Огненное сердце

Наверное, у каждого упахавшегося до бессознанки гения рано или поздно незаметно начинает подтекать крыша. Взять того же Илона Маска. Утром парень запускает в космос космические корабли, а вечером строчит антисемитские посты.

Мне до Илона, конечно же, далеко. Да и не трогала я евреев. Просто в конце очередного бесконечного совещания на шутливый вопрос помощницы «Чего еще изволите?» брякнула:

– Мужика с хорошим членом. Сантиметров чтоб двадцать. – А потом еще линейку взяла со стола, покрутила в руках, мысленно прикидывая пропорции, и задумчиво протянула: – Ну, или двадцать два.

А уж потом, да, опомнилась. Не совсем же я е-бо-бо.

Выматерившись про себя, обвела взглядом вытянувшиеся лица мужиков (так уж повелось, что толковых женщин в нашей профессии отродясь не водилось, простите меня, феминистки) и тут же, будто так и было задумано, резко выбросила вперед указательный палец:

– Проверка связи, ребят. А вы что подумали? Сидите тут, Юрий Иваныч, вон, вообще уснул. Мы еще собираемся конкурировать с Боингом, или уже всё? – круто выгнула бровь.

Наезд был одновременно и оправдан, и нет. Средний возраст членов моего КБ перевалил хорошо за пятьдесят. И это при том, что мои тридцать пять вносили в статистику приятное разнообразие. Вниз же нас с неистовой силой тянули девяносто два годка академика Красицкого. Гляжу в его выпученные глаза, и такое чувство вины накатывает! Никак, доконала я своими откровениями бедолагу? Если так – дело плохо. Я, конечно, прикидывала, как от него избавиться, но в сторону настолько радикальных способов мыслей не прилагала.

– Тань, налей-ка Юрию Иванычу воды.

Не знаю, какого размера у нашего светила член, но что он в последний раз пользовался им еще в прошлом веке – готова поспорить. И если этот факт к делу никак не относится, то сонливость академика с каждым разом все сильней меня напрягает. Сто пудов, ведь он прослушал добрую половину дискуссии, ну и тогда какой, блин, в ней смысл? А главное, что мне с этой бедой делать? Мозги у деда грандиозные. А вот силы уже не те.

Нет, я что, прямо так и сказала? Двадцать сантиметров? Интересно, а дискриминация по размеру полового члена лучше или хуже антисемитизма?

Пряча от подчиненных горящие щеки, поворачиваюсь корпусом к столику, вокруг которого, исполняя мое поручение, суетится Танюша. Попутно, будто это не я только что вещала на аудиторию в дюжину человек о своей горячей любви к двадцатисантиметровым членам, невинно скольжу взглядом по выкрашенным серой краской стенам. Когда люди узнают, сколько денег правительство ежегодно выделяет под мои разработки, так воображают, будто мой офис находится в одной из сверкающих башен Сити. Роскошные виды, дубовый паркет, стены сплошь в оригиналах от подзабытых последователей кубизма, ну или что там им еще представляется? На деле же мы сидим еще в совдеповском КБ у черта на рогах, и ничего ценного, кроме лежащих на столе чертежей, в нашем офисе нет и в помине. Правда, с красотой этих самых чертежей тоже вряд ли что-то может сравниться.

Даже двадцатидвухсантиметровый член.

Как бы я ни хотела такой увидеть. Или даже потрогать. А еще лучше, чего уж стесняться, ощутить глубоко в себе. Должна же я когда-то признать, что бывший муж слишком высоко задрал планку? И может, как раз поэтому я оказалась потеряна для мужчин? Ну, где ты найдешь хоть что-то похожее? Как человек, свято верящий в безусловную пользу эксперимента, замечу – шансов на то, что понравившийся экземпляр не разочарует, когда дело дойдет до главного – практически нет. Ну, или же моим экспериментам сопутствовало фатальное, ничем не оправданное невезение. Потому как к выбору кандидатов я подходила самым ответственным образом. Вы хотя бы представляете, как много способов определить, что за сюрприз скрывается у мужчины в штанах? Нет? Вот вам далеко не исчерпывающий перечень: по ноге, по руке, по расстоянию между большим и указательным пальцами, и даже по носу!

Перед глазами проносятся горячие картинки, взгляд стекленеет, губы приоткрываются, как раз когда я наталкиваюсь на… двух глядящих на меня мужиков. В смысле – посторонних мужиков! Которых здесь просто не должно быть. Коммерческая тайна у нас тут, или как?! Я уж молчу про свои излияния о членах.

– Вы кто? Как здесь очутились? – свожу в одну линию брови.

– Да это же Димочка! – приходит в себя Красицкий, оживленно выскакивая из-за стола. Что ж. Выходит, рано хоронила я академика. Может, пережив нас всех, он еще успеет подготовить себе преемника. Мы уже несколько раз пытались. Все мимо. Не дотягивали претенденты мозгами до гения – хоть убей.

На секунду забывая о еще одном непрошенном госте, целиком сосредотачиваю внимание на первом. Ух. Хорошо, что в высшем звене руководства у нас нет баб. Это же просто погибель какая-то. Плавно поднимаюсь взглядом от замшевых лоферов от Loro Piano, по классическим брюкам и обтянувшей абсолютно плоский живот и ярко выраженные грудные мышцы рубашке. Хорош! Ну, хорош, просто прелесть. Воротничок у Димочки расстегнут на одну пуговицу. В ямке между ключиц колотится пульс. Кадык ходит туда-сюда. То ли волнуется мальчик, то ли подавляет… подавляет… Взгляд устремляется в обратном направлении… Возбуждение.

Ух ты! Это про мою, что ли, честь? Моя ж ты зайка! Возвращаюсь обратно к трогательно рдеющему лицу. Ну, разве это не мило?

Волосы парня имеют богатый медный оттенок, что полностью объясняет его способность легко краснеть. Его же впечатлительность объясняется молодостью. На первый взгляд, парню лет двадцать пять. Я, конечно, не склонна к эйджизму, но он точно хорош… настолько? Видит бог, мне нужны самые лучшие. Потому что там, где Боингу надо сделать всего один шаг, мне придется сигануть с шестом – не меньше, так сильно мы отстали.

– Ярослав Степанович должен был предупредить о моем приходе.

Голос – бархат. Жмурюсь совсем не профессионально. Делаю шаг вперед. Вблизи становится понятно, что Димочка старше, чем я думала. Да и реакции у него отнюдь не мальчишеские. Хоть и краснеет, смотрит прямо. Как человек, который знает себе цену. Рубашка у него от Jacquemus, так что цена там немаленькая. Если, конечно, он до сих пор не сидит на шее у богатых родителей.

Так, стоп. Какой еще Ярослав Степанович? Тот самый?

– Сидельник? – дергаю бровью.

– Ага. Постойте, он не звонил?

Оборачиваюсь. На телефоне наверняка миллион пропущенных. В том числе и от бывшего мужа. Нет-нет, он мне не враг. К несчастью, наоборот. Сегодня я даже приглашена в его резиденцию. Отметить в тесном семейном кругу Яриков день рождения. Пышный прием, положенный по статусу премьер-министру, будет потом. На него я тоже приглашена. У нас действительно очень теплые отношения. Но…

Ч-черт. Сложно это. И почему-то с каждым годом все сложнее – смотреть на его личное счастье. Нянчить его детей и сплетничать с новой женой.

– Наверняка звонил. Но ты же видишь, какой тут тарарам. Амалия, – протягиваю ладонь. И руки у него тоже недетские. Большие такие руки. Если принять во внимание расстояние от среднего до большого пальца… О-о-о, Руцкая, да тебе уже пора лечиться. Отвожу глаза и снова наталкиваюсь на внимательный взгляд нежданного визитера, до которого у меня пока не дошел черед. – Дим, вижу, с Юрием Ивановичем вы знакомы, так что я вас оставлю на минуту. Тут… – не договорив, пожимаю плечами и отхожу.

У незнакомца цепкий, абсолютно нечитаемый взгляд. Так, ну все понятно. Могла бы и сразу догадаться – все ж на лице написано.

– Амалия Руцкая. Вы, полагаю, по мою душу? Что я опять сделала не так? – руки помимо воли скрещиваются на груди. Поза закрытая максимально. Но если честно, мне плевать, как он это расценит.

Только врожденная внимательность к деталям не дает упустить удивление, мелькнувшее на смуглом лице.

– Муса Гатоев. Почему сразу по душу? Разве вам есть что скрывать?

Ну, допустим, он знает, что скрывать мне нечего. Иначе разговаривали бы мы не здесь. Тут даже заступничество Сидельника мне бы не помогло. Скорее, против него сыграло бы. Конкуренцию во власти никто не отменял. Все дружат друг против друга. Только повод дай утопить. Ярослав себя чувствует уверенно. И потому у меня есть некоторые послабления, недоступные для других. Правда, такое откровенное пренебрежение правилами не остается без внимания. Вот ко мне нет-нет да и наведываются… кхм… органы безопасности.

– На выезд у меня было разрешение. Вам это, безусловно, известно.

– А может, я по другому вопросу, – смеется тот.

– Вот как? И по какому же?

– Может, вы мне, Амалия Руцкая, понравились.

– И поэтому вы явились ко мне в офис, размахивая корочками? Оригинально.

Этот гад даже не посчитал нужным сделать вид, что смутился.

– Вы правы. Так себе получилось. Может, тогда составите мне компанию за ужином?

Муса косится на часы. Классический Ролекс. Вряд ли он хочет произвести на меня впечатление их стоимостью, потому как, на каких бы откатах он ни сидел, я смогу купить его с потрохами, значит, действительно пытается сориентироваться по времени. Может, кроме меня у него есть еще какое-то дело? В его искренний интерес я ни на грамм не верю. Что даже обидно. Потому что как раз он чем-то напоминает мне бывшего мужа. Не внешне, нет. Вот этой властной манерой держаться. У любой бабы на руководящем посту от таких мужиков трусики только так слетают. Но трахаться с тем, кто, скорее всего, под меня копает… Нет, не настолько уж я голодна. Да и кто сказал, что у него в брюках заветный размер? В органы многие идут, чтобы самоутвердиться. А зачем это делать мужику, у которого там все в порядке?

– Исключено. Работы столько, что голову некогда поднять.

– Я подожду до конца рабочего дня.

– Рабочий день у меня ненормированный.

– И все же…

– А вечером у меня планы.

– Точно. У Ярослава Степановича ведь день рождения, чуть не забыл! Тогда как насчет завтра?

Пожимаю плечами. Почему бы и нет? Меня сто лет не звали на свидания. А если на них долго не ходить – теряется форма. Но что еще хуже, перестаешь понимать, на кой черт вообще тратить свое драгоценное время на эту бессмысленную возню.

– Боюсь, Муса, вы быстро заскучаете.

– Предпочитаю делать выводы сам.

Ох. Вот этим мне такие мужики и нравятся. Ну ладно. Улыбнувшись напоследок уголками губ, иду прочь. Майор, кстати, не торопится. У меня задница горит от его взгляда. Может, и впрямь у него ко мне личное? Нет-нет, я понимаю, что ничего серьезного, но… Ни к чему не обязывающая связь… Хм…

Возвращаюсь из опенспейса в кабинет, где меня терпеливо дожидаются Юрий Иванович и Димочка. Попадаю на крючок пронзительно голубых глаз последнего. Вот правду говорят – то густо, то пусто.

– Я так полагаю, Юрий Иванович ввел тебя в курс дела?

– Нет. Он, похоже, уснул. Я не стал его будить, – шепчет в ответ.

Порядком офигев, поворачиваюсь к академику. Залюбовалась бы – так сладко он похрапывает, если бы это дело не обходилось мне так дорого.

– Может, там поговорим? – предлагает Дима, видно, не желая будить старика. Я не настолько эмпатичная. Если честно, далеко не такая. Наверное, поэтому меня так трогает, что в ком-то это качество еще сохранилось. Залипаю на Димином лице. Какой-то ужасно трогательный он. Полная противоположность моему предыдущему собеседнику. Именно поэтому, а еще по миллиону других причин, мне не стоит на него смотреть так… Откашливаюсь:

– Да. Давай. Ты резюме случайно не захватил? Я, кажется, знаю всех, кто более-менее занят в нашем деле, а про тебя не слышала.

– Ну, я не то чтобы в вашем, но близко. А еще я в Политехе преподавал.

Это не то, что мне нужно. Но за него ведь попросил Ярик.

– Да? – моментально скисаю я. – А почему решил бросить?

– Это решил не я.

– Тебя поперли, что ли?

Дима хмурится. Передергивает плечами и, тут же нацепив на губы улыбку сердцееда, рапортует:

– Меня отстранили по жалобе студентки.

– И на что же она жаловалась?

– На харассмент. На что ж еще?

– Под этими обвинениями есть какая-то почва?

– А вы что, опасаетесь за свою честь?

Ошиблась. Мужик он. Не мальчик. И смотрит соответственно. Так смотрит своими невозможными голубыми глазами, что я неожиданно реагирую. Самым примитивным образом, да… Чтоб это скрыть, смеюсь:

– Нет, за свою не переживаю.

Выходит хрипло. И как будто с намеком. Как если бы эта фраза подразумевала какое-то продолжение. Например – а ты? Но, черт его дери, нет. Она не подразумевает. Дима в безопасности. Просто потому что толковый спец мне в сто раз нужней, чем мужик для разового перепиха. Моему мотору нужны мозги. Серьезные компьютеры со сложным функционалом, который будет управлять всеми происходящими в нем процессами. То, что есть, конечно, хорошо. Но недостаточно, а я идеалист. И реалист, чего уж. Не может один мужчина исполнить два моих заветных желания сразу. Поэтому пусть он будет просто классным спецом.

– Дим, давай к работе, – довольно мягко возвращаю нас с ним в реальность. Все и так уж слишком… хм… неформально началось. Может даже сложиться впечатление, что я каждый раз так провожу собеседования, но нет. У нас серьезная контора, серьезный проект, серьезные бабки и еще более серьезный отчет по каждой статье расхода.

Я просто смертельно заебалась.

– Ох, вот вы где! – раздается запыхавшийся голос Красицкого. – Я, кажется, немного эм-м-м… отвлекся.

Выцветшие глаза академика полны слез. Будто он в шаге от того, чтобы расплакаться от собственного бессилия. Именно в этот момент я отчетливо понимаю, как ему тяжело уживаться со своей немощью. Что для человека его ума смириться с этим практически нереально. Он еще молодец, что бы я там ни думала.

Давя некстати накатывающую жалость, отмахиваюсь:

– Все нормально, Юрий Иваныч, мы как раз подошли к главному. Присаживайтесь.

За время беседы успеваю несколько раз поменять свое мнение касательно Димочки. Мне не по душе, что он не имел дела с моторами. Преподавательская работа – это хорошо, но мне нужен практик. С другой стороны, не могу не отметить, что в нашей теме Дима сечет отлично. Их оживленный разговор с академиком льется над столом песней. И, кажется, они с полуслова понимали друг друга, тогда как спецы, которых мы пытались подготовить на замену Красицкому до Димы, начинали плыть практически с первых минут. Полет мысли у Юрия Иваныча такой, что только я и выдерживаю его скорость. Я и… вот теперь Димочка.

– Ты мне подходишь. Если уверен, что оно тебе надо – завтра выходи на испытательный срок, – подвожу итог, бросая взгляд на часы и морщась. Мне уже давно нужно быть не здесь.

– Какие уж тут сомнения? Зарплата – кайф. Задачи ставим амбициозные. То что надо, чтобы не закиснуть, разве нет?

– Кому как. – Ловлю его заинтересованный взгляд. – К делу подвязывается куча ограничений. Даже если завалишь испытательный срок, будешь еще пару лет невыездным. Ты просмотри бумажки. Ознакомься, чтобы сюрпризов не было. В твоем возрасте может не захотеться во все это ввязываться. Я распоряжусь, чтобы на тебя завели учетку. Но это только после проверки СБ. Тут уж не обессудь.

Посчитав наш разговор законченным, отворачиваюсь к шкафу. Достаю сумочку. Зеркальце. Блин. Ну, черте что же! Черте что. Еще этот день рождения... Подправляю помаду пальцами. Наношу еще один слой. Обычно я надеваю более простые в крое вещи, но сегодня на мне легкомысленная блузка – знала ведь, что ни за что не успею заскочить домой, переодеться, вот и принарядилась. Пожевав губу, расстегиваю пару пуговиц. Оборачиваюсь и… замираю, потому что Дима никуда не ушел.

Тянусь к сумке, скрывая дрожь, охватившую тело.

– Ты чего еще здесь?

– Любуюсь.

Он очаровательно по-мальчишески улыбается. Злиться мне не на кого. Я сама дала повод думать, что со мной можно так.

– Дмитрий… простите, не знаю, как по отчеству?

– Ярославович.

– Дмитрий Ярославович, вы собираетесь принять мое предложение о работе?

– Был такой план.

Улыбается, как солнышко. Смешливый…

– Тогда давайте на этом и остановимся.

– Почему? – наклоняет голову к уху.

– Тебе все причины перечислить? – забывая о том, что только что сама же ему и выкала, распаляюсь.

– Ну, хотя бы парочку.

– Ты работаешь на меня, я старше и… У тебя двадцать сантиметров?

– Нет, – не моргнув глазом отвечает он.

– Тогда тем более о чем мы разговариваем?

Быстро покидав в сумку все нужное, подхватываю плащ и выхожу в заботливо приоткрытую Димой дверь. Святые угодники, он еще и джентльмен! Не могу удержаться от того, чтобы не глянуть на парня еще раз. И тайком же делаю чуть более глубокий вдох, чем необходимо. Парфюм у него обалденный.

На улицу выходим вместе. Дима подходит к консервативному Мерседесу, я – к своей хищной Бэхе. Забираюсь за руль. Ловлю собственный взгляд в зеркале заднего вида и начинаю ржать. Нет, ну какая же нелепица, Боже. Сказал бы мне кто еще утром, что подобный разговор будет иметь место в моей жизни, я бы у виска покрутила.

Выруливаю со стоянки. До резиденции Сидельника ехать час. Хоть пробок нет. И так уже на этот самый час опаздываю. Поэтому никто не встречает. Только на въезде в правительственную резиденцию привычно шмонает охрана.

В доме веселье в разгаре.

– Тетя Амалия!

– Привет, кнопка.

У дочки Ярика его глаза. Я уже почти не думаю о том, что это могла бы быть и моя дочь… Время даже над глупостью властно.

– А что ты мне привезла?

– Хм, дай-ка посмотрю… Ничего? – провоцирую мелкую.

– Все ты врешь, – хохочет Лизка. Знает, что я так не смогу. Всегда их с братом балую.

– Ладно. Вот смотри… – достаю из сумки коробочку. В ней моторчик. – Если поставить на солнышко, ни за что не остановится. Считай, перпетум мобиле.

– Ух ты! Я пойду Даньке покажу.

Убегает. Ее кудряшки подпрыгивают. Мое сердце – в такт.

– Ты, как всегда, оригинальна, – раздается за спиной хорошо поставленный голос. Внутри по привычке, которая, сука, никуда не девается вот уже сколько лет, все сладко сжимается. На секундочку. Всего на секундочку, да. И почти тут же я расслабляюсь. Прогресс, что называется, налицо.

– Привет, Ярослав Степанович. С днем рождения.

Сидельник высок, крепок и по-мужски привлекателен. На висках седина. Ему сорок семь. А когда мы поженились, только тридцать два было. Мне двадцать.

– А мой подарочек где? – разводит руки и чуть ведет подбородком в сторону. Послушно подхожу. Улыбнувшись, целую в щеку. Он сменил парфюм. Тот ему идет. Но мне больше нравился прежний. В момент, когда я уже хочу отстраниться, Яр на секунду меня задерживает. Всего на секунду, да, но наши взгляды встречаются и… Ч-черт. Это больно. Все еще, а ведь с нашего развода уже прошло десять лет.

Я дура, да. Конченый однолюб.

Испугавшись собственных чувств, отступаю и… охренеть, ловлю на себе внимательный взгляд Димы.

– Пойдем, что ли, к гостям? – окликает меня Ярослав.

– А? – моргаю я и снова смотрю туда, где только что мне чудился рыжий, но его нет. Показалось мне, что ли?

– К гостям пойдем? – терпеливо повторяет Сидельник.

– Погоди. Я про главный подарок забыла! – снова лезу в сумочку, достаю коробочку от бренда, который известен лишь узкому кругу ценителей. Там запонки. Я их увидела и решила – ему пойдут.

– Ого. Необычно… Спасибо.

– Не нравится?

– Нравится. Ты всегда угадываешь, что мне надо.

И опять наши взгляды сцепляются. Чертовщина какая-то. Просто дурдом. Мне нужна передышка. Отворачиваюсь к балкону. За окном растет огромный сиреневый куст. Голова кружится от одуряющего аромата.

– Терпеть не могу праздники, – вздыхает Ярослав, становясь рядом.

– Я знаю.

– Еще и прием. Кто вообще придумал отмечать день рождения? Что хорошего в том, что я стал на один год ближе к смерти?

– Людям трудно выносить монотонность, – вздыхаю я. – Нам нужно ощущать цикличность. Праздники – это конец и начало. Ощущение того, что все плохое осталось там, в прошлом, а хорошее – впереди. День рождения – личный Новый год. Кстати, ко мне сегодня приходил от тебя человечек…

– Вот вы где! – прерывает меня звонкий голос Марины – новой Яриковой жены. Смешно, что я именно так ее называю. Новой. Тогда как они уже девять лет в браке. Наш продлился в два раза меньше. В отличие от меня, Яр как-то очень быстро утешился. Но мне гораздо больше нравилось думать, что он женился назло.

– Привет, Марин.

– Привет.

Ее руки обвивают торс Сидельника. Тот привычным движением притягивает жену за плечи. А мне как будто чудится легкая заминка в происходящем. Я что, такая жалкая, что он щадит мои чувства? Как интересно.

– Пойдем к гостям? – с натужным оживлением предлагаю я. – Голодная – жуть. И родителей хочу увидеть. Они уже здесь?

– Да. Когда я уходила, Светлана Анатольевна как раз рассказывала моей матери о своем отдыхе на водах Баден-Бадена.

Киваю, а сама думаю о том, что мне, наверное, тоже не мешало бы подлечиться. Поехать куда-нибудь. Проветрить мозги. А то они заплесневели, похоже. Попить водички. Моя выходка на совещании – ничто по сравнению с тем, что произошло сейчас. Просто ничто…

Замечаю среди гостей папу и, извинившись, меняю курс.

– Привет, родной.

Я единственная дочь своего отца. Довольно поздний ребенок. Когда я родилась, дети родительских приятелей уже выросли. Взять того же Сидельника, который старше меня на двенадцать лет. Так что играть мне было не с кем. Когда к родителям приходили гости, я развлекалась тем, что слушала их взрослые разговоры. И это было хорошо, это мне столько дало в жизни… Но была у этого и обратная сторона. Например, я очень рано столкнулась с сексизмом. Каждый раз, когда к нам в дом приходили новые люди, они трепали меня по голове и замечали что-то вроде:

– Какая красавица. Наверное, моделью мечтаешь стать?

Я каждый раз хмурилась:

– Нет.

– Актрисой?

– Инженером. Чтобы проектировать двигатели. Как папа, – и брала его за руку, потому что когда все смеялись, он один смотрел на меня с хитрецой, как будто у нас с ним был один на двоих секрет.

Ага. Мои мозги… Которые вроде бы были на поверхности, но их как будто никто не видел. Даже когда я посреди разговора толковых инженеров вставляла какие-то дельные замечания, те просто снисходительно интересовались:

– У папы подслушала?

Даже когда я, блин, в шестнадцать своими мозгами поступила в физтех.

– Привет, моя Аномалия. Опять заработалась? – возвращает меня в реальность голос отца.

– Ну, почти. Собеседование было. А что это у тебя такое вкусненькое? – голодно кошусь на отцовскую тарелку.

– Кажется, какой-то паштет, – смеется тот и, поманив меня пальцем, шепчет: – Выглядит хорошо, а на вкус – дерьмо полное. Возьми что-нибудь другое.

Посмеиваясь, подкладываю в тарелку что-то похожее на крабовые котлетки. Идет за милую душу. Голодовка, конечно, полезна для фигуры, но, блин, как же хочется жрать!

– А вот и наша потеряшка! Мы тебя уже второй час выглядываем, – слышу голос мамы. – Хотела даже звонить, так ты же все равно не возьмешь трубку.

Тепло обнимаемся.

– Ну что поделать? У меня много работы.

– А кроме нее, Амалька? Кроме нее у тебя когда что-нибудь будет?

Нет, ну от мамы я такой подставы не ожидала. Смотрю с укоризной. Нашла, где об этом поговорить.

– Например, что?

– Любовь?

– Любви нет, мам.

– А тридцать пять есть, Амалька. Ты уже хоть так, для здоровья, найди кого-то.

– Так, а ну заканчивай, Свет! – сердится отец. Он-то у меня строгих правил, не удивлюсь, если думает, что у меня после Ярика и не было никого. Ох, папа-папа. Да знаешь сколько я их перетрахала, чтобы заткнуть дыру, оставленную Сидельником? Нет. И не надо тебе это, папочка, уж лучше ты заблуждайся.

– Так, гости дорогие, чего сидим с пустыми бокалами? – будто из ниоткуда за спиной возникает Сидельник. – Давайте-ка это исправим.

Смеемся, чокаемся, шампанское пузырится. Родители пригубляют и отставляют бокалы в стороны, я тоже мимо – за рулем ведь. А Ярик осушает свой стакан до дна. Так что кубики льда звякают.

– За тебя, наш хороший, – говорит мама, – Жаль твои родители до этого дня не дожили.

– Ой, Светлана Анатольевна, не будем о грустном, – и ко мне поворачивается. – Амаль, тебя на два слова можно? Разговор есть важный.

Я немного удивлена. Ведь у него уже была возможность со мной поговорить. Вместо этого мы трепались о каких-то глупостях и пожирали друг друга взглядами. И нет, я не буду делать вид, будто не заметила, как он на меня пялился.

Извиняясь, что придется опять отойти, легонько пожимаю отцовскую руку.

– Не уезжайте, меня не дождавшись, – прошу, потому что просто не могу позволить себе упустить такой шанс провести с родителями лишние полчаса. Больше все равно они не высидят. Возраст. В отличие от того же Красицкого, которого папа не намного-то и моложе, он уже лет пять как отошел от дел. Сделал он это, когда понял, что уже ничему новому меня не научит. Заявил, что ученик превзошел учителя, и был таков. А поскольку папе я верю слепо, никаких сомнений в том, что я справлюсь, нет.

– Да мы только приехали! – возмущается отец. Я улыбаюсь в ответ, сую в рот еще одну канапешку и жестом показываю Яру, что теперь полностью в его распоряжении.

– Пойдем?

Мимо проносится толпа детей. Ярослав оттесняет меня к стене, чтобы малышня не сбила меня с ног. И снова задерживает руку на локте.

На его ладони я знаю каждую выемку, каждую складочку и каждый уступ. Возможно, если бы я хоть чуть-чуть разбиралась в хиромантии, сразу бы поняла, что наш брак не продлится долго. Линии у него на ладони отчетливые и глубокие. Кожа сухая как порох. И никакой уход ничего с этим не может сделать. Когда он касается возбужденной кожи, это каждый раз невыносимо…

Господи, вот о чем я думаю?

Ни в какой хиромантии я не разбиралась. И ничто меня не готовило к тому, что однажды я застану мужа с другой. Это было… Не знаю, смертью тот процесс не назвать. Скорее комой. Долгой, продолжительной комой. В которой я, очень похоже, нахожусь до сих пор.

Был ли у меня шанс забыть, если он такой был у меня первым? Да хрен там. Надо было попроще кого выбирать. А к такому если и подступаться, то с опытом. И цинизмом, который этот самый опыт несет. Я же Ярославу досталась неискушенной и впечатлительной, как молочный щеночек. Ну а впечатлять Яр умел. Этого у него не отнять. Так впечатлилась, что с тех пор ничего не трогает.

– Так что случилось? – деланно-бодро улыбаюсь я.

– Разговор есть.

– Это я поняла.

Сидельник залипает на моих губах. Недоверчиво покачивает головой из стороны в сторону.

– Совсем ты, Амаль, не меняешься. Вот совершенно.

Он неправ. Но если это комплимент тому, как я в свои тридцать пять сохранилась – ладно. Любой женщине такое приятно. К тому же Яр ничуть не кривит душой. Я до сих пор красива, стройна и всегда хорошо выгляжу. Мне до зубовного скрежета надоели клише, что красивая женщина – равно глупая. И потому я стала добровольным амбассадором всех тех, кто придерживается иной точки зрения. Это нелегко, приходится все время быть наготове, но так уж повелось.

– Спасибо. Так что все-таки случилось?

Мы уединяемся в его кабинете. Сидельник отходит к бару и наливает себе еще. Ого. Обычно он не пьет. С таким темпом жизни он тупо не может позволить себе похмелье. А тут все интереснее и интереснее.

– На днях одни «хорошие люди» раскопали кое-что… – опрокидывает в себя коньяк, – скандальное из моей биографии.

– М-м-м… А я-то здесь при чем?

– Ты моя бывшая. К тебе могут сунуться журналюги. Надо… – Яр проводит ладонью по голове. Закусывает щеку. В общем, демонстрирует все то, что при посторонних делать бы ни за что не стал. Это трогает.

– Да не переживай ты так. Что там надо сказать? Я все сделаю, – заверяю его, приглаживая ощетинившиеся нервы.

– Ч-ч-черт. Проблема на самом деле не только в этом. Я чувствую себя херово, потому что не рассказал тебе об этом раньше.

– Не рассказал чего?

Нервозность Сидельника невольно передается и мне. Скрещиваю ноги, закрываясь.

– У меня есть сын. Взрослый парень. Скорее даже мужик. Короче… Какие-то твари это раскопали и теперь хотят сыграть на том, что этого факта нет в моей биографии. Пацана я взял под контроль. Он ничего лишнего болтать не станет. Мы тупо внесем сведения о нем в мою официальную биографию на сайте правительства. Вроде как так и было. Конечно, журналюги заметят, но мы тупо спустим ситуацию на тормозах. Мелькнем где-нибудь вместе. Запилим пару фоток счастливой семьи в новом составе. И все. Твоя задача – подтвердить, что малой всегда был частью нашей семьи, если кто-то спросит. Мои политтехнологи сказали, что этот номер прокатит запросто. Давить будем на то, что мать мальчика не хотела публичности.

Я очень быстро соображаю, да. Но тут сижу просто в каком-то ступоре. Кажется, даже в венах кровь остановилась. Жизнь во мне опять замерла.

– Ты… что… ты его нагулял в нашем браке?

Когда мы пытались… Когда я по врачам ходила? Потому что ему было уже пора кого-нибудь родить, а у меня все не получалось?

– Нет. Ты что? – хмурится Яр. Отставляет стакан. Подходит ко мне. – Ему скоро тридцатник стукнет.

Все равно жесть. Потому что получается, у Сидельника был ребенок. И все, чем он оправдывал свою измену (прости малыш, я просто не справляюсь с этой хуйней, жуть как отцом стать хочется!) – хрень собачья. Потому что у него уже был сын, да, и срать он на него хотел. Эта мысль меня прошивает молнией. Оглушительной силы разряд превращает кровь в труху. Сердце разгоняется по-сухому и останавливается. Несмотря на то, что из-за двери до нас доносятся звуки праздника, меня окутывает странная тишина. Я глохну. Смотрю – его губы шевелятся, он что-то говорит. Но я не слышу. Хлопаю ресницами, как сова. Впрочем, нет… Говорят, совы мудрые. Я же… Просто дура. Потому что оно меня даже спустя столько лет трогает.

Меня утаскивает в прошлое, калейдоскопом перед глазами то время… Я и счастливая с ним, и несчастная, потому что не могу дать любимому то, что он больше всего хочет. А потом только несчастная.

Он, конечно, просил прощения. Хотел все сохранить. Давя как раз на то, что так на него повлияли мои неудачи. Почему-то мои, не наши…

– Амалия!

Сидельник меня трясет. Я, наконец, прихожу в себя.

– Какой же ты мудак, – тяну недоверчиво.

– Не новость! – огрызается Ярослав. Отводит со лба волосы. Искоса проходится по мне злым взглядом. – Тогда казалось, так будет лучше. Обидеть тебя никогда не хотел. Ты же знаешь, Амаль.

– А сейчас?

– А сейчас какая тебе разница, да? От тебя многое не потребуется. Даже не факт, что спросят. Марине в этом плане сложней.

– О, так это и для нее сюрприз? – тяжело выбираюсь из кресла.

– Нет. Ей я ей сразу обо всем рассказал. Когда пришло понимание, что надо налаживать контакт с сыном. Эй, ты куда? Мы же не договорили.

– Поговорим в другой раз, Яр. Извини, я вспомнила об одном важном деле.

По правде же мне просто нужно уйти. Не хочу сорваться. Не хочу, чтобы он понял, как мне до сих пор больно. В горле клокочет. Сидельник меня догоняет. Прижимается грудью к спине. Руками плечи обхватывает. А волос, клянусь, губами касается:

– Ну прости меня, девочка… Ну, вот так. Мне семнадцать было, когда залетели. Родители откупились, чтобы мне не портить биографию. Я же на международные отношения собирался. Будущим дипломатам такое не надо. Ну, Амалька…

И правда. Правда губами скользил по холке. И носом голодно втягивал мой аромат.

– Да пошел ты.

Как вырвалась? Не знаю. Как очутилась на улице – не помню. Трясло. Так трясло, блин. Будто на десять лет назад вернулась. В тот вечер, когда он свою помощницу на столе пялил.

Пока нахожу свою машину, пока ее выгоняют, немного прихожу в себя. Достаю телефон трясущейся рукой, отца набираю. А тот, видно, в шуме не слышит. Выругавшись, засовываю телефон обратно. Вскидываю взгляд и морщусь, потому что какой-то идиот врубил дальний – слишком серьезное испытание для моих налитых солью глаз. Рефлекторно отворачиваюсь, но вскидываюсь вновь, когда замечаю движение в стороне.

Надо же. Димочка мне не показался. Стоит, опираясь задницей на капот, аккурат между фарами. Прямо сцена из фильма. Его ровесницы, наверное, ссутся кипятком от таких приемов. А меня… меня охватывает странный детерминизм. Как будто все неспроста, все давно уже решено свыше, и ни черта не зависит от нашей воли.

Внутренняя истерика нарастает. Мне нужно как-то прикрутить интенсивность боли. Иначе просто не выжить.

– Тухлый вечерок.

– И не говори.

Чертовы пальцы дрожат. Брелок от машины вываливается из рук. Как вообще я в таком состоянии вести собираюсь?

– Как насчет того, чтобы его продолжить в местечке получше?

А что? Это вариант. Запихнув ключи в сумочку, решительно шагаю к нему. В лучах этих долбаных фар, как по подиуму. Смотрит соответствующе. Просто лижет голодным взглядом. Бедра невольно начинают раскачиваться чуть сильнее. Открываю дверь:

– Поехали, чего застыл?

Димочка заканчивает тормозить и запрыгивает за руль.

– Куда поедем?

– К тебе.

Чувствую его взгляд искоса. Тяжелый, горячий… Радостный.

– Ого.

– Только ты не придумай себе ничего, – сиплю я. – Потрахаемся и разбежимся.

– А что так? Боишься отношений?

– Просто не хочу.

– Рожей, что ли, не вышел?

– Дело не в тебе. Забей. Хреновая была идея… – касаюсь ручки, чтобы открыть дверь, и в этот момент замки блокируются, отсекая нас от всего остального мира. Запирая в этой тишине. Тесноте. Машина срывается с места. Я осторожно пристегиваюсь. В голове становится горячо и вязко. Держусь за это спасительное ощущение. Что угодно, только бы не думать о том, что на меня вывалил бывший. Перед глазами, будто на длинной выдержке, мелькают огни витрин. Мы в центре. Здесь красиво. Открыв окно, высовываю руку, ловлю ветер, он бьет в горящее лицо, забивается в ноздри ароматом весны: нежных лепестков абрикосов, ощетинившихся листвой кленов, выхлопных газов и битума. На спидометре сто пятьдесят, но мне не страшно. Земля, вращаясь вокруг оси, несется вперед по Вселенной на немыслимой скорости, и ничего. Только тонкий слой атмосферы отделает нас от холодного недружелюбного космоса.

Остановка выходит внезапной. Моргаю. Из центра мы и не выезжали. Хороший ЖК в скандинавском стиле.

– Преподам так много платят?

– Ты так и не глянула мое резюме, да? – смеется Дима.

– Мы же вместе ушли, – пожимаю плечами. И делаю пометку – глянуть.

Он снова открывает для меня дверь. Выхожу. Каблуки громко цокают по забитой парковке. Дима легко шагает следом. Потом хватает меня по-мальчишески совсем, со спины. И идет так, сунув длинные пальцы в карманы моих брюк.

– Балбес.

– А ты просто охрененная.

– Надеюсь, ты тоже, – усмехаюсь я, и только потом рождается мысль, что мне бы лучше его не нервировать лишний раз. Но Димка только самоуверенно улыбается. И так солнечно у него это выходит, что даже моя истерика на мгновение стихает. Я запинаюсь. Он хватает меня за руку и резко тянет влево. К лифтам. И вот там он меня целует. Зарывается ладонью в волосы, наклоняется и первым делом чуть прикусывает губу. Неспешно потирается носом о висок, скулу. Не таясь, голодно вдыхает:

– Пахнешь ты тоже обалденно.

Ну, не знаю. После долгого рабочего дня? Я бы поспорила. И предпочла бы для начала сходить в душ. Но стоит мне только заикнуться об этом…

– Потом, первый раунд все равно будет быстрым.

– Ты что, скорострел? – смеюсь я, пока он достаточно профессионально расстегивает пуговички у меня на блузке.

– Вообще нет. Но ты такая… У меня от тебя просто крышу сносит. – Дима толкает меня на кровать, а ведь я даже не поняла, как мы очутились в спальне, разводит полочки блузки и, вообще не таясь, громко по-мужски стонет. – Пиздец какая красивая.

Это трогает. Топит лед внутри. Наши взгляды встречаются, Димка так и пялится, когда втягивает в рот сосок прямо поверх кипенно-белого кружева. А я на миг все же зажмуриваюсь. Потому что это движение отдает в пустоте между ног гулкой тянущей болью. Нетерпеливо дергаю ремешок у себя на брюках, чтобы поскорее коснуться кожей кожи. Так ведет меня, что мысли о душе, да вообще обо всем насущном, отходят на второй… нет, даже третий план. Сильные пальцы проводят по выпирающей косточке бедра. Трогают косые на животе.

– Ого…

Да, у меня офигенный пресс. У Димки тоже. Я царапаю его кубики ноготками. Прелесть молодых жеребцов заключается в том, что им почти ничего не нужно делать, чтобы эти кубики были. Гортанно рыча, расправляюсь с пряжкой уже на его брюках. И тут он застывает. Глаза, которые еще секунду назад горели похотью, стекленеют. Димка скатывается с меня и куда-то убегает, обещая на ходу:

– Я сейчас…

Смешно, но его спешный побег наводит меня на мысли, что парень все-таки обкончался. Со смехом, переходящим в стон, сворачиваюсь гусеницей на кровати. И некоторое время лежу так, уверенная, что вот сейчас зашумит вода, он исправит оплошность и вернется ко мне. Но ничего такого не происходит. Тогда я встаю. Поправляю одежду, впрочем, оптимистично оставляя блузку расстегнутой, и растерянно оглядываюсь по сторонам. Живет мальчик более чем неплохо. Спальня просторная, в ней классный ремонт. Можно, конечно, предположить, что квартира съемная. Но интерьер наводит на мысли, что его делали индивидуально для Димки. Серые стены. Замечательное сочетание дерева и камня. Изумрудное постельное белье. И несмотря на то, что все очень аскетично, пространство не создает ощущения необжитости.

Ну где же он?

Веду пальцем по красивым вазам в скандинавском стиле, стоящим на консоли. В них стоят не цветы. В них ветки березы с только что распустившимися листочками. Представляю, как Димка обносит высаженные у ЖК деревья. Улыбка растягивает губы. Чувственный морок потихоньку спадает.

Смотрю на себя в зеркало. Диспозиция стремная. Я одна. В незнакомой квартире, хозяина которой вообще непонятно где носит. Решительно запахиваю блузку и выхожу из спальни. Квартира просторная, но вариантов, куда Дима мог подеваться, немного. Первая дверь – ванная, в которую я так и не дошла. Вторая – кабинет. Дима сидит ко мне спиной. Экраны компьютеров, которых я тут насчитываю аж три штуки, активны, а сам он что-то строчит на бумаге. И до того этим поглощен, что вообще не замечает моего присутствия.

– Дим…

– Секунду, – рявкает. – Мне тут кое-что пришло в голову. Надо срочно проверить.

Научный интерес берет свое. Подхожу ближе и с любопытством наблюдаю за тем, что он делает. Губы растягиваются в очередной улыбке. Я в экстазе. Если гениальные идеи приходят ему в голову даже во время секса, мне попался тот еще кадр.

И я вообще не в обиде, когда ухожу. Вот правда. Просто сую ноги в осточертевшие за день туфли, подхватываю сумочку и захлопываю за собой дверь. В трусиках мокро. Живот тянет. Господи, в последний раз я так обламывалась лет в пять, когда в яйце киндер-сюрприза мне попался не вожделенный бегемот с зонтом, а какая-то бумажная хрень. И теперь вот…

Ко всему прочему я еще и машину бросила у Сидельника. Приходится разбираться с приложением такси. То, к моему счастью, приезжает быстро и ровно в указанную точку. Не приходится блуждать. Чтобы сразу пресечь любые разговоры с водителем, втыкаю в телефон. На нем пропущенный от папы. Ну конечно! Перезваниваю. Отчитываюсь, что со мной все в порядке. Просто пришлось срочно уехать. Остальное – потом. Все потом.

Моя квартира тоже находится в центре, так что на дорогу уходит немного времени. Набираю ванну, ставлю пластинку в винтажный проигрыватель и, подумав, откупориваю бутылку вина. Я, как и Сидельник, не могу себе позволить похмелье. Любой гудеж приходится на полном серьезе вписывать в свое расписание, но сейчас это лекарство. Можно.

Откидываюсь на бортик ванны. Кайф. В горячей воде хмелею быстро. Мне больно. Поскуливаю, обливаясь слезами. Сегодня так, да… Но только сегодня. Потому что уже завтра я вновь достану из гардероба костюм железной бизнес-леди, за которым меня настоящую уже давно никто не замечает. Пусть этот самый костюм мне мал, пусть он давит со всех сторон, и, сколько ни одергивай, так и остается подстреленным, другого у меня нет. Ну не ходить же голой?

Музыка обрывается. Я погружаюсь в ванну по горло. Вода омывает заветное местечко между ног. Закусив губу, пощипываю соски, соскальзываю по животу, потираю клитор. Такого рода разрядки для меня уже гораздо привычней. Меньше минуты уходит на то, чтобы кончить. Но это как будто бы не приносит облегчения. Мышцы сжимаются вокруг пустоты…

Пить больше не берусь, но наутро все равно просыпаюсь помятой. У зеркала провожу чуть больше времени, чем обычно. Сегодня на мне маска стервы: алая помада, стрелки, гладкий хвост. И шпильки, которыми при необходимости и убить можно.

На телефон падает:

«Надо встретиться. Мы не договорили», – от Сидельника.

Наверное, надо. Да. Только я не хочу. И с ним «дружить» не хочу тоже. Да будь моя воля, я бы вообще никогда с ним не виделась! Но мы же, блядь, приличные люди. Почти родня. Наши родители пятьдесят лет дружили. Пока Сидельники старшие один за другим не ушли. Сначала мать Ярика, а меньше чем через год и отец.

«А я, знаешь ли, наоборот, думаю, что больше нам не стоит встречаться в принципе», – строчу в ответ и бросаю телефон в сумку. Пофиг, что он напишет. Бегу к такси. Пока забираю свою машину, пока до работы доезжаю. Опаздываю. Дел, как всегда, невпроворот. Текучка отнимает все силы. Звонки, какие-то встречи. Несколько раз натыкаюсь на Диму. Тот порывается завести разговор, но я делаю вид, что не замечаю этого, и тупо прохожу мимо. В конце концов, он ловит меня прямо в кабинете.

– Долго еще будешь морозиться? – набычивается. – Знаю, ступил. Но у меня это неконтролируемо. Я тебя потом обыскался. Номера-то твоего у меня нет. Даже позвонить не смог.

– А тебе еще корпоративную связь не настроили? – съезжаю я.

– Да пофигу мне на связь! Я же не к этому. – Дима горячится, зарывается пятерней в густые волосы. А потом, будто на что-то решившись, нагло выдергивает меня из кресла и… целует. Окутывает уже знакомыми ароматами: дерзкой леденящей свежестью его парфюма, наглаженной рубашки и тестостероном. Последнего через край. Он буквально из пор сочится. Дразнит рецепторы, воскрешает кладбище бабочек в моем животе. Большие руки осторожно сминают задницу. Нежно скользят по пояснице вверх к лопаткам. Зарываются в волосы. Они у меня тоже рыжие. Чуть ярче, чем у него.

Господи, как он целует… Я захлебываюсь его нежностью.

С ума сойти. Просто с ума сойти. Но я не могу позволить себе сумасшествия. История с Сидельником научила меня не давать вторых шансов. Ни себе. Ни кому-то другому.

Отстраняюсь. Дыхание приходится контролировать, чтобы не выдать истинных чувств. Внутри гадко дребезжит. И пустота опять начинает пульсировать.

– Хватит. Достаточно. Остановись… – отталкиваю от себя его руки.

– Почему? Ты из-за вчерашнего обиделась? – Дима волнуется. Злится на себя. Дурачок…

– Да нет же. Слушай, Дим, дело не в обиде. Ну, серьезно. Даже хорошо, что все именно так вышло. Нас чуток не туда занесло. А жизнь все расставила по местам. Буду признательна, если мы не станем больше возвращаться к этой теме.

Мой ответ звучит максимально твердо. Больше нечего обсуждать. Я отворачиваюсь, изображая страшную занятость. Лопатки горят. Потому что он даже и не думает уходить. Все сверлит меня тяжелым обжигающим взглядом. Ощущение утраты контроля над ситуацией танцует на кончиках нервов.

– Что-нибудь еще? – психую.

– Это такая игра?

– Нет. Никаких игр, Дима.

– Тогда почему ты то отвечаешь мне с азартом гребаной нимфоманки, то корчишь из себя полицию нравов? Моя навигация сбоит, Амаль. Слишком разные сигналы от тебя исходят. Я сейчас должен толкнуть тебя к столу и оттрахать?

– Сейчас. Ты. Должен. Уйти. И больше к этому не возвращаться, если, конечно, не хочешь вылететь с работы сегодня же. Так понятней?

Я могу быть жесткой. Точней, я всегда жесткая. Но он, конечно, этого не ожидал. Что ж. Могу понять. С нами, сильными женщинами, действительно порой трудно.

Дима слегка сощуривается. Проходится по мне внимательным взглядом. И то ли он так круто себя контролирует, то ли его совершенно не задевают мои слова.

– Ты во мне заинтересована гораздо больше, чем я в тебе, – заявляет он, складывая на груди руки. Рубашка натягивается на бицепсах. Он невероятно хорош собой. И дьявольски самоуверен. И, конечно, этим замечанием он надеется вывести меня из себя. Заставляет уйти в оборону. С этим, конечно, хрен он угадал. Я не собираюсь ничего отрицать, потому как, черт его дери, доверившись в этом вопросе Красицкому, до сих пор не удосужилась прочитать резюме парня. А если там есть чему меня впечатлить, что толку портить с ним отношения?

– Тогда тем более, Дим, – улыбаюсь я. – Оставь мне шанс сохранить крутого специалиста. Это пипец как важно.

Теряется, конечно, но тут же берет себя в руки.

Ага, мальчик. Я таких, как ты, ем на завтрак пачками. Что, удивлен?

Стоит, смотрит. Не знает, как быть. Невольно смягчаюсь:

– Дим, ну правда, ничего бы у нас не вышло. Давай, иди.

– Почему сразу – не вышло бы?

Вот упрямец! Набычился. Весь такой наглый вроде, но только на первый взгляд.

– Ты для меня слишком ванильный.

Он моргает, видно, прикидывая, что это слово может значить. Следом вспыхивает. Голубые глаза сверкают. Что-то хочет сказать, но нас перебивают.

– Привет. Не помешал?

Вскидываю взгляд на очередного нежданного визитера.

– Нет, Муса, – улыбаюсь, поднимаясь из кресла. Я-то и забыла о нем совсем, а он молодец. Явился ну очень кстати. Еще и с цветами. Встаю, подхожу к майору, плавно покачивая бедрами. Димка смотрит. Пусть. Ему давно пора протрезветь на мой счет. – Здравствуйте. Какими судьбами?

– У нас сегодня свидание. Ты что, забыла?

У Мусы нет акцента. Просто отдельные гортанные звуки, в которых есть что-то ужасно притягательное, и певучесть наталкивают на мысли, что русский – не тот язык, на котором он заговорил крохой.

А что касается свидания, то забыла, да. Столько всего произошло, что навязчивое внимание майора просто вытеснилось из моей памяти. Да и не думала я, что он всерьез.

– Дима, у вас что-нибудь еще ко мне? – оборачиваюсь на… черт. Надо хоть фамилию его, что ли, глянуть. Тоже мне.

– Нет, Амалия. Пойду, обдумаю твои аргументы, – нагло улыбаясь, облизывает меня напоследок взглядом и идет к двери. Смотрю ему вслед. Вот же зараза такая.

– Амаль? – вздергивает бровь Гатоев. – Тебя все подчинённые называют по имени?

– Только топы, – дергаю плечом. – А что?

На самом деле сложно представить, что меня будут называть по имени-отчеству люди, которые знают меня с голожопого детства. А среди моих подчиненных таких полно. И если уважать себя я заставила, то любого рода официоз никогда не значился в моих приоритетах.

– Осторожно. Я ревнив.

Улыбаюсь на все тридцать два:

– Это должно мне что-то объяснить? Или, может, предупредить о чем-то?

– Именно. Я ведь не шутил, когда сказал, что у меня на тебя серьезные планы.

Он ловит своими черными глазами мои. Утаскивает в какие-то свои темы...

Ниже Димки. Сухой, жилистый. На висках седина. Отросшая к обеду щетина тоже скорее соль с перцем. Такой… матерый волчара. Лет на пять-семь меня старше.

Серьёзные планы. Ага. Ищи дуру. Знаю я, какие порядки заведены у его народа. Вряд ли ему нужна бесплодная разведенка. Женится на какой-нибудь юной землячке, и все. Впрочем, мне-то что с этого? В худшем случае мы потрахаемся и разбежимся. Или в лучшем? Прикидываю, каким может быть секс с ним. Что-то подсказывает, что уж точно не ванильным. В голове полный сумбур.

– И какие же? Подвести под статью?

– Ну что ты. Скорей защитить.

– Как благородно.

– Скучала по этому ощущению?

– По какому? – отчего-то сипну.

– По ощущению безопасности.

У него волчьи повадки. И волчий взгляд. Я под ним нервничаю. Потому чащу, как и он, отбросив церемонии в сторону:

– Это ты мне скажи. Вас же учат читать оппонента. Или это стереотип?

– Почему же? Учат. Впрочем, это не особо хитрая наука. Люди в принципе достаточно однообразны.

– Ну вот, – дурачусь, – а так хотелось почувствовать себя особенной.

– Ты особенная, Амалия. Но это не отменяет того факта, что и ты принадлежишь к определенному типажу людей.

– Занятно. И к какому же типажу я принадлежу?

Его голос гипнотизирует. Я уже не смеюсь. Просто слушаю, слушаю, слушаю…

– Женщина-лидер, женщина-атомоход. Женщина «все смогу, все сама сделаю». Отвратительная жена. Идеальная любовница.

– Почему сразу отвратительная? – как истинная женщина, я вычленяю самое обидное и надуваю губы.

– Потому что хреново это, когда с женой приходится мериться яйцами.

– М-м-м, – улыбаюсь я, понимая и принимая такую логику. – А идеальная почему?

– Потому что в постели ломать таких баб одно удовольствие.

Он поломал меня одним этим гребаным заявлением.

Вот есть мужики, в устах которых такие речи не вызывают смеха. Гатоев именно из этой редкой породы. Невольно судорожно стискиваю ляжки. Он это замечает. Взгляд наливается тяжестью. Я отступаю на шаг, он, напротив, хищно подбирается, словно готовясь броситься.

Мое дыхание становится поверхностным и частым. Кислород в воздухе в один момент разреживается в ноль. Виртуальные весы в голове качаются. На одной чаше – просто хороший секс. Ладно, может быть, потрясающий. На другой – сомнения, свойственные любой правильной девочке: все как-то уж слишком быстро, мы такие разные, и даже если забыть, что буквально вчера я была готова лечь под другого, стоит помнить, что собой представляет Гатоев. И почему он здесь.

С таким играть – себе дороже.

К тому же, вот так общаясь со мной, он показывает, что, в общем-то, невысокого обо мне мнения. Поди, с женщиной, которую майор уважает, со своей землячкой, а уж тем более с потенциальной невестой, он бы себе таких разговоров не позволил и близко.

– Добрый день. Тебе телефон вообще на кой? – вдруг врывается в мои мысли раздраженный голос Сидельника. Я вздрагиваю. Оборачиваюсь. Перевожу взгляд с бывшего на майора. И обратно. Не офис, а какой-то проходной двор!

– Здравствуй, Ярослав Степанович. Какими судьбами? – иронизирую я.

– На два слова, – рычит Сидельник, коротко пожимая руку Мусе. – Вы нас оставите? Очень важный разговор.

Это верх вежливости. Ярику даже в голову не приходит, что ему может кто-нибудь возразить. Он после даже взглядом Гатоева не удостаивает. И того это задевает. Я улавливаю это по чуть сощурившимся волчьим глазам. Но… Каким бы крутым мужиком ни был майор, Сидельник все же – немного другая лига. Поэтому я решаю вмешаться:

– Вообще-то мы собиралась пообедать, Яр.

В глазах Сидельника мелькает раздражение. Как всегда, когда кто-то смеет ему перечить. На мгновение он опускает тяжелые веки, возвращая себе контроль. Может быть, ему даже приходится напомнить себе, что он уже давно утратил право мной помыкать.

– Амаль, я прямо сейчас отменил очень важное совещание. Если ты голодна, мы можем пообедать в любой гребаной харчевне, имеющейся поблизости…

Ага. Можем. Как же. Не надо было и пытаться. Понимая положение, в котором мы оказались, Гатоев нехотя отступает.

– Я позвоню, – обещает он, прежде чем оставить нас наедине с бывшим мужем. Ч-черт. Меня догоняет вчерашний день. Боль, которую я довольно успешно блокировала, срывает предохранители. Я вся – будто оголенный нерв. Успокаиваю себя тем, что после этого разговора от меня, наконец, отстанут.

Разворачиваюсь в полупрофиль к окну.

– Так о чем ты еще хотел мне сказать?

– Я так понимаю, обед отменяется? – только что жаловавшийся на острую нехватку времени Ярослав ощупывает ленивым взглядам стены моего кабинета. – Че вы офис нормальный не снимете? Это же какой-то пиздец. Людей нормальных стыдно привести, – тянет кота за яйца...

– Мне здесь удобно. Так что ты хотел?

– По поводу сына, Амаль, послушай… Мне правда очень жаль. Но сама пойми. Молодость. Что я в свои семнадцать соображал? А потом… Потом стало поздно. Я и пытался как-то контакт наладить, но момент был упущен. Вот скажи, о чем мне было рассказывать? О том, что у меня есть ребенок, который меня знать не хочет? Ну, такое, знаешь ли.

– Ты настаивал на детях. Давил на то, что тебе уже тридцать пять. Что пора… – я сипну, голос глохнет. – А в этот самый момент твоему сыну было сколько? Семнадцать?

– Ну, какому сыну, Амаль?! Я его знать не знал. Говорю же. С тобой я надеялся, что все будет по-другому. Как потом с Данилом и Лизкой…

Ну да. Что еще он может сказать в свое оправдание? Ни-че-го. Да и вообще, кто я такая, чтобы теперь передо мной оправдываться? Он делает это лишь потому, что боится, как бы я не натворила дел, способных уронить его рейтинг.

– Ясно. Ладно. Проехали.

Сидельник радостно хлопает себя по ляжкам. Даже и мысли нет у него, что я не вполне честна. Просто верит человек в то, что ему удобно. Даже завидно. Так, наверное, жить гораздо проще.

– Вот и славно. Прямо гора с плеч.

– Да, действительно. И с сыном, как я понимаю, все наладилось…

Яр морщится, как от зубной боли. Неопределенно вертит рукой. И увидев на моем столе папку, интересуется:

– Уже посмотрела его резюме?

– Чье?

– Ну, Димкино.

Стою, обтекаю. Глазами хлопаю.

– Так… Кхм… Это он? То есть… – пальцы немного дрожат, когда я веду ими по волосам. В голове полученная информация не укладывается совершенно. Еще раз пробегаюсь взглядом по папке – так и есть. За время, что я отвлеклась, она никуда не делась. И именно на нее тычет Яр длинным холеным пальцем.

– Только не говори, что ты до сих пор не в курсе, – таращит глаза. – Нет, что, реально? Я хотел на дне рождения вас представить. Но ты умчалась, он тоже куда-то срулил…

Сказать бы тебе, куда, Яр. Знал бы ты, что чуть не случилось. Охренеть. Так, блин, вообще бывает? Какой-то нескончаемый турецкий сериал. В ушах шумит. Звуки то отдаляются максимально, то, напротив, становятся громкими, как в усилителе.

– Постой. А Дима разве не сказал, от кого он? Кто ему оформлял допуски? Ну дает! И часто ты берешь народ с улицы?

– За него академик поручился, – блею я.

– Ах да. Димон его ученик. Он сказал?

Заторможенно трясу головой:

– Жесть. Просто жесть.

– Толковый парень? – вдруг едва ли не с гордостью вопрошает Сидельник. – Прикинь, в двадцать два написать прогу для ракетного двигателя. Я в этом ни бум-бум, но это же очень круто, не?

– Круто, – сиплю я и, больше не глядя на Яра, ныряю с головой в информацию из папки. На ум одни маты приходят. Так вот почему Дима мне все время этим резюме в лицо тыкал. – А почему он это… кхе-кхе… бросил? Как его вообще отпустили?

– Никак, – взгляд Сидельника становится таким острым, что об него запросто можно пораниться. – Он тогда в первый раз ко мне и пришел.

– Когда? – облизываю губы.

– Когда захотел соскочить и понял, что просто так сделать это у него не получится. Пришлось наступить себе на горло и обратиться к отцу за помощью.

– Это же космос, Яр…– лижу губы. – Там специалисты его уровня не то что на вес золота…

– Да знаю я! Но там бадяга произошла. С военкой связанная. А Димон, блядь, пацифист, прикинь? И идеалист, каких я не видел. Не захотел он в это лезть ни за какие деньги. Пришлось вмешаться. Вот с тех пор он меня и терпит.

– Терпит? – отрешенно уточняю я.

– А как еще это назвать? – Сидельник нервным жестом сует руку в карман. И чем-то там позвякивает. – Я не в обиде. Понимаю, что сам виноват. Это, Амаль, очень стремное чувство – знать, что у тебя такой сын… И что никаких твоих заслуг в этом нет.

Яр сводит к переносице брови. Стоит хмурый как туча.

– Биографию не подпортит, в общем? – не могу его не поддеть. Почему-то ни черта не верится в искренность его чувств. И хочется спросить, стал бы он так легко светить внебрачным сыном, если бы заслуги того по жизни были менее выдающимися? Ага. Как бы ни так.

– Это как посмотреть, – набычивается Ярослав. – Его из универа поперли, потому что одна из студенток пожаловалась на домогательства, прикинь? Мои люди очень быстро нашли доказательства тому, что ситуация была как раз таки обратной. Естественно, вопрос Димкиного увольнения тут же был убран с повестки дня, но этот придурок полез в залупу и написал заявление по собственному. Типа гордый.

– А почему сразу типа?

– Ну, ты же сама про «подпортит биографию» начала. Останься он, говно побурлило бы еще немного и успокоилось, а теперь Димон как будто во всем признался.

– Его можно понять.

– Да конечно. – фыркает Сидельник. – Просто думает лишь о себе,

– А ты, Яр, о ком думал, когда его бросил?

– Мне было семнадцать! – рявкает он. – Поверь, я все осознал. Хоть ты оставь свои блядские нравоучения. Мне есть кому выносить мозг на эту тему.

Стою, смотрю на него с открытым ртом. И вроде могу понять, почему он ведет себя со мной так, я же не последний человек в его жизни, но… Наверное, с этим действительно пора заканчивать.

– Окей. Я поняла. Если ко мне обратятся журналисты – озвучу все, что ты скажешь.

О том, что нам стоит перестать общаться, молчу. Потому что это прозвучит глупо и по-детски. А взрослые совершенно не так по жизни теряются. Обычно все случается будто само собой. Просто вместо двух раз на день вы начинаете созваниваться дважды в неделю, потом медленно умирает чат, где вы общались с родными и близкими, а еще какое-то время спустя вдруг понимаешь, что вы уже год вообще никак не пересекались. Правда, забыть Сидельника все равно не выйдет. Уж слишком часто его рожа мелькает в новостях. Да и родители, опять же, для них Ярик как сын. Даже наш развод не изменил этого.

Как же сложно.

Дмитрий Ярославович. Просто с ума сойти.

Короткий смешок срывается с губ. Кошусь на фотографию, прикрепленную к делу.

– Он на тебя совсем не похож.

– Это ничего не меняет. Он мой. Мы проверяли.

Не знаю, что в этой оговорке заставляет меня напрячься.

– А Дима об этом знает?

– Конечно, нет. Мы сняли образец ДНК с чашки, из которой он пил.

Мудак. Какой же мудак. С чашки… Тайком.

Все же за время нашего развода Сидельник изменился не в лучшую сторону. Как все-таки хорошо, что между нами с Димкой ничего не было. Как будто господь отвел. А то ведь неизвестно, что бы Яр сделал, узнав о нашей связи. И ладно бы он ревновал, так ведь нет! Он просто побоится подкидывать журналистам такую сенсацию.

Наши взгляды с Яриком вдруг встречаются. Интересно, а как далеко он готов зайти в своем стремлении удержаться у власти?

– Я скучаю по тебе.

А?!

– Яр…

– Почему у нас ничего не вышло? Почему мы не справились, а?

Потому что ты мне изменил. А я хоть и пыталась, так и не смогла простить этого. Ровно на полгода меня хватило. Это был какой-то непрекращающийся кошмар. Перед родными и друзьями приходилось делать вид, что у нас все хорошо, а на деле все было хуже некуда. Я сходила с ума от ревности. У меня развилась паранойя. Я тайком обнюхивала его одежду, я с лупой выискивала следы измены на его грязных рубашках и даже белье, я рылась в карманах и проверяла переписки на телефоне… А если вдруг он задерживался, просто умирала каждый долбаный раз. Я стала жалкой. Самой себе противной. Или он меня сделал такой.

– Сейчас, наверное, поздновато задавать эти вопросы, – отвечаю с нервным смешком.

– Почему? Мне тебя не хватает.

Сидельник обходит стол и касается моего лица пальцами. Смотрю на него как завороженная. Хочется отвернуться, чтобы избавиться от его прикосновений, но мышцы не подчиняются воле.

Может, все дело в том, что он мой первый? Почему у меня никак не получается его забыть?

– Ты чего? С ума сошел, Яр?

– Ч-черт. Ты права. Дурдом какой-то.

Он отшатывается. Просовывает руки в карманы брюк, будто сам себе не доверяя. Я тоже отворачиваюсь. Приглаживаю волосы. Внутри настоящая истерика. Сердце бухает молотом. И хлопает дверь. Сидельник ушел, даже не попрощавшись. Видно, то, что произошло, и для него стало полной неожиданностью. И теперь Яр тупо не знал, как разрулить образовавшуюся на ровном месте неловкость.

Понимая, что если сидеть вот так, вновь и вновь прокручивая в голове случившееся, просто сойду с ума, беру папку. И пролистываю ее снова и снова, вчитываясь в каждую букву написанного. А потом вызываю Диму к себе.

– Я, наконец, добралась до твоего резюме, – вываливаю на него сходу.

– И?

– И должна тебе сказать, что...

– Да?

Односложные ответы парня наводят на мысли о том, что он все еще на меня злится. Плохо. Очень плохо. Мне совершенно не нужна такая точка напряжения в коллективе.

– Я не знала, чей ты сын.

– Каким боком здесь мое резюме?

– Я не о резюме сейчас. Хотя оно очень впечатляющее.

– А о чем?

– Мне интересно, знал ли ты, чья я жена? То есть бывшая жена, конечно, но…

– Естественно. Кто этого не знает?

– Тогда я не понимаю.

– Чего?

– Ты зачем ко мне полез? Это же… Ты хоть понимаешь, что могло, блядь, случиться?!