знатно попотеть, валяясь то на спине, то на животе, пока доводила мяч до связующей.

До Яны Соколовой.

Пятый сет. 14:14. Соперницы — прошлогодние чемпионки, высокие, опытные, с убийственной подачей. Их диагональная лупила так, что мяч свистел и с грохотом приземлялся у самой линии. А их блок, двойной, синхронный, вставал на каждом ударе. Где делали таких девчонок? Чем их кормили? Тренер срывал голос, брызгая слюной:

— Разводите блок! Двигайте ногами! Вы что, мёртвые?!

Зал гудел. Трибуны топали так, что паркет отдавал сильной вибрацией.

«Эйс, эйс, эйс!»

Яна стояла в третьей зоне. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Волосы прилипли ко лбу, от жара ломило всё тело. Минутой ранее она больно рухнула на рёбра. Вытерев лоб тыльной стороной ладони, Соколова шумно выдохнула через рот и окинула внимательным взглядом площадку. Мяч оказался у либеро. Лёля, мелкая, юркая, с вечно сбитыми коленями, приняла подачу. Чисто. Мяч взлетел ровно, прямо Яне в руки. Та подпрыгнула и толкнула его кончиками пальцев.

Да пошло оно, всё, что было до — четыре сета, тайм-ауты, крики тренера, падения, ошибки. В этот же момент разбежалась Катя — первая темп, быстрая, как молния. Болельщики вопили, готовые броситься друг на друга. Маша, грузная, с большими бёдрами, доигровщица, выглядела безумно уставшей. Её ноздри широко раздувались от злости. Она выкрикнула достаточно ругательств, прежде чем удалось выбить подачу. Блок соперниц уже выстраивался к центру.

Наивные.

Яна отвела корпус назад. Пальцы сработали — и мяч ушёл не в центр, а на край.

— На меня! — Крикнула Маша и отбила мяч с громким стоном.

Обманная передача. Блок повёлся, прыгнул в пустоту, а мяч вонзился в паркет в метре от задней линии. Аут не зафиксировать — чисто.

 15:14. Матч-бол.

— Не расслабляемся! Сразу, сразу по местам! — Скомандовала Кира, капитан команды.

Девчонки, кратко обнявшись, вновь заняли свои позиции.

«Мяч летит — свистит в ушах,

У соперниц — полный крах!»

Зал взорвался аплодисментами и криками. Обливались водой, ритмично тарабанили, пели и горланили кричалки. У Яны заходилось сердце от бега и бесконечных прыжков. Какие же бестии! Таких за раз не проглотишь. И зараз, впрочем-то, тоже. Была только у их центральной блокирующей интересная особенность, Яна не сразу на это обратила внимание. Она, высокая, мощная, с руками, как крылья, каждый раз после приземления делала маленький шаг назад. Не вперёд, не в сторону, а именно назад. По всей видимости, та страховала заднюю линию, даже когда мяч ещё был в игре. Как раз в этот крошечный зазор между ней и сеткой открывался коридор для броска.

— Машка, бей не через блок, в пустой угол! Она не успеет вернуться. — Яна толкнула Машу в плечо и кивнула в сторону центральной блокирующей, пока Женька шла подавать.

— Уверена? — Выдохнула Маша, хлопая в ладоши. Яна лишь кивнула, касаясь языком прикушенной нижней губы. Женька, с яркими рыжими волосами и мокрой от пота футболке, с силой отправила мяч через сетку, едва задев трос. Та сторона легко отбила его.

Соколова понеслась вперёд, подсела и мягко подвела мяч, приняв его от Киры. Маша тут же вышла на удар в то время, как центральная блокирующая соперниц стала подниматься на точке — стена, не пробить. Маша взлетела. Блок пошёл вверх. Она не стала бить — мягко ткнула мяч пальцами. Скидка.

Мяч перелетел через блок и упал ровно в тот угол, откуда центральная только что сделала свой рефлекторный шаг назад. Она дёрнулась. Поздно. Мяч оказался на полу.

Очко. 16:14.

Яна упала на колени и от радости застучала ладонями о пол. К ней бежали, кричали от счастья, обнимали. Лёля повисла на шее, Маша орала что-то нечленораздельное, Катя подхватывала. Женька хлопала по спине так, что звенело в ушах, Кира радостно визжала. Сделали!

Поэтому сейчас в раздевалке было шумно. Девчонки продолжали веселиться и раскатисто хохотать, передавая друг другу бутылку воды. А Яна сидела на скамейке, прижимая к груди мокрое полотенце, и смотрела в одну точку. То, что они выжили, просто чудо. Но праздновать не хотелось. Желание хорошенько отоспаться сводило с ума. Она и не заметила, как рядом уселась Маша, потная, раскрасневшаяся, но безумно счастливая.

— Ты сегодня прямо ведьма настоящая. Серьёзно. Я бы сама в жизни не заметила этот шаг. А ты — с первого сета высматривала? — Маша прокашлялась, прикрывая рот руками.

— Со второго. — Яна усмехнулась через силу. — В первом я просто выживала.

— Выживала она, — фыркнула Маша. — Ты их вскрыла, как консервную банку.

Внезапно тренер, седой, грузный, с вечно осипшим голосом, протиснулся в раздевалку. Девушки затихли. Вячеслава Дмитриевича Кузнецова опасались не просто так. Ему было за шестьдесят. Он тренировал многих успешных волейболистов области, даже родительниц некоторых девчонок из нынешнего состава. Прошёл сборную Союза, потом сборную России. Видел всё: взлёты, падения, травмы, слёзы, истерики, уходы из спорта. И теперь его лицо, крупное, в глубоких морщинах, с тяжёлыми веками, от счастья особо не сияло. Наоборот, было мрачнее грозовой тучи.

Он не кричал почти никогда. Он говорил тихо, с расстановкой, и от этого клокочущего голоса у девчонок сводило животы. Лучше бы орал. Когда Кузнецов орал — это было нормально, привычно, по-тренерски. Когда говорил тихо — жди беды. Вот и сейчас он встал посреди раздевалки, уперев руки в бока. Полотенца перестали летать. Песня оборвалась на полуслове. Даже Лёля, которая никогда не замолкала, прикусила язык.

— Значит, так, — начал он таким голосом, тяжёлым, словно режущим гравий, что у девочек сжалось нутро. — Победа... Хорошо. Молодцы. Тут даже похвалю.

Девушки переглянулись.

— А теперь скажите мне, дорогие мои, — он обвёл взглядом раздевалку, — какого хрена вы творили в четвёртом сете?

Кто-то неловко кашлянул.

— Первые три розыгрыша. Приём — в потолок. Подача — в сетку. Блок — как забор в деревне: дырка на дырке. Вы что, забыли, против кого играете? Это вам не институтская сборная. Это действующие чемпионки. Они вас сожрать должны были и не поморщиться.

Он замолчал, прошёлся деловито вдоль шкафчиков, сложив руки за спиной, как жандарм в тюрьме, и остановился напротив Кати — первой темп, молоденькой, ещё не обстрелянной.

— Ты. — Вячеслав Дмитриевич ткнул в Катю пальцем. — Почему на блоке руки расслабленные? Мяч тебе в лицо прилетел. Хорошо, что в лицо, а не в голову. Хотя в голову, может, полезнее было бы. Мозги бы включились.

Катя покраснела, активно закивала, а он двинулся дальше. И ведь кружил же, как акула около жертвы, прежде чем напасть. Остановился напротив Маши — доигровщицы.

— А ты? Третий сет, удар в аут. Два раза подряд. Ты куда целилась? В море? В Китай? Я тебе сколько раз говорил — руку доводи. Руку! А ты что делаешь? Бросаешь на полпути, как будто мяч горячий. А Кира? Ай, кривая, ай, косая… Ты же капитан!

Маша опустила глаза, закусила верхнюю губу. Кира шумно дышала носом, как бык, красная, полная решимости и ярости.

— И ты. — Мужчина развернулся к Лёле. Та заранее вжалась в скамейку, будто Кузнецов собрался её бить. — Либеро. Защита. Твоя работа — принимать. А ты что? Чем принимала? Лицом, как и Катька? Дважды. У тебя лицо казённое, что ли? Бесплатное? Им можно мячи отбивать?

Лёля открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но, подумав с минуту, закрыла. Только кивнула. Не поняла только сама, с чем согласилась. Кузнецов выдохнул, потёр устало переносицу. Ну не убивать же их?

— Ладно. Пятый сет вытащили, да на характере, как я погляжу. Это ваша заслуга, так уж и быть, не моя. Я вам в пятом сете не помогал. Вы сами, опомнились, видимо.

Он снова обвёл взглядом раздевалку.

— Яна.

Соколова подняла голову.

— Ты сегодня была капитаном. Не по званию, конечно, по сути, уж прости, Кира. Увидела то, что я не увидел. За это — уважаю. Но расслабляться не дам. Завтра разбор. Подробный. С видео, с таймингом, с каждой ошибкой. А теперь — марш в душ. И чтобы через час я вас в кафе не видел. Пить только воду. Жрать только полезное. Завтра тренировка в восемь утра. Кто опоздает — будет бегать до вечера.

Вячеслав Дмитриевич глубоко вздохнул, махнул в сторону девочек, развернулся и пошёл к выходу. У двери он только вдруг замер и обернулся.

— И ещё. Победа — это хорошо. Но помните: чемпионками вы станете не тогда, когда выиграете матч. А тогда, когда перестанете бояться проиграть. Всё. Свободны.

Дверь, наконец, закрылась. И наступила почти звенящая тишина, за которой последовал коллективный выдох, полный облегчения.

— Я думала, он меня убьёт. — Выдохнула Катя, открывая минералку с характерным шипением.

— Он всех чуть не убил… — Маша всё это время тёрла шею, отчего кожа теперь была очень красная. — Но Яну похвалил. Ты слышала? «Уважаю». Это от Кузнецова, считай, как орден.

Яна на это только пожала плечами.

— Он прав. Четвёртый сет мы провалили. А пятый вытащили чудом. Завтра будет больно.

— Завтра будет завтра. — Отмахнулась, звонко хихикая, Лёля. — А сегодня мы победили. И ты, Янка, ведьма.

Девушки засмеялись, загалдели снова. Напряжение ушло. Кто-то снова запел. Кто-то включил музыку на телефоне. Раздевалка ожила.

Яна даже улыбнулась и сняла резинку с взмокших от пота волос, завились на концах. Золотые кудри рухнули на уставшие плечи. Перед душем она вспомнила про свой телефон, который не переставал вибрировать от сообщений. Игра шла в прямом эфире, и многие знакомые, в том числе и вся семья Соколовых, знали об её исходе. Друг за другом прилетали поздравления, но Яна, пролистывая череду сообщений, надеялась добраться до самого важного диалога. Там тоже висела плашка, напоминающая о непрочитанном письме. И его начало Яне не понравилось.

Вернее, нет, может, она прочитала его не с той интонацией, не так поняла, и сейчас смотрела напряжённо, превозмогая желание отправить диалог в архив. Но что плохого может быть в сообщении от лучшего друга? Яна знала Мишу вот уже семь лет. Они поддерживали связь ежедневно, никогда не прерываясь, даже когда крупно ссорились. Правда, общались они только онлайн, никогда не встречаясь реально. Но разве это может быть помехой в современных реалиях?..

Яна жила в Красноярске, Миша — в столице. Поначалу боялись расстояния и не хватало финансов, чтобы осуществить перелёт, да и мама Яны как-то побаивалась отпускать дочь к человеку из Интернета. Когда они познакомились, ей было только 17, а Мише уже 23. Потом её график стал совсем жёстким: сборы, матчи, разъезды. Сколько себя помнила Яна, она буквально жила все годы на чемоданах, кочуя по заученному маршруту: Красноярск — Казань — Калининград — Москва — Екатеринбург. Даже когда она была в Москве, это был «прилёт — матч — отлёт». Свободного времени у девушки практически не было, оно уходило на сон.

Миша же жил иной жизнью, и в обществе его знали как Михаила Касьянова, автора бестселлеров — психологических детективов с элементами триллера. Критики называли его «русским Гийомом Мюссо», но Миша от такого сравнения не особо был рад. Яна знала, что парень вырос в Подмосковье, в семье инженера и библиотекарши. Мать работала в районной библиотеке, и он с детства читал запоем — сначала фантастику, потом детективы, а после всё подряд. Писать начал в четырнадцать, но как-то неумело, даже стыдно было кому-то показывать.

После школы Миша поступил на журфак МГУ. Нет, не потому что хотел стать журналистом и попасть в редакцию какого-нибудь популярного журнала или местной газеты — просто туда брали с его баллами и учили работать с текстом. На третьем курсе Касьянов написал первую повесть — про подростка, который расследует исчезновение младшей сестры и показал преподавателю. Тот сказал: «Сыро. Но цепляет. Переписывай».

И он переписывал два года, потом отправил в двенадцать издательств с краткой рецензией от профессора. Одиннадцать отказали. Двенадцатое — маленькое, нишевое — взяло тиражом триста экземпляров. Продажи, по правде говоря, были скромными, его мама выкупила пятьдесят книг, чтобы порадовать сына. Ещё несколько заказала сама Яна и раздарила знакомым. Один экземпляр оставила себе на память, про другие ничего не сказала, будто не знала, что имя заказчика издательство Мише всё-таки озвучило.

И вот, одна книга попала-таки в руки известного редактора, ему понравилось, и Миша стал печататься в крупном издательстве. «Тишина после», «Обратная сторона правды» и «На крючке» сделали его знаменитым. На третий роман даже выкупили права для экранизации, и сериал вышел на нескольких стриминговых площадках с поистине звёздным составом. Жизнь закрутилась так, что могло показаться, что Яне нет в ней места. Она добивалась высоких мест, переводилась из одной команды в другую и вела детскую группу в спортивной школе. Но Миша её не оставил, наоборот, их дружба, пройдя проверку на прочность, стала только крепче.

К пятой книге Михаил стал обеспеченным человеком. Гонорары, переиздания, права на экранизации, переводы на восемь языков. Он позволил себе покупку квартиры на Патриарших и запирался там на несколько дней, чтобы творить шедевры, пока Яна была в разъездах.

Было только одно «но». Мерзкое, гадкое, такое непослушное, словно кто-то неосторожно оставил вязкую чернильную кляксу. У молодых людей не складывались романтические отношения. Более того, для них они были как табу. Яна свято верила в дружбу между мужчиной и женщиной, и каждый раз, когда разговор заходил о том, что на самом деле чувствовал Миша, она отнекивалась и врала, что у неё давно есть парень, что он не доволен и очень ревнует. И Мише ничего не оставалось, кроме того, как отшучиваться и присылать подруге подарки в знак извинения. Например, Яна очень любила белые лизиантусы, а Миша очень любил раскошелиться.

На протяжении семи лет он присылал ей цветы через местных курьеров, и среди благоухающих бутонов Яна находила одну и ту же записку: «Прости, я замечтался». Что ж, писатели… Они такие. Только ей самой было больно от этих грёз. Любить она хотела, и даже было бы здорово, если бы она полюбила Мишу, но в животе не было никаких бабочек. Ей стало казаться, что она появилась на этот свет без возможности испытывать это светлое чувство, ведь так не бывает, чтобы раз, и с первого взгляда… Впрочем, его у них тоже особо не было.

Они общались по видео-звонкам часто, невзирая на разницу часовых поясов, и у Яны вошло в привычку звонить другу по вечерам, перед самым сном, и рассказывать о том, как прошёл день. Он постоянно что-то записывал карандашом в блокнот, и девушке казалось, что он совсем её не слушал.

Но теперь всё перевернулось с ног на голову. Всматриваясь в экран телефона, Яна перечитывала одни и те же строчки снова и снова, не веря, что они реальны. Может, это не по-настоящему? Миша часто присылал отрывки из его рукописей на оценку, очень хотел узнать мнение лучшей подруги. Может, это кусочек из нового текста? Но у Миши, к сожалению, уже почти год был творческий застой. Он переживал, что редактор мог списать его со счетов, если к осени он не предоставит шестой роман из цикла. Он делился с Яной своей тревогой и с грустью в голосе смеялся, что рано или поздно ему придётся пойти на «нормальную» работу. Для писателя это означало смерть.

Так что же это за строчки? Девушка часто заморгала, словно в глаз что-то кольнуло. И она надеялась, что виной тому ресница. Прозрачная горячая слезинка скатилась по щеке. Яна разозлилась на саму себя и грубо стёрла слезу кулаком, чтобы никто из девчонок не увидел. Неужели ей обидно, что лучший друг женится? Её друг, тот, кому она отказала дважды, когда он предлагал ей встречаться. Разве имела она право обижаться и ревновать? А злиться?

«Яна! Знаю, у тебя сейчас игра, я встал пораньше, чтобы успеть на трансляцию. Заранее хочу сказать, что ты невероятная! Жду твою фотографию с кубком».

От этого сообщения на душе сразу теплело. Лучше бы Миша больше ничего не писал после этого. Так было бы привычнее. Но нет, он на то и талантливый автор, что заставлял страдать. Яна перевела дух и скользнула пальцем вверх, прокрутив ленту сообщений.

«Позвони мне, как сможешь. Очень хочу с тобой кое-что обсудить».

Кое-что. Яна грустно хмыкнула. Не называют люди кое-чем приглашение на свадьбу, высланное отдельным файлом в следующем сообщении. Оно было красиво оформлено в кликабельный конверт, который разворачивался после нажатия, прямо как настоящий. Так же развязывалась тёмно-зелёная лента, так же раскрывались кружевные вставки. И на переднем плане всплывала овальная плашка фисташкового цвета с золотыми буквами: «Михаил и Станислава приглашают Вас присоединиться к торжеству». Далее была указана дата и время свадьбы, а также место её проведения — бухта Лазурная Уссурийского залива Японского моря в Приморском крае, Владивосток.

В то время, как Яна заваливала Мишу рассказами о своих ухажёрах, пускай и выдуманных, он, в свою очередь, никогда и ничего ей не говорил о девушках, с которыми заводил отношения. Наверное, это больше всего обижало. Он решил смолчать. Почему? Потому что не доверял? Или боялся сглазить? В отличие от Яны Касьянов верил в различные приметы. Может, и здесь поддался суевериям? Вряд ли. Яна была не из тех, кто мог навредить ему. Тогда в чём же причина?

Нужно было, конечно, позвонить. Набраться смелости, услышать гудки и… А что бы она сказала? Как бы отреагировала? Нет, как бы она смогла отреагировать, чтобы не показать, что расстроилась?..

Яна выключила телефон и побросала смятую форму в сумку, как будто это одежда была виновата в её неудаче. Может, отчасти. Если бы не страсть к спорту, к волейболу, к победе, она бы наплевала на всех и поехала в Москву тогда, когда это следовало сделать. Теперь, увы, дорога туда закрыта. Открыта, правда, другая, во Владивосток. Но что ей там делать, кроме того, как с болью под рёбрами делать вид, что всё прекрасно, что хочется улыбаться по-настоящему, непритворно, и радоваться, что лучший друг женится.

Не на ней.

— Янка! — Окликнула её Кира, когда Соколова уже собиралась выйти из раздевалки, с трудом натянув на влажное после душа тело майку и джинсы.

Она обернулась не сразу. Ей сначала подумалось, что это уже голоса в голове разбушевались от усталости и печали. Словно огромный камень бросили ей на грудь, а её саму толкнули в реку.

— Янка, у тебя же майка… Ну это… — Кира, собирая шпильками пушистые каштановые волосы в пучок на макушке, сажала ещё несколько заколок в зубах. — Майка натянута шиворот-навыворот!

О, так вот, как называлась эта по-глупому сложившаяся ситуация. И вправду, шиворот-навыворот.

Яна оглядела себя. Действительно. Майка была не только надета не той стороной, она изначально была вывернута наизнанку. Девушка тяжело вздохнула и кивнула Кире в знак благодарности. Пришлось переодеваться.

И почему новость о свадьбе Миши так выбила из колеи? Яну это очень и очень бесило. Не сама свадьба, а то, как она отреагировало, ведь это означало одно: то, что она скрывала в сердце семь лет, наконец выбилось наружу.

Чёрт бы его побрал.