Огонь, вода и змеиные тропы

Уважайте в себе и других человеческую личность.

Д.И. Писарев

Мерное топанье сменилось глухим стуком. Затем короткий скрип, мягкий хлопок и тишина.

Медленно и осторожно я подняла голову, одним глазком выглядывая из сугроба. В пыли солнечных бликов даже тени светились ослепительной синевой, вышибая невольные слезы. Вроде никого. Попробовала языком колкий морозный воздух. Точно никого!

Теперь потихоньку вдоль покосившегося забора… Спасибо соседским детишкам, что пса увели с собой на горку… естественно, без спроса. Ну, это уже не мои проблемы. Моя проблема – забраться на чердак так, чтобы ни одна соломинка на крыше не ворохнулась, а потом уйти, не потеряв ничего жизненно важного.

Увязая в снегу, я короткими рывками добралась до колодца и замерла под прикрытием низкого сруба.

В сенях негромко стукнуло. Заскрипели подмерзшие половицы, плеснуло в кадке. И чего плешивому неймется? Хозяйка его еще засветло отправилась к соседке и пробудет там до вечера – факт, проверенный непрерывным семидневным наблюдением. А вот хозяин со двора носа не высовывал, даже в сторону кабака. Что удивительно – и его домоседство, и хозяйкины загулы сельчане принимали как должное.

Внутренняя дверь опять стукнула, надрывный кашель спугнул примостившуюся на ставне ворону. Наконец все стихло. Выждав немного, я переползла к сараю и вытянула из сугроба припрятанную загодя вязанку. Предусмотрительность – наше все, как любит повторять… не помню, кто. Взгромоздив ветки на заснеженную завалинку и сама умостившись сверху, я неторопливо вытянулась вдоль стены. Из-под стрехи ощутимо тянуло теплом прелых трав, яблоками и мышами. Лаз был невелик, и я и в который раз вознесла мысленную хвалу своей змеиной гибкости. Вдох, выдох, неслышно втягиваюсь внутрь, проталкиваюсь сквозь слежавшееся сено, осторожно раздвигаю хрупкие веники иван-чая… и вот она, моя прелесть – трехведерная бадейка недвижимо висит на балке!

Подавив желание сразу броситься к ней, я замерла и вновь прислушалась. Ничего… Хозяин сегодня непривычно тих. Не заболел ли часом? Хотя нет, скорее дубовая колода простуду подхватит, чем этот плешивый сморчок. Наверное, завалился на печь и дрыхнет… Так, действуем быстро, но аккуратно. Узел промерз, отвязать бадью не получится. Но на это я и не рассчитывала. Главное – внутри… Лежат! Хорошенькие, круглые, гладко обкатанные, словно обсохшая речная галька, чуть тронутые инеем. В прошлый раз штук двадцать наковырять успела, и сейчас надо не меньше, а лучше больше.

Я размотала привязанный к телу мешок, подцепила когтем первый пельмень. Надо же, не слиплись. Хорошая работа, спасибо гулене-хозяйке. Вот соседка ее – растяпа косорукая. Пельмени лепит даром что кривые, так и в кипятке сразу разваливаются.

Уже четыре полных горсти были ссыпаны в мешок, когда внизу снова завозилось и закашляло. Ладно, пора и честь знать. Я поплотнее обвязала мешок вокруг живота и скользнула к лазу. Две вороны на заборе встретили мое появление ленивым переглядыванием. Умные, заразы! Знают, что поделюсь, а если устроят переполох, уж точно останутся без подачки. Я швырнула им несколько пельмешек, зажатых в кулаке как раз на такой случай…

- Ах ты, гадина! – Плешивый ястребом слетел с крыльца, потрясая зажатым в кулаке топором. – Пришибу тварь поганую!

- От твари слышу… - буркнула я, продираясь сквозь сугробы к забору.

- А ну, стой! Я ж тебе все кости переломаю! Я ж тебя на дрын намотаю! Я ж твой язык змеиный с кашей съем!

Вороны наблюдали за нами с большим интересом.

Я взяла влево, надеясь скрыться за сараем, но плешивый не отставал. Эх, его бы энергию да в мирное русло. Хоть бы двор расчистил, в конце концов, а то вязнем оба в снегу, как первопроходцы севера.

- Стой… сто-ой… Уф, зарублю…

Ладно, пусть себе надрывается, дальше забора все равно не пойдет. А отходные пути у меня подготовлены. Я вдохнула поглубже, как перед нырком, и рыбкой ушла в сугроб. По заранее прокопанному ходу к дыре под забором, оттуда по занесенной канаве до соседнего пустующего дома. И все, нет меня… ближайшую пару недель. А там на новую охоту…

И почему местные жители совершенно не настроены на конструктивный диалог? Сколько раз пыталась договориться по-хорошему, но все попытки заканчивались одинаково – моим поспешным убытием по аккомпанемент летящих в спину угроз, дрынов и поленьев. Один раз даже вилами запустили, гады. Не попали, и чересчур ретивый селянин едва не превратился в шашлык. А я опять перешла на лисью тактику негласного посещения чердаков, подвалов и курятников, стараясь по возможности успокоить свою недреманную совесть. Та же вязанка хвороста за два-три десятка пельменей – уже не воровство, а какой-никакой обмен.

С такими мыслями я по-пластунски выползла из канавы, подняла голову, принюхиваясь, и…

- Попалась, тварь болотная!

Потеряв где-то шапку, плешивый пер на меня по снегу, как танк на дзот – неотвратимо и решительно. Веснушчатая плешь налилась багрянцем, вставшие дыбом редкие пегие волоски дрожали, топор со свистом рассекал воздух.

- Да чтоб тебе провалиться, жмотина! – от души пожелала я, пускаясь наутек.

Хорошо же день начинался: мужики и половина баб отправилась на порубки, ребятня – на реку, кататься с горок. Собаки, и те лениво дремали по дворам и будкам, а немногочисленные оставшиеся сельчане, вроде жены плешивого, так заняты собой, что мамонта по соседству не заметят, не то что осторожную и предусмотрительную меня… К сожалению, все предусмотреть невозможно, иначе не рассекали бы мы с плешивым по селу со всей дури. Его дури, разумеется.

- Стой, стервь… хвост отрублю!

В крестце предательски захолодело. Хвост, секунду назад безупречно державший баланс, неуклюже дернулся и обвис мокрой тряпкой. Разом отяжелевшее тело по самую макушку провалилось в сугроб, лапы беспомощно задергались, вхолостую взрывая снег.

Черт, черт, черт… Немедленно соберись, иначе вправду останешься без… ну, зачем он вспомнил про хвост?!

Я неуклюже извернулась, чудом не попав под летящий мне в бок топор. Описав неширокую дугу, хвост вяло стукнул плешивого по руке.

- Попалась!.. – Красные и вспухшие от мороза пальцы скользнули по гладкой чешуе и запоздало сжались, поймав воздух. Перекатившись на спину, я взбрыкнула задними лапами. Мелкие комья снега в облаке сверкающей пыли полетели плешивому в лицо, один неожиданно метко угодил в раззявленный рот.

- Убью… кх… - Побагровев едва не до синевы, мужик вскинул топор.

«А ведь правда убьет…», - грустно подумалось мне. Горло в который раз перемкнуло от незаслуженной обиды, но в последнюю секунду я успела отвернуться. Пламя малиновой струйкой вытянулось по снегу, оставив после себя быстро замерзшую ледяную дорожку. Воспользовавшись моментом, я всем телом врезалась в оторопевшего мужичка, перекатилась через него, вминая поглубже, и вывалилась из сугроба.

На мое счастье, улица оказалась совершенно безлюдной. О том, что случится, когда сюда сбегутся привлеченные криками сельчане, даже думать было больно. Но выхода не оставалось – пока хвост вновь не стал частью организма, по сугробам я не бегун и даже не пролаза. Припадая на все четыре лапы, я заковыляла по вниз по улице.

- Куда, погань?!

Я оглянулась: плешивый, наконец, вырвался из снежного плена и, оскальзываясь, тяжело затопал следом. Вездесущие вороны следовали за ним короткими перелетами, как видно, не оставляя надежды на поживу. Полубегом-полуползком мы миновали пустынный торг и поравнялись с нарядной, но совсем неживой церквушкой. Не удержавшись на раскатанной дороге, я звучно шлепнулась на пузо и заскользила по набирающему крутизну склону к пристани. Через секунду из-за паперти выскочили три или четыре брызжущих слюной пса и рванули за мной.

Едва успевая рулить непослушными лапами, я выкатилась на обледенелые мостки и кулем ухнула вниз на толстый речной лед. От удара перехватило дыхание, перед глазами поплыли желтые и синие пятна. Подхваченное теплой волной сознание комком невесомого пуха поплыло в звенящую голубую высь…

По змеиному телу пробежала легкая дрожь, и оно без всяких усилий приподнялось и заструилось прочь от берега, слаженно перебирая согнутыми лапами. Хвост плавно изгибался, удерживая равновесие.

Искристое солнце стреляло в глаза, отскакивая от темных проплешин между невысокими снежными заносами. Ветер задорно свистел в ушах, заглушая яростный собачий брех и испуганно-восторженные детские вопли.

Не замедляя хода, я повернула голову: собаки пушистыми серо-коричневыми комками сновали у пристани, а ребятня, окружив плешивого, наперебой тыкала в меня пальцами. Кое-кто посмелее швырял вслед снежками.

- Человечешшшшшки… - презрительно прошипела я, отворачиваясь.

Прорубь показалась впереди – стылое оконце в сизых наплывах тонкого льда. При взгляде на нее сердце всякий раз уходит в пятки.

Чуть притормаживаю, делаю глубокий вдох и…
А как обычная учительница ИЗО дошла до жизни такой, что в чешуе бегает и пельмени у селян тырит, можно узнать здесь:

●

●

●

Вода бьет по глазам шипуче-красным, будто вспененная кровь.

Сквозь алую мглу ничего нельзя разглядеть, кроме бешеного роя пузырей, рвущихся вверх, к расплывающемуся медузой солнечному пятну. Постепенно его свет тускнеет, и красная муть выцветает до темно-розовой, потом серой слоистой взвеси… Наконец и та оседает, оставляя меня в черной хрустальной бездне, мертвенно-холодной и неподвижной, как могила.

Воздуха больше нет.

Грудь сдавливает – неотвратимо, все сильней и сильней.

В висках и темечке гулко бухает кровь – все громче и громче.

«Ты должна научиться дышать водой…»

…чужой бесстрастный голос звучит у меня в голове, словно я сама говорю это.

Смотрю вверх – где-то там, высоко, плещется бледный свет. Опускаю голову – бездонная чернота манит, пробуждая жгучее любопытство. Что в ней… за нею?

«…научиться дышать водой».

Мое тело неподвижно, но бездна понемногу начинает отдаляться, и холод все ощутимей выстреливает в затылок. Стук собственного сердца становится тише и глуше…

С сожалением бросаю последний взгляд вниз и всплываю.

* * *

В моей пещере тоже темно, но совсем по-другому. Тонкие бледные лучи простегивают сумрак. Голубоватые блики маслянисто расплываются по волнам, под ними колышутся длинные бороды тины. Вода звонко плещет о блестящие черные камни, из-под низкого гранитного козырька тянет стылым ароматом кострища и сосновой хвои.

Дом, милый дом.

Привычно принюхавшись и прислушавшись, я выбралась из воды и нащупала на поясе промасленную дерюгу. Мешок был цел, пельмени почти не размокли. Удачная, в общем, охота. Я встряхнулась и запрыгала по камням, разгоняя остывшую кровь. Что ни говори, приятно вернуться домой после трудового дня, с чувством выполненного долга приготовить ужин и завалиться с ним на тюфяк – кушать и смотреть… ммм… картинки на стене.

Мое убежище под козырьком оставалось нетронутым, да и кому было его трогать? Крупные звери сюда не залезли бы, а всякая мелочь могла разве что поточить зубы о лапник или маленькую печку из ничем не промазанный речных валунов. Ее сложили до меня, да и само убежище было не моих рук делом. Но прежние хозяева давно сгинули, оставив лишь несколько полезных в хозяйстве вещей А еще высеченные на камнях картины и змеиную голову из полированного гематита над козырьком.

Я встряхнулась в последний раз и принялась за дело. Пока в печи прогорали сухие сосновые ветки, я тщательно взбила тюфяк и прошлась вокруг соломенной метелкой. Подобные манипуляции действовали успокаивающе. Как и мягкие янтарные отблески на стенах пещеры, бульканье воды в котелке, вкусный запах пельменей… Все в порядке, все так, как должно быть. Сметаны не хватает.

После ужина я свернулась калачиком на тюфяке, по-кошачьи сжимая и разжимая лапы. Собственнолапно сделанные ширмы отгораживали лежанку от гулявших по пещере сквозняков, скопившееся под козырьком тепло приятно окутывало тело. Все в порядке, все хорошо… Волшебные каменные картины склоняются надо мной, зачаровывая, как в первый раз: гроздья цветов, зубастые птицы, крылатые звери с длинными шеями, сплетенные в неразрывную сеть… Солнце и луна, взявшись за руки, плывут то ли по волнам, то ли по небу на дивном крылатом корабле. Получеловек-полуконь прячет в сундук смеющуюся русалку… Ворон, кося выпуклым глазом, уносит на спине красавицу-девицу, а она прильнула щекой к темным перьям… Гигантские маки сыплют на землю то ли росу, то ли снег… А змеиная голова, почти упираясь рогами в пещерный свод, глядит бездонными очами во тьму, и ее взгляд суров, но вместе с тем как-то потерян.

- Спокойной ночи, - зевая, привычно пожелала я своему гематитовому стражу.

Порой мне казалось, что мы с ним чем-то похожи.

* * *

Меня словно подбросило, лапы лихорадочно вытянулись, нашаривая…

- Проспала?! – поморгав, я недоуменно воззрилась на зажатый в пальцах голыш. – Что за дела? Госсссподи…

Плеснуло тоскливым беспокойством, будто я упустила что-то очень важное, теперь безвозвратно потерянное. Все, решительно все вокруг казалось чужим, неуютным. Даже тюфяк, который я лично набивала позаимствованной у сельчан соломой – и тот неприятно давил бока. Эх, к нему бы спинку, пару-тройку больших подушек и четыре ножки в придачу… и пусть, хоть убей, не понятно, зачем тюфяку ножки? Но без них все не то, все не то...

Вконец истомившись, я оттолкнула ширму и выползла на холодную гальку. Господи, что не так? Пельмени, что ли, несвежие оказались?

- Шшшто смотришшш? – Я с неприязнью глянула на гематитового змея. – Шшто ты вссе ссссмотришшшш? Чертов иссстукан!

Глупый кусок камня – сколь его не пинай, по собственной воле ни на пядь не сдвинется. Да и нет у него никакой воли, никаких желаний, ничего нет, кроме раз и навсегда назначенного места. Неужели я на него похожа? Ну, нет!

Темнота в дальнем конце пещеры была густой, рыхлой, почти ощутимой на ощупь. Сквозь нее тонкими иглами просачивалась морозная свежесть леса. Поднатужившись, я сдвинула в сторону прикрывавшие узкий лаз еловые лапы и ввинтилась в слежавшийся снег. А сугроб-то заматерел… Или мне кажется? В лесу всегда так: чуть расчистишь место – а через минуту снегов на нем выше головы, будто они не только с неба падают, но и из земли прорастают.

Абсолютной темноты здесь никогда не бывает. Снег фосфорицирует, словно глубины морских вод, отражая пылающие в небе бледно-зеленые и фиолетовые огни. В мягком сиянии сугробов черные ели кажутся бесплотными тенями, и белые шапки на них будто парят в воздухе. Снег глушит звуки, и только один серебряный отголосок плывет над ним, не гаснет, нежно касается ушей.

Как завороженная, я потянулась к его следу, оседавшему тонкой инеистой дорожкой, и серебряный зов окликнул снова, пробирая до самого сердца.

Фиолетовая мгла распахнулась, словно сорванный ветром плащ, завертелась в круговерти стремительного бега. Мыслей не было, чувства, напротив, обострились, почти разрывая грудь предвкушением долгожданного счастья. Словно зов серебряной трубы пронзил меня и теперь тянет, надрываясь: «Приди! Приди! Приди!».

- Иду! – не чувствуя под собой лап, я неслась сквозь застывший лес. Воздух отдавал на языке морозной мятой и смолистой горечью, а поверх всего – чуть заметным оттенком соли, будто ненароком капнувшей слезой.

Обрушившаяся вдруг тишина смела наваждение, разом придавив к земле. Пролетев по инерции еще пару шагов, я по шею окунулась в рыхлый снег и замерла, все еще ожидая чего-то, с надеждой ловя воображаемое эхо… Сердце понемногу успокаивалось, и странная тяга, сладостное влечение осыпались вместе со снегом, который я машинально стряхивала с зудящих лап. Глубоко в душе, трепеща, остывала непрошеная нежность, обещание несбыточного счастья… данное, увы, не мне.

Я подняла глаза. В прозрачной небесной выси струилась молочная река без конца и без края, на ее волнах, сияя чистым блеском, покачивалась рогатая лодочка месяца. Бледный свет таял в мягких пиках густых облаков, чтобы через мгновение вылиться оттуда мерцающим снежным шлейфом, неслышно окутывавшим молчаливый лес. Чернильная темнота между деревьями густела, заглатывая тени еловых лап, снежные шапки серели, сливаясь в сплошное пятно с частыми мазками пороши.

Белый рой, взметнувшись, хлестнул по глазам, оставил на щеках ледяные иголки. Я смахнула их языком. Соленые… Разом зачесалось под брюхом, защипало нежные перемычки между пальцев. Отвернувшись от летящей в лицо вьюги, я поднесла ко рту пригоршню снега и тут же сплюнула. Соль! Всюду соль!

Яростно взвыл ветер, по недвижимым доселе соснам и елям прокатилась тяжелая скрипучая волна. Снежные пласты, сползая с черных лап, глухо ударялись о сугробы и рассыпались. Соленая крошка с шорохом прокатывалась по спине, неприятно скребла кожу.

Поджав хвост, я попятилась, потом развернулась и заспешила прочь. Вьюга будто подталкивала в спину – давай, быстрее, быстрее отсюда… Я торопливо перебирала лапами, выглядывая в темноте крутой лоб заснеженного кряжа и пустую глазницу лаза под ним. Мысленно я уже проскальзывала в дремотную темноту пещеры, сворачивалась кольцом вокруг теплой еще печи… и как хорошо спится под всхлипы и завывания вьюги снаружи! А когда проснусь, даже не вспомню о том, что случилось этой ночью… как не помнила другие ночи, когда меня будил тоскующий зов серебряной трубы.

Хвост канатом метнулся под лапы, и я, не успев опомниться, влетела в припорошенный снегом пень. Сердито встряхнулась, потирая ушибленный бок, и вдруг съежилась, оглушенная внезапно накатившей жгучей тоской. Свой угол и теплая постель… да свой ли? Охотничьи угодья – безымянное село на замершей реке? Что я здесь делаю? Ем, сплю, просыпаюсь, когда голодная, наевшись, снова впадаю в спячку? Так уходят… дни? Месяцы? Годы? Бог знает, у меня ж ни часов, ни календаря… Я подняла лапу и лизнула между пальцами – соли почти не чувствовалось. Как быстро все уходит…

Что же остается?

Очень медленно я обошла пень, выбирая направление. Голову стрелкой компаса разворачивало в сторону родной пещеры, но я себя пересилила.

Вьюга еще подвывала, но как-то тихо, неуверенно. Яркий свет месяца скользил по занесенным деревьям, по сугробам, то гася, то вновь зажигая серебряные искры на толстых снежных шапках. Жарко дыша открытой пастью, я на ходу ловила языком кружащиеся снежинки и пристально, до рези в глазах, вглядывалась в стылую трескучую черноту леса.

Солнечные лучи просвечивали сквозь снег крохотными радугами. Я потянулась, разворошив наметенное с ночи убежище, и поочередно затрясла лапами. Уже не раз доводилось часами выжидать по самую гребенчатую макушку в сугробе, но чтобы ночевать в нем – такое случилось впервые.

- А-а-а! Змея! Змея-огневица!

Я до хруста сжала пальцы и со вздохом подняла голову. Ну да, я самая. Можно подумать, первый раз видимся…

- Змея-а-а-а!

…чего орать-то?

Неспешно встряхнувшись, я заскользила по обледенелой речной кромке. Игравшие на высоком берегу детишки кубарем скатывались с горы и, подхватив салазки, уносились наверх к селу. Самые шустрые уже добрались до палисадов, остальные растянулись цепочкой. Позади всех, отставая, катилось что-то маленькое, мохнатое и круглое, как колобок. На середине склона оно шлепнулось в снег, да так и осталось лежать.

Я подобралась ближе. Овчинный куль, крест-накрест перетянутый серым шерстяным платком, был тих и неподвижен.

- Эй, - я уселась рядом, – вставай, замерзнешь.

Куль слабо шевельнулся и снова замер. Вздохнув, я подцепила его за торчащий ворот и подняла перед собой.

- Ну? – Голос мой был строг, но спокоен. – Что скажешь?

Из-под лохматого треуха на меня глянули большие удивленные глаза, чистые, словно небесные озерца. Во рту ребенок держал посиневшую от холода руку.

- Где варежку потерял? – я поставила его перед собой, и он тут же опрокинулся на спину, продолжая насасывать пальцы. Повторно вытащив ребенка из сугроба, я добавила в голос суровости:

- Тебя как зовут?

- Иля… - он тихо улыбнулся краем рта. Голубые глазищи следили за мной с интересом и без всякого страха.

- Иля? Илья, что ли?

- Иллялион, - гордо поправил колобок, на секунду вынув руку изо рта.

- Вот оно что, - я машинально смахнула снег с потрепанного тулупчика. – Что же ты, Илларион, один тут бегаешь?

В затылок мне крепко ударило снежком, и срывающийся голос грозно потребовал:

- А ну, пусти малого, гадина!

О, похоже, не один…

- Во-первых, - назидательно вымолвила я, не поворачивая головы, - если я его отпущу, он опять упадет. Во-вторых, кто тебя учил так с взрослыми разговаривать?!

- Не пустишь, так я тебя!.. – пригрозил заступник срывающимся басом, являясь в поле моего зрения – решительный, готовый на все. Старый овчинный тулуп почти такой же, как у малыша, мохнатая шапка набекрень, в руке устрашающе воздет снежок. – Пусти, говорю!

Я демонстративно разжала пальцы. Илларион с готовностью шлепнулся на дорожку.

- Илька, сюда ползи! – скомандовал заступник, не сводя с меня темных сверкающих глаз.

- Ты бы лучше варежки его поискал, - сердечно посоветовала я. – У него уже руки синие.

- Тебя не спросили! Стой смирно, гадина, не то глаз вышибу! Илька, ко мне!

Я кротко вздохнула, потом глянула на малыша:

- Твой брат?

- Да, - согласился колобок.

- Вот и иди к нему. Иди-иди… – Я слегка подтолкнула мальца и едва увернулась от летящего в морду снежка. – А ты – фу! Тоже мне змееборец выискался. Лучше бы приглядывал за ребенком, а то он шастает без присмотра, варежки посеял… и не только! – сдвинувшись в сторону, я наступила на что-то плотное и, хмыкнув, вытащила из сугроба облепленный снегом маленький валенок.

- Держи, герой.

Парень слегка отпрыгнул, но умудрился поймать обувку налету. Однако вернуть ее на законное место, не спуская при этом глаз с меня, оказалось для мальчишки непосильной задачей.

- Сначала снег оттуда вытряхни, - не выдержала я, понаблюдав за его потугами.

- Тебя не спросил!

- Не спросил, так послушай. Снег вытряхни, говорю, иначе растает – будет у него нога мокрая. Штанину заправь… Тулуп отряхни. И сам отряхнись!

- Слушай, змеевна, ходи мимо! – Лицо и шея парня налились свекольным румянцем. – Тебя в советчики не звали!

- Ну и зря! – Я наклонила голову, критически оглядывая обоих. – Посмотри, как кого вы похожи? У тебя почему карман оторван? И на спине дыра, и на колене… Госссподи, будто из леса вышли! Где ваши родители, почему за детьми не смотрят?

Вот какое мне, спрашивается, дело до его родителей? Откуда это странное желание вызвать обоих к директору? Кто вообще такой этот директор? Откуда все это в моей голове?

- А нету ни мамки, ни бати, - подал голос колобок. Брат, побурев еще сильней, дернул его за руку:

- Молчи! Все у нас есть. По весне воротятся, и батя эту гадину на оглоблю намотает!

Я пропустила последний пассаж мимо ушей. Теперь понятно, почему у обоих такой беспризорный вид.

- По весне? А сейчас одни живете? Или есть, кому за вами приглядывать?

- Небось, есть кому! – воинственно отозвался парень. – Мы сами с усами, нам чужого догляду не надо.

- Да уж, вижу. Тебе сколько лет?

- Десять да три, четвертое будет…

- Тринадцать? Хм... - что-то щуплый он для тринадцати лет. - А ребенку?

- Ильке три, может, четыре… Мамка о прошлом лете его в лесу на дереве нашла. То ли с обоза выпал, то ли волки родных подрали – нам про то неведомо. А он не помнит ничего. Вышний его уберег, теперь с нами живет. – Парень ласково потрепал малыша по шапке и вдруг спохватился: - А тебе какое дело, змеища?!

Яркое солнце облило светом обоих, прорисовав на снежно-белом листе склона четко, до последней заплатки – краснощекого малыша в одежде не по размеру и подростка, взъерошенного, как сердитая галка. Я колупнула когтем снег, борясь с нахлынувшими эмоциями. Нет, жалость – последнее, что им от жизни нужно. Глядя, как мальчишки, оскальзываясь, карабкаются по раскатанному склону (малыш впереди, брат – на полшага за ним и ко мне в пол-оборота) негромко окликнула:

- Эй, змееборец, тебя как зовут?

- Стану я перед всякой нечистью называться!

- Не скажи, я очень даже чисть, а у тебя сажа на носу.

- Его Михом кличут, - сообщил Иля, выглядывая из-за брата. Я кивнула.

- Живете где?

- В Соляном конце. У нас гливна на волотах…

Брат с досадой подтолкнул его коленом в спину:

- Шагай, балабол! Навертишь языком, а она придет ночью и тебя съест!

- Обязательно! – пообещала я, рыбкой ныряя в снег.

Внутри все вибрировало от противоречивых чувств: хотелось не то помчаться, не разбирая дороге, и спалить что-нибудь к чертовой матери, не то свернуться в тугой комочек и, роняя тихие слезы, заснуть до весны. Вот уж не думала, что простой разговор с детьми на меня так подействует. Впрочем, когда я в последний раз с кем-то просто разговаривала? Не было такого ни разу. В этой жизни точно.

Целый день я провела в лесу, выкапывая из-под снега мерзлые ветки – полезное дело, хорошо отвлекающее от ненужных мыслей. Ближе к вечеру вернулась к околице и засела в сугробе, между делом массируя ноющие лапы.

Соляной конец начинался в низине у берега, тянулся вдоль широкой пристани и далее, вверх по холму к центру села. Большую его часть занимали бесхозные склады-времянки, сейчас похожие на пряничные домики в блестящей снежной глазури. Хорошее место – удобно удирать от погони, петляя по заснеженным проулкам или затаившись под боком какой-нибудь развалюхи. Выше складов за крепким тыном стояли жилые дворы. Ворота там почти всегда были распахнуты настежь. И хотя змее вроде меня сподручней пролезать по выдолбленным колодам и срубам водоотвода, здоровенную вязанку хвороста сквозь них не протащишь… На такой случай у меня была припасена шуба. Облысевшая во многих местах, до рези в ноздрях провонявшая костром и прогорклым жиром, она так ловко скрывала мои змеиные стати, что в ней и с вязанкой на спине я походила не то на скрюченную нелегким крестьянским трудом бабку, не то на большого старого ежа. А шубный запах успешно сбивал с толку даже самых ярых сельских псов, так что в сумерках я могла, не особо таясь, пройтись по пустынным задворкам…

Копошение в сиреневой тени под тыном заставило меня сначала присесть, а потом досадливо шикнуть.

- Опять ты? – вопросила я сурово, вставая перед Илей, как лист перед травой. От неожиданности колобок попятился и сел в снег, привычно зажав губами пухлую ручку.

- Где брат? – Я так же привычно поставила его на ноги.

- Снег метет, - отозвался малец.

- Он метет, а ты удрал?

Не ответив, он потрогал меня за полу и хихикнул. Вынув из-за пазухи отогретые варежки, я протянула их малышу:

- Вот, держи и больше не теряй. Покажешь, где ваш дом?

Он принял их одной рукой, другой продолжая держаться за мою шубу, и поднял на меня любопытный взгляд:

- Ты нас скушать хочешь?

- Не знаю. А ты вкусный?

Колобок застенчиво улыбнулся и помотал головой.

- Тогда еще подумаю… А сейчас помоги мне вязанку дотащить. Видишь, хворостина выпала? Подбери, ладно?

Он кивнул, обеими руками хватая измочаленную сосновую ветку в полтора своих роста. По узкой утоптанной тропинке мы вышли к покосившемуся забору. За ним слышался глухой стук деревянной лопаты. Высокие ворота с двускатным козырьком были плотно закрыты, а над калиткой, болтающейся в ременных петлях сбоку от них, покачивался почерневший металлический обруч. Хм, действительно гривна…

При виде нас Мих вытаращил глаза и промахнулся мимо сугроба:

- Эт-чего такое?

- Работаешь? – Я устало покрутила головой, разминая затекшую шею. – А малой опять без присмотра.

- Я ж его в избе запер…

- Лучше бы дал ему тоже покопать. И тебе помощь, и ребенку развлечение.

Мих вскинулся, сердито сверкая глазами. По лицу у него текло, из распахнутого ворота шел пар.

- Ой, слыхали-громко! Чего пришла? Звали тебя, что ли?!

- НЕ ГРУБИ.
От вроде бы негромких слов под крышей тонко тренькнули сосульки, а дремавшая на коньке ворона с заполошным карканьем сорвалась в полет. Мих аж присел, обеими руками ухватившись за лопату. Удовлетворенно кивнув, я протопала к крыльцу и сбросила там осточертевшую вязанку:
- Вот, шла мимо, вижу, дрова лежат. Не ваши, часом?

- Не наши, - угрюмо буркнул парень. – Неси прочь, нам чужого не надобно.

- Ладно, унесу… потом. Я еще спросить хотела – не знаешь, кто в лесу по ночам на трубе играет?

- Чего? – Лицо парня растерянно вытянулось, а округлившиеся глаза стали удивительно похожи на Илины.

- А как белая река с неба течет, видел? В ней снег соленый.

Мих покрутил головой, потом насмешливо сморщил покрасневший нос:

- Ха, нашла диво! У нашего бати на Соль-взморье и не таких чудес видали! Да каждый солевар знает: если в небе огни пляшут – жди, Ворон Воронович летит, пургу на крыльях несет, морозом из-под хвоста пышет.

- А снег?

- Знамо дело, то слезы вдовьи да сиротские. Ворон Воронович по свету летает, их собирает, в Белом море топит, чтобы вода солона была, и солевары без прибытку не тощали.

- О как! Твой отец – солевар? Ага... Значит, Соль-взморье – это там? – я махнула на закат. Мих снова усмехнулся, в полном презрении к моим географическим выкладкам:

- Соль-взморье отсюда на полночь. По реке два дня идти, а старицей быстрее, коли дорогу через болото знать.

Я прикрыла глаза, выпуская дымок из ноздрей. Нет, не сходится. И направление другое, и никаких болот там не было… И звук – тоскующий, нежный. Совсем не воронье карканье.

- Ты это... мне не веришь, у книжника спроси. – Мих хитро прищурился, по острым скулам пробежала быстрая волна румянца. – Он те все растолкует.

Я хмыкнула, пропуская мимо ушей явный намек:

- Так уж и все?

- А то!

- И где искать вашего книжника?

- Холм двуглавый у пристани видала? Там его изба.

- Холм двуглавый видала… - Я задумчиво поглядела на парня. А совет неплох.

Мих вдруг помрачнел и с размаху воткнул лопату в снег:

- Погоди! Сам дорогу покажу. – Кажется, мой возможный тет-а-тет с местным мудрецом перестал казаться ему хорошей идеей. Я снисходительно улыбнулась:

- Не бойся, не съем я вашего книжника.

- Вот еще, бояться. Да он тебя одной рукой из шкуры вытряхнет! А что останется, в ступе истолчет да на ладке изжарит!

Интересно, что это за книжник такой? И почему я до сих пор о нем не слышала?

- Чародей?

- А то! – Мих воинственно сдвинул шапку на затылок и зашагал вперед. Колобок Иля, сопя, покатился следом.

На улице я слегка замешкалась, разглядывая наворотное украшение. По размеру придется впору не человеку, а скорее быку, но в остальном – вполне классическая шейная гривна, то ли бронзовая, то ли серебряная, не разобрать. Двойная: один обруч витой, другой чеканный, концы соединены и загнуты петельками. На чеканном вдобавок медальон – плоский металлический кругляш размером с ладонь и толщиной в большой палец. На темной поверхности проступал чуть заметный рисунок – несколько вписанных друг в друга кругов и точка посередине. Что-то знакомое…

Под шеей неудержимо зачесалось.

- Эй, змеевна, идешь, что ли? – окликнул Мих, нетерпеливо притоптывая валенком.

- Иду…

Двуглавый холм у реки походил на праздничный каравай – высокий, пышный, с гладкими белыми боками, в сумерках отливавшими незабудковой голубизной. Глубокая ложбина пролегала от самого подножия аккурат между пологими вершинами.

- Примерзла, что ли? – Мих обернулся, яростно шмыгая покрасневшим носом. – Шагай шибче, не то малой совсем застудится.

Я сделала шаг, другой и опять остановилась. Что-то неуловимое реяло в воздухе, никак не давая себя рассмотреть, заметное лишь боковым зрением. И еще сладость, от которой рот неудержимо наполнялся слюной… Странный запах. Странное место.

- Идешь или нет?! – Мих яростно зыркнул из-под съехавшей на лоб шапки. В снегу громко скрипнуло, и воздух начал осыпаться, будто иней с дерева. Синяя тень между вершинами посветлела, над ней проступили контуры нарядной избы в обрамлении склонившихся рябин.

На четырех скатах крыши и высоком кокошнике крыльца снег лежал тонким покровом, повторяя очертания каждой черепицы. Венцы сияли, словно полированное серебро, резные карнизы, углы, ставни, балясины и перильца алмазно посверкивали, а на пуховых сугробах вокруг рубиновыми россыпями алели рябиновые гроздья. Ни забора, ни даже оградки – расчищенная дорожка парадным ковром тянулась к крыльцу. Мои лапы смотрелись на ней совершенно неуместно.

- Дядька Аггатияр! – проорал Мих, громко топая по широким ступеням. Румяный Иля карабкался следом, разрисовывая заснеженные перила отпечатками растопыренной пятерни. – Дядька Аггатияр, дома ты?

- По-моему, нет, – побормотала я себе под нос, но Мих все равно услышал.

- Не трусь, – ободряюще бросил он с высоты крыльца. – Дядька Аггатияр сразу не тронет, сперва выслушает.

- Успокоил. – Я подумала немного, потопталась на месте, уминая под брюхом края шубы, и свернулась клубком в мягком, словно перина, наносе у крыльца. – Идите, я здесь подожду.

- Вольному воля, - буркнул Мих, отряхивая валенки себе и Иле. Когда оба скрылись в избе, я опустила голову на лапы и уставилась на дорожку. Закатные лучи расцвечивали ее бледно-розовым и сиреневым, и в их неровном свете тени на снегу плыли, будто сами собой. Вот две из них отделились от сугроба и беззвучно потекли к дому, на ходу темнея и уплотняясь. Я напряглась, сильнее вжимаясь в снег, как вдруг одна из теней, помельче и посубтильней, запнулась, заколыхалась и возопила тонким старческим голосом:

- Батюшка-свят, спаси и сохрани! Что ж это творится, Аггатияр?

- Чего всполошилась, Агафья? – сочным басом протянула вторая. – Гости у нас, али не видишь?

- Да что же это? Да как же это? – Меньшая тень пошла беспокойными волнами, сквозь них, словно в блуждающем свете, то проглядывало, то скрывалось бледное старушечье лицо.

- А вот так! – оборвала ее вторая, ни на грош не изменившись. – Знамо, кто пустил. Ты, что ль, погонишь?

- Твоя правда, братушка, - покорно согласилась тень-старуха, вновь пряча лицо. Ее спутник величаво махнул рукой:

- Заходи, коли пришла, незваная. Будет уж под крыльцом хорониться.

Все еще неуверенно я выбралась из-под задубевшей шубы и двинулась за гостеприимным хозяином. Единственным звуком, нарушавшим глухую морозную тишину, был скрип ступеней под моими лапами.

В жарко натопленной горнице напротив широкой расписной печи сидели мои знакомые гаврики. При виде хозяев Мих поднялся с шапкой в руках, отвешивая чинный поклон:

- Здрав будь, дядька Аггатияр! И ты, Агафья Славишна!

- Что ж ты, Мишаня, - отозвалась басистая тень, – дорогу к нам совсем забыл?

- Небось не забыл, - смущенно буркнул парень, искоса поглядывая почему-то на меня. – Сам знаешь, хозяйство на мне. И малого без догляда не оставишь…

Я едва удержалась от смешка, и он, спохватившись, добавил:

- Дядька Аггатияр, мы к тебе с заботой.

- Аж с двумя, - хмыкнул хозяин. Сквозь него тускло просвечивали огоньки свечей. Интересно лобзик пилит, как говаривал… опять не помню, кто. Мих и бровью не ведет, разговаривает с тенями, как с людьми. То ли привык уже, то ли у меня с глазами неладно.

Я моргнула раз, другой, потом зажмурилась до красных пятен под веками, но добилась лишь того, что тени стали двоиться. С одной стороны исходили рябью мутноватые темно-сиреневые силуэты, с другой задумчиво оглаживал короткую бороду кряжистый темноволосый барин лет пятидесяти, из-за плеча которого выглядывала бледная оплывшая, как огарок, старушка-сестра. Что характерно, пахло от обоих той же сладостью, карамельно вязнувшей на зубах.

Барин меж тем сбросил на коник тяжелую соболью шубу и глянул на меня так остро, что в затылке засвербело.

- Здрасте, - запоздало пробормотала я, изо всех сил стараясь не зашипеть. Взгляд Аггатияра перешел на Миха и явно потеплел:

- Что ж, отрок, здорово живешь. Давай-ка к столу – будем чай с медом пить, о житье-бытье разговаривать. За братца не тревожься, Агафья присмотрит.

Только сейчас я почувствовала странную теплоту в боку и, скосив глаза, обнаружила там пригревшегося колобка. Он успел обернуться моим хвостом и тихо сопел мне в подмышку.

- Ох, батюшка-свят! – всплеснула руками Агафья. – Илюшка, жихарко, совсем тебя уморили. Иди ко мне, свет ясный, иди… я те киселька дам и шанежку, белую, мяконькую.

Малыш сонно поднял на нее огромные бессмысленные глаза. Мелькнула смутная мысль, что сейчас его самого посадят на лопату и отправят в печь, словно белую шанежку… Но обошлось. Ласково приговаривая, Агафья распутала на нем одежки, пригладила мягкие льняные вихры, оправила рубашечку и сунула в руки кружку теплого молока. В животе у меня предательски заурчало, но тревожные запахи перебивали даже змеиный аппетит.

Я сердито сглотнула и отступила на полшага. Еще не поздно уйти… Какие дела могут быть у змеи с книжником? О чем таком важном я могла бы его спросить? Сделают ли ответы мою жизнь здесь проще и понятней? Уже слишком много вопросов.

Еще шаг, и хвост уперся в дверь. Сквозь нарастающий шум в ушах чей-то смутно знакомый, немного усталый голос отчетливо произнес: «Что ж вы хотите, Мариночка Алексеевна? Жизнь – это вечный бой. Больше твердости, коллега, больше металла».

Сердито встряхнувшись, я решительно придвинулась к расписному печному боку и огляделась.

С высокого светлого потолка хитро подмигивали позолоченные звезды. По стенам струились молочные реки, кисельные берега расцветали невиданными кущами и причудливым сплетением чудовищных птиц и зверей. В красном углу, в резном трехстворчатом киоте парили древние образа, черные от времени, закаменевшие в жутковатой своей красе. Не отрываясь, они следили за мной бездонными впадинами глазниц, в глубине которых ворочались мысли, слишком тяжелые, чтобы их мог понять человек или даже змей.

Гладкие медные бока самовара издавали чуть слышный комариный звон. Чай в чашках пах цветущим летним лугом, молоко – медовой пасекой. У разомлевшего Или влажно блестели порозовевшие щеки, лоб и нос, глаза сияли голубыми звездочками. Обеими руками он держал круглую шаньгу, забывая откусывать. Его брат шумно дул в блюдце, потом отхлебывал из него короткими отрывистыми глотками. Тени Аггатияра и Агафьи наливались желто-оранжевым теплом, будто угли в печи.

Самовар гулко булькнул, Иля рассмеялся. Агафья унесла его на печь. Подпирая ладонью тяжелеющую голову, я слушала, как она шуршит одеялом, подушкой, что-то долго оправляет за вышитой печной занавеской и наконец затягивает тонким дребезжащим голосом:

Зоря, моя зоренька,

Зоренька вечерняя,

Не спеши, красавица,

Не спеши, родимая.

Душенькам потерянным

Освети дороженьку

Вдоль по небу черному,

По ковру, по снежному…

По ковру, по снежному –

По хвосту вороньему,

По хвосту вороньему –

В землю беловодскую…

Из-под смыкающихся век красные и синие фигуры на печи видятся все ярче и объемнее. Они похожи на тех, кого я знаю, но никак не могу вспомнить, чьи имена толкаются в горле, вертятся на кончике языка… И я тоже среди них, неназванных, иная, не похожая на себя нынешнюю. Мы все не то летим, не то плывем по волнам зелено-голубых огней, под пение серебряных труб, вслед за дивным крылатым кораблем, похожим на огромного поседевшего ворона…

…и кто такая Марина?

То, что мы знаем – ограничено, а то, чего мы не знаем – бесконечно.

П. Лаплас

- Зачем пришла, незваная?

Я вскинулась, вырываясь из липкой дремоты.

В неярком свете трех лампадок сидящий под киотом Аггатияр походил на еще одного древнего идола. Его собственный свет померк до чуть заметного бледно-коричневого ореола, в глубоких тенях, залегших под ровными бровями, посверкивало что-то похожее на далекие зимние зарницы.

- Простите, что вы сказали? – вежливо переспросила я. Не дождавшись ответа, добавила: - У вас красивый дом. А где же книги?

- Ты, что ли, до книг охотница? – гулко усмехнулся хозяин.

- Почитать не отказалась бы.

- Что, и грамоте обучена?

- Почему нет? – Я нетерпеливо поерзала. По правде говоря, игра с вопросом на вопрос начинала немного раздражать.

- Проверим, что ли? А, Мишаня? – Аггатияр глянул на парня. В тепле и сытости подростка совсем разморило, но он держался, время от времени ожесточенно растирая покрасневшие глаза. – Покажи ей премудрость нашу.

Мих сполз с покрытого ковровой дорожкой сундука, не без усилия поднял тяжелую крышку. Из дубовых недр терпко пахнуло ладаном, воском и скипидаром – аж в носу зачесалось. Беззвучно чихнув в ладонь, я придвинулась ближе и вытянула шею. Внутри сундука, в глубоких гнездах красного бархата лежали обернутые вощеной тканью свертки.

- Что, Мишаня, какую из Вед змее подадим? – гулко пророкотал книжник.

- Белая да Черная не для змеев писаны – не им и читать. Золотая в руки не дастся, а Синяя – помаленьку, - заучено оттарабанил Мих, косясь на меня. Я сделала заинтересованное лицо.

- Вот и славно, доставай эту, - кивнул хозяин.

Книга действительно была полностью синей – от тисненого кожаного переплета цвета предгрозового неба до ярко-василькового обреза страниц. Мих так долго и сосредоточенно возил рукавом по обложке, стирая несуществующую пыль, что я не выдержала:

- Можно мне?

Парень глянул на Аггатияра и неожиданно ухмыльнулся:

- А давай!

На мгновение мне почудилось, что сейчас лапы вместе с книгой пробьют тесовый пол и унесутся прямиком к центру земли – такая тяжесть на них навалилась, а через секунду внезапно полегчавшая ноша едва не выскользнула из пальцев.

Мих захихикал в кулак, и даже по Аггатияру прокатилась бледная вспышка веселья.

- Что, ухватилась да не за мягкое, а, змеевна?

- Бывает… - я провела пальцем по фигурным серебряным вставкам корешка. Сразу видно – не разовое карманное чтиво, а настоящий раритет. Густое плетение синих лоз на обложке раздвинулось, являя причудливо вытянутые буквы – «Зерцало мира». Ладно, будем надеяться, что содержание соответствует форме. Я открыла книгу наугад и слегка задумалась, разглядывая девственно чистый разворот. - Расскажи мне… м-м… про Ворона Вороновича. Пожалуйста.

Над синими страницами замерцало, и сквозь густой запах воска и ладана просочилась щиплющая свежесть озона. Я снова чихнула и вгляделась в проступившую вязь слов:

- «Как в горах высоких Рипейских замело-замело, закружило. Замело все высокие горушки да по самые по макушечки, закружило не снегом с порошею, а соленой горечью с пересыпочкой»… Апчхи! Да что ж такое, - я поискала взглядом салфетку, не нашла и некультурно утерлась ладонью. – «Ты нейди, порошица белая, на заре на счастливой, на утренней! Ты мети под зарею вечернею да под белой звездою печальною… Занеси-замети все дороженьки, лишь одну оставь ты нетронутой. В небесах – для Черного Ворона, на ступенях – для черного соболя, в сенях светлых – для доброго молодца, на ложнице – для полюбовника…»

За спиной у меня тихо и жалобно охнуло.

- Вот это поворот. - Я подняла голову и натолкнулась на вытянутое лицо Миха. – Что?

- Ты это… - Он недоверчиво встряхнул вихрастой головой, не сводя с меня изумленного взгляда: – Где такому выучилась?

- Грамоте, что ли? Я тебя умоляю.

- Да не грамоте, а… - Мих запнулся, подыскивая слова, в сердцах стукнул по столу и с надеждой посмотрел на книжника. – Дядька Аггатияр, скажи!

Хозяин задумчиво наклонил голову:

- Пусть сама скажет.

- О чем речь, господа хорошие? – пробормотала я, не отрывая взгляда от текущих строчек. Однако Ворон был парень не промах, во всяком случае, мимо одного женского… скажем так, сердца не промахнулся. Наверное, не зря вокруг столько картинок с ним и млеющей девой на вороньей спине. Может, Мих прав, и это Ворон летает сюда по ночам, второпях рассыпая соль из-под хвоста? А вот к кому он летает… Я вчитывалась уже с неподдельным интересом, но внезапно книга с треском захлопнулась, и неслышно подошедшая Агафья прижала ее к полыхающей малиновым огнем груди.

- Ты что ж такое творишь, батюшка-свят?! – накинулась она на брата. – Перед кем мед разливаешь? Кого приманиваешь?

- Про то не тебе судить! – внезапно отрезал тот, заставив вздрогнуть не только сестру, но и нас с Михом. – Не твоя правда – не лезь!

Старуха, чернея, опустилась на лавку. Сквозь черноту тускло просвечивало бледное изможденное лицо с тонкими девичьими чертами, но сухой морщинистой кожей. К запавшим щекам липли слезы, застывая льдистыми дорожками.

- Ой, Агастушка, ой… Что же ты… да как же… - беспомощно повторяла Агафья, поднимая плечи над скрещенными руками и все сильнее прижимая книгу к мечущемуся сердечному огню. – За что мучаешь, душу травишь?

В плотно закрытые ставни стукнуло глухо и тревожно. И тот час за окнами завыло, застонало надрывно. И понеслась – то ли бешеная снежная стая вокруг неподвижной, будто вросшей в землю избы, то ли сама изба сквозь густую волнистую зыбь пурги…

- А ну, стихни! – сурово цыкнул на старуху Аггатияр. – Чего завелась? Ребят напугаешь зазря! Не любо тебе – не слушай. Ступай к себе в горницу, погрейся.

- Ой, батюшка… ой, батюшка… - вздыхая, пришептывала Агафья. Голова ее клонилась то к одному, то к другому плечу. – Ой, печаль моя, горе горькое…

- Книгу-то оставь, - посоветовал ей брат. Попричитав еще немного, старуха наконец выпустила из рук «Зерцало» и, вздрагивая всем телом, скрылась за дверью.

С ее уходом воцарившаяся за столом неловкость стала даже ощутимей. Мих набычился, буравя взглядом скатерть. А меня опять захлестнула непонятная тревога, требовавшая бежать, куда глаза глядят. К черту, к черту все… Один Аггатияр казался спокойным, и свет его горел по-прежнему ровно – но сидеть рядом с ним не хотелось. Не сговариваясь, я и Мих понемногу отодвигались к противоположному краю стола, пока двигаться стало некуда.

- Огорчила вас сестрица? – бухнул хозяин, словно кулаком приложил. – А ты не жмись, незваная, читай дальше! Книгу-то не первый раз в когтях держишь?

- Не первый, - не раздумывая, отозвалась я и вдруг поняла, что их так озадачило. – У меня была такая.

- Врешь? – недоверчиво спросил Мих, сверкнув покрасневшими глазами.

- Ну, не совсем такая, - поправилась я и, поколебавшись, вновь придвинула к себе «Зерцало». – Но тоже с характером.

- Украла, небось? - презрительно бросил парнишка.

- Обменяла.

- Да и растеряла!

- Подарила.

- Все врешь, змея подколодная.

Пока я прикидывала, уместно ли будет дать ему воспитательный подзатыльник, иной шлепок, куда весомее моего, ткнул парня лбом в столешницу.

- А ну, цыц! – пророкотал хозяин, вырастая над нами обоими. – Не будет такого, чтобы у меня в дому гости друг друга лаяли!

Мы синхронно прикрыли рты, напоследок пригвоздив друг друга обвиняющими взглядами. Но в целом я скорее испытала облегчение. Небольшая стычка как будто сняла копившееся напряжение, если не полностью, то достаточно, чтобы к Миху вернулся нормальный цвет лица, а моя тревожность обернулась беспокойным предвкушением.

- Читай! – распорядился книжник, вновь усаживаясь во главе стола.

Прежде чем раскрыть книгу, я неслышно перевела дыхание. Все, что случилось до этой минуты, показалось совсем мелким, несущественным. За синим переплетом лежал неизведанный мир – куда загадочнее и темнее леса, по которому я проносилась ночью, куда чудесней зачарованной избы и непостижимей ее многоликих хозяев. Вступить в него было так же страшно, как нырнуть в стылую муть проруби, упасть с огромной высоты в костлявые объятья черного леса или вынужденно шагнуть за пределы привычной жизни… Черт! Что за странные мысли? Это всего лишь книга!

Я решительно перелистнула страницу. Что ж, воспоминаний у меня не так уж и много, но, думается, это путешествие будет куда занимательней всех предыдущих. Потому что на пустых еще книжных разворотах меня ждала… я сама!

И как это понимать?

Я гневно уставилась на пустую страницу, хотя ее мои взгляды совсем не трогали. Как и просьбы, уговоры, нежное поглаживание и нетерпеливое постукивание. Оставался еще огонь, но я сомневалась, что он окажет нужное воздействие. Разве что душу отвести?

- Пожалуйста! – я едва не ткнулась носом в девственно чистый голубой разворот, пытаясь уловить на нем хоть тень движения. Как еще тебя просить? Хоть одно слово, а? Неужели я даже этого не достойна? Табула, едрит твою, раса!

Книга по-прежнему хранила безучастие.

- Получила по сусалам? – Мих со строгим видом притянул ее к себе. – Не все змею поляна!

- Что? Что еще за поляна?

- А то! Думала слету взять, ан не вышло!

Что тут скажешь? Я проглотила злобный комментарий и скрестила лапа на груди. Лицо у парня было серьезным, но из-под черных вихров глаза довольно поблескивали. Кажется, моя безуспешная стычка со стопкой пергамента несколько восстановила его пошатнувшуюся веру в справедливость. Ну, хоть кому-то от этого хорошо.

- Ты, Мишаня, зазря лясы не точи, покажи, как дело делается, - предложил молчавший до сих пор Аггатияр.

- Про что читать, дядька? – деловито спросил подросток, прилаживая книгу перед собой так и этак.

- А чего душа твоя просит?

Мих положил локти на стол и задумался. Худое мальчишеское лицо чуть вытянулось, стало взрослее, взгляд сделался тверже и в нем, в крыльях острого носа, в упрямо выдвинутом подбородке появилось что-то жесткое, совсем не детское.

- Правды хочу, дядька! – решительно произнес подросток.

- Хорошее дело, - кивнул книжник. – Правду искать не надо – сама пред тобой лежит, сама на тебя смотрит. Знай, руку тяни да черпай полной горстью.

Я беззвучно хмыкнула.

- Не веришь, змеевна? – Аггатияр лиловато усмехнулся в ответ.

- Отчего же? – Я вежливо склонила голову на бок. – Но, полагаю, тут нужно особое движение руки? Или вопрос в том, кто эту руку протягивает?

- Вот и узнаем теперь. Читай, Мишаня.

Мих сосредоточенно сдвинул брови, на бледных щеках проступили два ярких пятна. Склонившись над книгой, он обеими ладонями разгладил покрытые рябью страницы, неожиданно лязгнул зубами и прочел, ведя пальцем по строчке:

- «Набежала великая туча, обложила землю печальную, била землю стальными молниями, поливала дождями горючими. Разгорался огонь палящий, на весь свет разгорался белый! С поднебесья на землю лился, прожигал до самого Пекла! И в огне на землю спускался Тарх Великий, Владыка Неба. А за ним Симаргл Ясный Сокол, и Перкун Орел сизокрылый. А в огне Мать Земля раскрывалась, выпускала Вольга Змеевича, сине море бурлило-вскипало, выпускало Змея Поддонного.

И вскричал тут Великий Тарх:

- Поднимайтесь, воды великие! Открывайся, Пекло подземное! Выходите, силы поганые! Станем кровь лить, как воду, и огнем умываться! Гнев идет!..»

Вот уж правда так правда. Хотя мальчики любят рассказы про войну, и Мих, похоже, не исключение. Неудивительно, что при скучной простоте здешней жизни его душа тянется к великим свершениям. А в звенящих, как закаленная сталь, словах есть что-то завораживающее, древнее и в то же время такое близкое сердцу… даже змеиному. Рука зачесалась от желания взлохматить черные вихры над тонкой мальчишеской шеей, но я лишь покрепче стиснула пальцы в кулак.

А может, дело вовсе не в мечтах?

- «Побежал Огонь во все стороны, опалил Огонь силы черные. Поднялся выше леса и гор высоких, с облаками вровень небо обжег.

Потекли, поползли силы темные к горам Рипейских, ко Ирию. Поднялся из Пекла сам Черный Змей, охватил крылами всю землю. Под крылами его ядовитыми Мать-Земля чернела, ссыхалася, помрачалося Солнце ясное, звезды меркли и с неба падали.

Собирались боги небесные, раздували великое пламя, распускали буйные вихри, разливали воды кипящие. Собиралось небесное воинство – потрясалась Мать Сыра Земля.

Тарх огнем бьет Черного Змея, Симаргл жжет Выя темного, Пекрун бьется с Дыем железным. И стоит Явь по пояс в крови…»

Мих читал, хрипло, прерывисто, сглатывал, дергая пересохшим горлом, и в его низком дрожащем голосе ярость мешалась с безнадежностью. «Достаточно, хватит!» – хотелось сказать мне. Хватит о битвах, смертях, разрушениях! Хватит о богах, которых давно нет! Кого теперь волнуют их споры и неурядицы?

- «Боже Вышний наш, Всемогущий! Дай нам, Вышний, ключи заветные! Чтобы Ирий открыть и Пекло! Чтобы Смерти открыть ворота!

И прошла Мара-Смерть через Ирий, и спустилась в Пекло подземное. По реке огня в Пекле жарком едет Смерть на двуглавом змее.

Подымись же, Мара, на землю! Ждут тебя и яви, и навы! Отворились ворота Пекла, отвалился и Черный Камень!

Ей, грядет день гнева и солнце во тьме! Ей, идет несчастье и погибель Земли! Крик великий, сверху глас и снизу глас! Век богов небесных угаснет в сей час! Нет дороги дальше, нет пути, от Ирия Светлого им боле не уйти!»

Огни лампадок отчаянно дергались, будто хотели сорваться со своих фитилей. Но вместо этого бледнели и гасли – сначала один, потом второй. А третий мерцал еле-еле, словно умирающий светлячок в беззвучной агонии.

Мих раскашлялся, скребя горло костяшками пальцев.

- Дай-ка сюда, - вмешалась я, не в силах смотреть на его мучения. – Где тут? Ага… «И угасло великое пламя, лютость в кротость тут обратилась, стала слабостью сила, иссякла злоба, гнев сошел, как весенний снег». Все.

- Нет, не все, - хрипло возразил Мих, пытаясь вырвать у меня книгу.

- Все! – я добавила в голос суровости и решительно объявила: – Теперь моя очередь читать.

Только вот о чем? С сомнением поглядела на застывшего под образами хозяина, потом перевела взгляд на страницы:

- «Над горами, лесами и долами то не ворон летит с кукушкой. И рыдает ночь напролет не о счастье своем минувшем…

Говорил сестре мудрый Асгаст:

- Каждый должен пройти свой путь. Что начертано, то свершится, как задумано Вышним Богом. В Светлый Ирий нам нет дороги, не пройти и в иные ворота, Солнца ясного нам не увидеть, красных дней уже не дождаться. Мы пойдем рекою широкой, год за годом и век за веком – по широким и белым водам в край полуночный, беловодский. Там под сенью лесов дремучих мы поставим высокую стену – выше вод и огней земных, выше всех печалей на свете. Мы не станем грустить о близких, позабудем и о потерях. Будем жить дыханием ветра, укрываться густыми снегами…»

Я осторожно закрыла книгу и отодвинула ее подальше. Мих молчал, перебирая худыми пальцами по столу. Если во всем этом и была какая-то правда, то явно не для детского ума. И Аггатияр хорош! Сидит, наливается сытым огнем, как насосавшийся кровушки упырь, кажется, еще немного – и заурчит от удовольствия. Интересно, с чего ему так захорошело?

- А теперь, Мишаня, скажи, что думаешь? – довольно пробасил книжник, не обращая внимания на раздраженные дымки у меня из ноздрей.

Мих встрепенулся и вдруг покраснел.

- Думаю… пошто Вышний на асов ирийских рассердился, от мира их удалил, сад ирийский затворил накрепко? – нерешительно произнес он. – Они ведь за правду стояли.

- Ой ли? – поддел Аггатияр. – Подумай еще.

Мих озадаченно посмотрел на меня. Я пожала плечами.

- А чего думать? – вдруг вскинулся парень воинственно. – Великий Тарх против Черного Змея выходил! На куски его рубил! Себя не жалел! Пусть знают, гады, как землю поганить! Неправда, скажешь?

Я тихонько фыркнула. И почему детей так тянет к войне? Вот и этому, кажется, сунь в руки хоть деревянный меч – тут же пойдет стоять за правду-матку супротив злобной змеюки. Эх, юность, юность…

- Не кричи, братца разбудишь, - осадил воителя Аггатияр. – Лучше скажи, для чего Великий Тарх был на вышний престол поставлен?

- Известно, для чего, - буркнул Мих, неохотно отводя взгляд.

- Справедливо ли правил, мир охранял, Силу держал? Соблюдал ли законы Вышнего?

- Ну…

- А коли так, отчего Дух на Силу восстал?

- Слушайте, может, хватит? – вмешалась я. – Что за экзамен на ночь глядя?

Аггатияр вытянул руку, и меня будто железной плитой придавило к лавке.

- Отвечай, Мишаня!

Мих отчаянно засопел, но под суровым взглядом книжника нехотя выдавил:

- Дух на Силу восстал, потому что Сила мир сгубила… А все одно, прав был Тарх, прав! Пусть сгубил мир, зато и гадов тоже! Уж лучше никакого мира, чем со всякой поганью!

Аггатияр кивнул:

- Что ж, коли так, Мишаня, даю тебе силу. Возьми из печи огня и спали избу мою. Как есть спали – со мной, с братцем, с теткой Агафьей, да и с ней тоже. – Он качнул головой в мою сторону, и меня придавило еще сильнее. – Чтобы стало место пусто да чисто.

Мих побледнел. Его взгляд метнулся от меня к книжнику, потом к печи, с которой не слышалось ни звука – и снова ко мне, распластанной на лавке, словно цыпленок табака. Как это часто бывает, от столкновения с суровой действительностью юношеский максимализм пошел трещинами.

- Не хочешь избу жечь? Ладно! – Аггатияр налился малиновым пламенем: – Тогда бери топор и руби змее голову!

Будь у меня возможность, я бы подпрыгнула. Или вовсе исполнила бы первое пожелание книжника, причем безо всяких сожалений. Но Миху, похоже, и второе предложение встало поперек горла – цветом лица он сравнялся с беленой льняной скатертью, в широко раскрытых глазах плескалось изумление пополам с отчаянием.

- Воля твоя, дядька, не могу, - наконец прошептал он, опуская голову с поникшими вихрами. – Не могу ее… так…

- А чего не можешь? Она змея, гадина подлая. Не сегодня-завтра село наше пожжет. Или братца Илю съест, когда воровать нечего станет. А за ним и других… Чего ж дожидаться? Ты в глаза ей не смотри, у змеев души нет! Смотри на ее зубы острые, да на когти. Вишь, как дымом исходит, нечисть? Кабы могла, огнем исплевалась вся. Думаешь, сойдись вы с ней в чистом поле, она тебя помилует?

- Не думаю, дядька, - глухо ответил Мих.

- Тогда бери топор.

Ах ты, провокатор хренов! Да за такие методы увольнять надо с волчьим билетом! Даваясь едким дымом, я вывернула шею и пожалела, что не могу дотянуться хотя бы до его ноги.

- Не возьму, - сквозь зубы процедил подросток.

Аггатияр долго смотрел на него потускневшими угольями глаз. И опять сквозь черную завесу привиделось мне холеное барское лицо со скорбными складками вдоль темных щек.

- Правды хотел? - произнес книжник, вновь уходя в тень. – Вот тебе правда. Она, отрок, одна на всех – и на людей, и на змеев, и на асов небесных. Как Бога Вышнего, ее никто не минует. Правда Силу дает, а не Сила Правду, и нет ни для кого тропы пустой – всякая ведет к тому, что от века положено. Правь к прави, ложь ко лжи. Закон сей был до сотворения мира и с миром не иссякнет. А теперь ступай, Мишаня… Поздно уже, засиделись. Ложись к братцу на печь… завтра снова дела делать станем.

Когда шуршание за печной занавеской стихло и надрывное дыхание сменилось тихим сопением, я сползла с лавки и села перед Аггатияром, обвив хвостом чуть подрагивающие лапы.

- Чего тебе? – отстраненно спросил хозяин.

Я помолчала. Еще немного помолчала. И еще немного.

Мудрый, стало быть, Асгаст? Ну-ну…

- Ничего.

- Ну и ступай тоже.

- Я хотела бы еще почитать. Разрешите?

- Дозволяю.

- Ссспасибо. – От безукоризненной вежливости у меня едва не свело челюсть.

Высокий потолок затянуло черной пеленой, звезды на нем заиграли ярче. Желтый светляк лампадки ожил, встрепенулся, выпуская из-под невидимых крыльев еще двоих собратьев. Опустевший угол накрыло густой тенью, и в наступившей тишине слышались лишь редкие глухие вздохи остывающего самовара.

«Что я тут делаю?» - в который раз подумала я, с «Зерцалом» под мышкой перебираясь ближе к теплой печи. Одна надежда – если правда одна на всех, значит, и мне должно перепасть немного.

Итак, книга разлюбезная, может, хоть сейчас поведаешь о том, что для меня действительно важно?

«Ой ты, ладо мой, друг сердечный… Гложет сердце кручина злая. Где летаешь ты, сизый сокол? Где ты вьешься, мой змей червонный? Кинусь-брошусь я милому на руки – будь на них хоть кости остры. И губами прижмусь к губам – хоть за ними клыки железны. Обниму тебя, ладо, крепко – и улягусь с тобою вместе хоть в постель, хоть в сырую землю… без вина от тебя пьянею…»

Тьфу-ты!

Сквозь сон по комариному назойливо зазвенело в ухе, костяные пластинки над ним завибрировали – от зуда я и проснулась. Лунный свет серебряной прядью поникал в неровное отверстие сугроба, вычерчивал на чешуе бледные знаки. Спину и бока холодило – то ли снег, то ли предчувствие… Я приподняла голову, одним глазом выглянула наружу.

Тень между вершинами холма совсем загустела, изба и рябины тонули в ней, как в чернильной трясине. Под звездным небом ярко сияла белоснежная гладь берега и речной лед в серебристо-муаровой вуали поземки. Что-то маленькое и темное неслось с ней вровень, быстро удаляясь от пристани.

Позевывая, я выбралась из сугроба, встряхнулась и потекла следом, мерно переставляя лапы. Мыслей опять не было, но и чувства как будто притупились. Оставалось лишь смутное ожидание… чего? Даже этого я не знала. Медовая сладость щекотала ноздри, увлекая за собой.

Чем дальше мы уходили от села, тем жестче кусалась вьюга. Но небесная река по-прежнему струила чистый свет в бездонной выси, и ее сияющие огни горели алмазным блеском. На миг я потеряла из виду свою путеводную тень, а потом она вдруг возникла прямо передо мной. Белые вихри метались вокруг нее, яростно трепали длинные распустившиеся косы. Маленькая и согбенная поначалу, женщина с каждым шагом делалась все выше и тоньше, обретая знакомый облик. Бессчетное количество раз я разглядывала ее на стене своей пещеры среди других картин, а, встретив лицом к лицу, даже не узнала.

Село скрылось из виду, и вокруг осталось одно волнующееся белесое море. Небо надвинулось ниже, ослепляя холодным пламенем и чернотой бездны. Жгучие плети метели бились, точно волны, у подножия высокого мыса. А над ними в бесснежной пустоте на самой границе земли и неба, раскинув кривые тяжи веток, молча цепенел голый старый дуб.

Женщина вскинула руки, и огромная седая тень на несколько минут закрыла собою звезды. Тоскливый вой ветра сменился глухим гулом, снежная волна прокатилась по белому морю, оглушая и сбивая с ног. Неподвижные ветки заскрипели, прогибаясь под тяжестью опустившегося на них тела, – и сквозь рев метели пробился чистый пронзительный звук.

Знакомая сладкая боль прокатилась от груди к затылку, и в мозгу, лихорадочно сменяясь друг друга, замелькали слова, краски, звуки…

«У Лукоморья дуб зеленый… Нет, не то, - я замотала головой, пытаясь вытряхнуть нужное из непослушной памяти. – Сидит ворон на дубу, он играет во трубу, во серебряную… Да, так».

Низкая лодочка месяца качается, призывно сверкая острыми рогами. Вот она уже над самым дубом – тонкий белый росчерк, не старый и не молодой, всегда один и тот же. Здесь не бывает полной луны. Полная луна не удержится на волнах небесной реки, не унесет на себе тех двоих, что стоят под дубом, обнявшись так тесно, будто хотят слиться в одно. И метель бушует вокруг, не касаясь только их, заметает все дороги, кроме одной... по которой седой Ворон уходит в небеса один, оставляя на земле бледную увядшую тень своей красавицы. И сладость сменяется горечью холодных слез, и соленый снег начинает жечь лапы… Здесь никогда не будет полной луны, полной радости – только бесплодная тоска о минувшем счастье… и вечная несбыточная надежда на него в ожидании зова серебряной трубы.

Бедная Агафья.

* * *

Я провела лапой по морде, смахивая ледяную корку. Месяц скрылся за курчавым валом облаков, и все вокруг померкло. Небо, звезды, землю затянуло серой патиной, и вьюга, радостно взвыв, замела с удвоенной силой.

Несколько мгновений я еще могла разглядеть поникшую тень под дубом, потом и она, и весь мыс исчезли в белом водовороте. Сильный порыв ветра едва не опрокинул меня на бок, под выпущенными когтями пронзительно скрипнул лед. Я пригнулась, прикрыла глаза от разъедающей снежной пыли и побрела наугад, по самый хребет утопая в сугробах. Даже в лесу бегать было легче.

Ноздри залепляло снегом, я злобно фыркала, дышала ртом, а потом остервенело сплевывала едкую горечь. Нежную кожу между пальцами жгло все сильнее, земля под лапами то и дело рассыпалась, словно стеклянный песок, а сверху одна за другой накатывали белые волны, дерущие чешую не хуже железного скребка. Чувствуя себя до ужаса беспомощной, я из последних сил боролась с желанием отдаться на волю стихии. Только одно обстоятельство мешало опустить лапы – вряд ли я обернусь красивой ледяной скульптурой, скорей уж просолюсь, словно какой-нибудь огурец. Заживо превратиться в экзотический деликатес – такой бесславной кончины я себе не желала. Если уж на то пошло, я вообще не желала себе никакой кончины, наоборот! Вопреки всему, надежда на долгую жизнь полыхала во мне ярким пламенем, от которого внутри припекало не слабее, чем снаружи.

Горячая судорога прокатилась по горлу, и, выгнув шею, я выдала сине-лиловую огненную струю в скрытое вьюгой небо. Колючий снежный рой отразил ее, словно зеркало, и тут же рассыпался с треском, утонувшим в унылых завываниях ветра. Мутная сизо-фиолетовая мгла, клубясь, накатила со всех сторон разом, и я перестала понимать, где земля, где небо, а где я сама… Стало вдруг удивительно тихо. Нет, вьюга все так же стонала, пронзительно и скорбно, но очень далеко, как будто в ином мире. А вокруг меня мертвым грузом лежала тишина.

«Наверное, это конец…» - подумалось мне, но как-то неуверенно. Я зажмурилась, осторожно пробуя воздух распухшим языком. Ну да, соль… Ее острые кристаллики, чуть вибрируя, трутся о кожу, впиваются между чешуйками, едва ли не пролезают под них. На лапах, кажется, уже налипло по тонне. Наполненная солью пустота цепляется за меня сотней мелких острых крючков. Но в этой сети я не одинока. Были и другие – я чувствовала их, как чувствуют кожей чужое дыхание.

Да нет, показалось.

Съежившись, я потихоньку начала отступать. Соленый снег – или снежная соль – беззвучно перекатывался под лапами, грудью, боками… Хвост стукнулся обо что-то, я не сразу это почувствовала и остановилась, лишь нащупав сбоку неровную твердую корку. На секунду почудилось, что пальцы трогают дубовую кору, и от мгновенной радости я распахнула глаза, обернулась и поперхнулась испуганным взвизгом.

Мертвец сидел по пояс в сугробе, скрючившись, зажав коленями стиснутые руки. Его давно должно было занести снегом, похоронить под ним глубоко и надежно – но почему-то не занесло. Поднятый воротник шубы примерз к ушам, над ними тускло поблескивала заиндевевшая лысина с белыми иглами редких волосин… Плешивый... Плешивый?! За узнаванием накатил ужас, бессмысленный и оттого еще более дикий. Подпрыгнув, я метнулась в сторону, потом зачем-то вернулась, коротко и тяжело дыша, заглянула мертвецу в лицо. Это был он, конечно, он – серая мертвая кожа в ледяных дорожках, но глаза под белыми махрами бровей смотрели на меня так же, как в тот день, когда мы оба барахтались в снегу под забором… Я отодвинулась, и они сдвинулись следом за мной.

Пересиливая судорогу в горле, я беззвучно выговорила:

- Ты зачем вышел со двора?

Он молча поглядел сквозь меня. Я не хотела смотреть в ту сторону, но все же не удержалась. На зыбком полотне вьюги женщина казалась странной, небрежно вшитой заплаткой. Она была похожа на снежную бабу, такая же круглая, осанистая, со щербатой улыбкой во весь рот. Распахнутая душегрея обнажала дебелую шею и неровный ряд бусин, похожих на ягоды рябины. Или замерзшие красные капли… почему-то их не тронуло изморозью.

И сколько еще их стыло вокруг – простроченных снежной солью (или соленым снегом) мертвецов с живыми глазами…

Это и вправду было слишком. Крутанувшись так, что в спине хрустнуло, я со всех лап бросилась прочь. Тишина вновь взорвалась свистом и воем ветра, в лицо ударила пороша, между просоленными пальцами горячо защипало. Но боль только подхлестывала. Извиваясь всем телом, я проталкивалась сквозь пургу – и вдруг вылетела из нее в ничем не замутненную черноту тихой ночи. Звезды, большие и малые, чуть подрагивали в высоком небе, отражались в слюдяном зеркале реки, и такая необыкновенная ясность, чистота и свежесть разливались над серебряными дугами холмов, так мирно и безмятежно сияло спящее село, что я затрясла головой, отказываясь верить увиденному. Все выглядело настолько прекрасно, что казалось нереальным.

Или не казалось?

Нет, нет, нет… Хватит! Больше не могу об этом думать. Пусть будет, как есть, мне все равно. Я устала. Я хочу домой.

«А где дом-то?» - насмешливо прозвучало в голове.

Плевать! Я выдохнула белесое облачко дыма и поглядела, как оно тает в морозном воздухе. Плевать… Потом, легко и бесшумно пробежав по льду, нырнула в успокаивающую темноту проруби.

Пели хорошо, слажено, громко. Особенно старалась запевала – осанистая баба в распахнутой шубе, обнажавшей дебелую шею. От ее голоса, словно от иерихонской трубы, вибрировали дощатые заборы и отшатывались попавшие под звуковой удар лошади, сбивая ровную цепочку саней. Над головными санями кренилось соломенное чучело в рваном женском платье, его со свистом и хохотом выравнивали и под незатихающее гудение рожков, стук трещоток и хриплый звон бубенцов тянули дальше. А запевала без перерыва затягивала новую песню, еще громче прежней, и в задорном приплясе на полной груди весело подскакивали яркие бусы, похожие на ягоды рябины. Я не знала ее имени, но лицо – сейчас задорное, живое, румяное от крика и горячего сбитня – не скоро позабуду.

В глаза будто опять швырнули пригоршню соли, и все вокруг стало быстро расплываться. Не мигая, я отстраненно вглядывалась в размытый мир, поделенный на полосы: белая светящаяся – снег, темная, неровная – избы и заборы, сизо-розовая – небо. В них, как в калейдоскопе, дрожали яркие пятна, складываясь в треугольники красного золота.

Веки дрогнули, и мир, хоть и не сразу, обрел прежнюю четкость.

Костры горели хорошо, высоко, жарко.

Санный ход потянулся на новый круг, четвертый или пятый, а, может, уже шестой или седьмой по счету. Над каждыми санями растрепанным солнышком торчало оплетенное лентами, утыканное сухими колосьями колесо. Даже ребятня тащила на салазках скрученные из соломы обручи. На закате все это сложат в общий костер, чтобы горело ясно и долго не гасло… Важное дело – похоронить зиму, как следует. Сыто и пьяно, не жалея ни рук, ни ног, ни глотки, ни задов, раскатывая ледяные горки аж до середины реки. Слюдяные окна мутнеют от блинного чада, запах сдобы кружит голову, объевшиеся вороны уже не клюют, а лениво перетаскивают с места на место раскрошенное печево. В этот день никто не остается без угощения, даже змее за околицей отсыпано с горкой. Наверное, я единственная, кто к нему не притронулся, хотя есть еще время до заката. А потом все, что останется, пойдет в общий костер, чтобы пращуры, коих поминают сегодня вместе с зимой, не были обижены.

Странное это дело – поминки усопших мертвецами. Или все-таки живыми?.. Или ни теми, ни другими? Я вздохнула:

- Ладно, выходи уже. Что ты там пыхтишь?

Через минуту под валенками неуверенно заскрипел снег. Я подавила усмешку. Налопался пирогов с капустой и луком, запил все квасом поядреней и думал, я его не учую?

- От кого прячешься?

- Змея прячется, а я мимом иду, - смущенно буркнул Мих. Положительно, прятки сегодня ни у кого не заладились.

- Куда-то не туда идешь. Ваши, вон, к торгу потянулись, скоро зиму жечь будут.

- Моя дорога – не твоя забота!

- О, с этим не поспоришь… - Я перевела взгляд на избы. Сани с соломенным чучелом завершили очередной круг и сейчас торжественно сворачивали к церкви. Крики и песни сделались еще громче. – Что это у вас за традиция такая – каждый месяц зиму хоронить?

- Чего?

- В прошлом месяце уже хоронили.

- Ты чего болтаешь, змеевна? Не было такого.

- Нет? Ну, извини. Приснилось, наверное… - Я тихо подула на лапу, любуясь тонкими завитками дыма. Мы помолчали, потом я спросила: – Брат где?

- А? Чего? – Мих вышел из задумчивости и глянул на меня с подозрением. – Тебе зачем?

- Ты здесь, а за ним кто присматривает?

- Агафья Славишна обещала…

- Значит, недоглядела.

Мих вспыхнул так, что кончик острого носа заалел яркой каплей, а я осторожно завернула хвост, выталкивая из-за сугроба знакомый куль. От полноценного снеговика его отличало разве что отсутствие ведра на голове и метлы в руке, а также слишком румяные щеки и чересчур ясный взгляд.

- Тебе чего сказано было? – напустился старший на младшего, встряхивая мальца так, что снег с шапки и тулупчика полетел хлопьями. – У, неслух! Дождешься еще, в кадку тебя посажу, жерновом прижму, сквашу да вон, змеевне отдам – пусть лопает!

Колобок шмыгал носом и молча поблескивал на меня голубыми звездочками глаз.

Отчего-то вдруг сильно засвербело в горле и стало тяжело дышать. Я сипло кашлянула, изо всех сил отгоняя видение покрытого соленым снегом холмика и еще одного, совсем маленького, рядом… Нет, нет, нет! Эти двое точно живые! По-другому просто не может быть.

- Ладно… Вы это… шли бы уже отсюда. Иначе все веселье пропустите.

- Мы тебя искали, - вдруг подал голос Иля.

Я вскинула брови:

- Зачем?

- Ничего не искали! – Мих снова раскраснелся. – Очень надо!

Черные глаза упорно избегали моего удивленного взгляда. Малыш вывернулся из-под его суетливо дергающихся рук и подкатился ко мне.

- Мы думали, дядька тебя тополом залубил, - выдохнул он, обхватывая меня за шею. – Мы боялись…

- За меня или за дядьку? – Я осторожно похлопала колобка по спине. Дышать по-прежнему было тяжело, но в груди странно потеплело. – Дурашка, никто меня не рубил, я просто домой ходила.

Иля с любопытством запрокинул голову:

- А где ты живешь?

Я снова кашлянула.

- Далеко.

…В тот раз не было ни красных вспышек, ни чужих голосов в голове – нырнула в прорубь, вынырнула уже в пещере. Но вместо привычного успокоения накатила такая растерянность, что я сама себе удивилась. Как будто в первый раз разглядывала изрезанные непонятными картинами стены, душный закуток с продавленным тюфяком, кривую печку… каким же все это выглядело чужим и убогим. Холод пробирался под чешую и глубже, к самому сердцу, но впервые после возвращения я не стала разжигать огонь, наводить порядок… Да и зачем оно нужно? Это не мой дом, теперь я знала точно. Раньше можно было себя обманывать, но не сейчас. А раз так, мне здесь делать нечего. Я пробежалась по пещере, разглядывая милые сердцу хозяйственные мелочи. Но брать ничего не стала – по правде сказать, и не хотелось. Если дом не мой, какое отношение имеет ко мне эти тюфяки, метелки, котелки? Пусть дождутся настоящего хозяина, за ними есть, кому присмотреть.

Я в последний раз забралась на козырек, заглянула в холодные блестящие глаза гематитового змея:

- Ну… прощай, что ли.

Он смотрел на меня из темноты, утонув в ней почти целиком, лишь на кончике полированного рога ярко мерцала слюдяная звездочка. Я хотела снять ее, но лапа зависла в воздухе. В голове мелькнула глупейшая мысль: уйду – он останется совсем один, так пусть хоть что-то ему посветит… и правда, глупость страшная. Виновато улыбнувшись, я соскочила вниз, на пару секунд задумалась – по воде или посуху? Потом, не оглядываясь, побежала к лазу…

- Далеко-далеко? – Малыш все никак не успокаивался. – На высокой голе?

Я приподняла его, покачала из стороны в сторону и не без сожаления отпустила.

- Много будешь знать, скоро состаришься. Мих?

- Чего тебе? – Он с вызовом уставился на меня из-под насупленных бровей. Побелевшие от холода пальцы мелко дрожали. – Ну?

- Рукавицы надень. – Видя, что он вот-вот сорвется, торопливо добавила: - Ты говорил, что знаешь какую-то дорогу через болото?

Мальчишка смотрел на меня, гневно закусив губу. Потом нехотя выдавил:

- Ну, знаю, а тебе зачем?

Я усмехнулась:

- Зачем нужны дороги? Чтобы по ним ходить.

Мих задумался, старательно утаптывая валенком снег:

- Далеко собралась?

- Пока не знаю.

- К солеварням податься хочешь?

- Нет, вряд ли. Разве что мимо пройду.

Лапу защекотало, я опустила голову и почти уткнулась носом в Илину румяную щеку.

- А ты совсем уходишь? – прошептал колобок, точно по секрету. – Как папка с мамкой? Больше не плидешь?

- Э-э… - Я растерянно глянула поверх его шапки, потом приподняла малыша и усадила на свой свернутый кольцом хвост: – Слушай, разве ты не знаешь, что змеи, как птицы, раз в году улетают в далекие края? Или уползают, если крыльев нет? Вот и мне пора.

- Ты больше не велнешься? – тихо спросил колобок, водя пальцем по чешуе.

- Все зависит от твоего брата.

На Миха я не смотрела, но от его взгляда у меня аж гребень на голове зачесался.

- Да-да, - я важно покивала, поправляя шапку на Иле, – если твой брат покажет мне дорогу, я смогу уйти, как полагается. А потом, когда ты вырастешь, мы с тобой обязательно встретимся.

- Где? – требовательно уточнил колобок.

- А какая разница? Может, здесь, а может, в далеких краях. Вот вырастешь и сам ко мне в гости приедешь. Или прилетишь на ковре-самолете. Хочешь на ковре полетать?

Он застенчиво улыбнулся.

- Значит, договорились. – Я подмигнула ему и высвободила слегка занемевший хвост. – Ну что, старший брат, дорогу покажешь?

Карту, выцарапанную в утоптанном снегу, я рассмотрела со всех сторон, мысленно раз десять проговорила весь путь и даже придумала считалку для лучшего запоминания ориентиров.

Дети давно ушли, и солнце, наконец, сползло за лес, напоследок окрасив печные дымы густым фиолетовым цветом. Костры у пристани гасли один за другим, за избами на холме, напротив, все ярче разгоралось золотисто-малиновое зарево. Доносящиеся оттуда напевы стали глуше, голоса мало-помалу сливались в один тянущий то ли стон, то ли причитание. Потом и он стих.

- Вышел месяц из тумана, - прошептала я, закинув голову к просеянному бледными звездами небу. – Вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить – все равно тебе водить.

* * *

Оставалось еще одно дело.

Двуглавый холм-каравай призрачно сиял в лунном свете, обледеневшие рябины казались отлитыми из стекла. Я долго скребла лапами перед нарядным крыльцом, смутно надеясь на запертые двери и отсутствие хозяев, но, как назло, дом не выглядел необитаемым. Хотя приглашать меня тоже никто не спешил.

Помаявшись у порога, я ужом просочилась в сени и вновь замешкалась.

- Дядька Аггатияр…

Что я несу? Какой он мне дядька?

- Э… Хозяева! Можно войти?

Из горницы не доносилось ни звука, и по спине пробежали мурашки. Опять эта приторная сладость… Я натужно сглотнула, разрываясь между желанием уползти по-тихому или что-нибудь подпалить и опять-таки уползти. Наконец, решившись, дрогнувшей лапой толкнула дверь и встала на пороге:

- Здравствуйте.

На столе горела свеча, в углу под киотом – три лампады. Пропитанный сладостью душный воздух можно было резать ножом.

- Ау? – Я сделала шаг, оглядываясь по сторонам. – Хозяева? Извините, что без приглашения…

В углу что-то всколыхнулось и замерло. Застыла и я, прижав лапу к колотящемуся сердцу.

- У меня вопроссс…
Что за комариный писк? Больше твердости, больше металла!
- Аггатияр Славич! Можно спросить?

Расписные стены потемнели, на райские кущи набежало грозовое облако.

- Спрашивай… - после долгого молчания прокатилось из угла.

- Потерянные души… зачем вы их собираете?

- Не о том спрашиваешь…

- Да, извините, - мой вопрос и вправду был о другом, но тут уж само с языка слетело. – Я хотела узнать… то есть… Я хочу уйти! Вы меня отпустите?

- Кого не звали, держать не станем...

- И я, правда, смогу уйти?

- Коли сможешь, так уйдешь…

Не слишком ободряет, но надежда есть.

- Спасибо. Тогда еще один вопрос можно?

- Спрашивай…

- Как я здесь оказалась?

Когда от тяжелого молчания заложило уши, я сложила лапы перед собой и заговорила, внимательно вслушиваясь в собственный голос:

- Вы говорили, что у змеев нет души, значит, я точно не по вашей части. Но я не всегда здесь жила, правда? Тоже попала откуда-то. Других змеев тут нет, хотя раньше один был точно. Хищных зверей в лесу не водится, нечисти тоже… Вы говорите, что не звали меня. Тогда как?..

Огонек свечи легонько всколыхнулся и поплыл сквозь сизый чад. Я следила за ним, как завороженная, пока он не остановился в пяди от моего лица. Я подняла глаза и вздрогнула – сквозь оранжевый ореол проступил холодный лик древнего идола с темными провалами на месте глаз.

- Ступай уже… - не размыкая губ, произнес он.

- Хр… шо… - сжавшись, я попятилась. – Еще один, последний вопрос - а как же дети?

- Не твоя забота…

- Вашшша, да? Вы о них печетесь, кто спорит. Сыты, обуты-одеты, крыша над головой имеется. Даже книжки с ними читаете. А дальшшше што? Они же родителей ждут. Каждый день! Ждут, надеются – вот весна придет, мать с отцом вернутся. А весна-то все не приходит, верно? Хоть каждый день зиму провожай – не придет, правда жжже?!

- Правда сие…

Я злобно хихикнула:

- А знаете, что… идите вы со своей правдой!

Оранжевый светлячок потух, и в наступившей темноте меня охватил колючий холод. Но горло жгло невыносимо, и, зашипев, я с радостью распахнула пасть… Медленно-медленно, будто в вязком сне, огненная струя прорезала мрак, вытянулась и завернулась крутой дугой. Вытаращив глаза, я смотрела, как она идет на меня – ровно, неотвратимо… Чужие слова падали на голову, как камни, отсчитывая бесконечные секунды:

- Кто сей, мудрствующий без смысла, не испивший чашу до дна? Не принесший жертву, не познавший Яви, Прави и Нави? Не ходящий до края Земли, не бывавший ни в безднах моря, ни в чертогах Света Небесного? Рожденному до срока не выжить у матери, до часу урочного не высечь слов Божьих на плоти своей…

Огонь ударил со всей змеиной яростью, накопленной за долгие бессмысленные дни и ночи, со жгучей обидой за себя, за детей, за живых мертвецов, погребенных в соленом снегу, за жизнь, оказавшуюся и не жизнью вовсе… От жара едва не полопалась чешуя, в ушах засвистело, потом заревело, и меня, оглохшую, полуослепшую, швырнуло об дверь, протащило по сеням и с размаху выбросило на снег. Беспомощно прокувыркавшись до пристани, я рухнула с нее на лед, закатываясь под обледенелые доски.

Внутренности прощально всколыхнулись, словно желе, и, жалобно клокоча, устремились наружу вперемешку с хриплыми стонами. Подавившись и тем, и другим, я закашлялась, заныла, потом смолкла, до скрипа стиснув зубами осколок льда.

Ну, Аггатияр! Ну, книжник! Чтоб тебя так черти по сковородке швыряли!

Сильнее боли в отбитой спине меня жгла обида. Хотя, если вдуматься, на кого было обижаться? На саму себя? Что просила, то и получила – и разрешение на выход, и пендель на дорожку. Удачно, в общем, зашла. Теперь бы немного полежать…

Повернув голову, я невидяще глянула на блестящий в лунном свете лед. Какая тишина… И ночь такая чистая, звонкая. Звездные гроздья мерцают под небесным куполом – так близко, что кажется, протяни руку, и сорвешь целую горсть. А вокруг снега, снега, снега… пуховое одеяло, наброшенное заботливым хозяином. Под одеялом спится сладко…

Я испуганно открыла глаза. Нет, никого рядом не было.

Что-то разоспалась девица – месяц уже низко висит над холмами, небо на востоке начинает розоветь. Осторожно переставляя лапы, я выползла из-под настила. Спина еще ноет, обожженная морда горит, но терпимо. Хвост, зараза, опять бастует – висит мокрой тряпкой, не желая держать баланс… Ну, да Бог с ним, с хвостом. Я слегка потянулась, разминая затекшие мышцы. Что ж, в добрый путь!

Дорогой на север я шла впервые. Река сначала тянулась прямо, потом стала петлять. Широкое русло сузилось, холмы, напротив, стали выше и круче. На их округлых макушках, словно редкие волоски, торчали тонкие кривые сосенки. Я поворачивала голову и щурилась, высматривая первый ориентир – каменистый мыс, а на нем деревянный столп в два охвата, «Китаврулова веха»… Во время оно полуконь Китаврул жил-поживал в земле беловодской – интересно, не его ли гривна до сих пор висит на воротах у мальчиков? А на столпе, по словам Миха, хранил он сундук, куда запирал блудливую жену-русалку. Думал таким способом уберечь семейную честь от посягательств, но хитрая баба и тут его провела – завела шашни с самим Месяцем, которому всего-то и нужно было, что спуститься пониже. Русалке с полуконем, наверное, жить было не сахарно… Теперь от памятника несчастливому браку остался щепастый обломок высотой в человеческий рост. За ним начиналось старое речное русло, прямая дорога через заболоченные низины.

До столпа я добралась, когда солнце целиком выкатилось из-за горизонта. Недлинный в целом путь занял куда больше времени, чем мне представлялось. Если и дальше буду так ковылять, то не успею засветло добраться до Соль-взморья, а ночью скорей всегда налетит очередная метель… Ох уж этот мудрый Асгаст! Намудрил, так намудрил. Не мог ведь просто взять и выставить незваную гостью за порог. Тихо, аккуратно. Чтобы все остались довольны. Так нет же – «коли сможешь, так уйдешь»… Тьфу!

- Эй, змеевна!

Не веря своим ушам, я обернулась. Вот черт!

- Чего встала-то? – Взопревший, но все равно бледный Мих рывком подтянул груженые салазки и сам остановился, сдвинув шапку на затылок. – Примерзла, что ли?

- А ты что тут делаешь? – спросила я ровным голосом.

- А ничего! – воинственно отозвался парень, переводя дыхание. – Гуляю я тут!

С салазок донесся тихий смешок. Куль из плотной овчины, перетянутой серым шерстяным платком, зашевелился и сел, глянув на меня ясными озерцами голубых глаз.

- Гуляешшшшь? – протянула я. – С братом и вещами?

Мих засопел:

- А и чего?

- Ничего. Теперь гуляй в обратную сторону.

- Мы к отцу идем, - набычившись, сообщил он. – C тобой али сами, а назад не вернемся! И ты у нас на пути не стой, вот!

Я смотрела на него немигающим взглядом.

- Чего… чего глядишь? – Мих пригнул голову, но глаз не опустил. – Решено все. Как сказал, так и будет!

- Да, - подтвердил Иля с салазок.

- Решили они, – я усмехнулась. – Замерзнуть по дороге не боитесь?

- Небось не замерзнем!

- А умереть?

- Чего-о? – Мих презрительно сплюнул в снег. – Пугаешь, что ли? Не больно страшно!

- А зря. Иногда бояться полезно. Не за себя, так за брата. Он маленький, сам о себе позаботиться не может, так что ты за него отвечаешь. За его жизнь, здоровье. Все на тебе, понимаешь? Может, за себя ты не боишься, но если что-то случится с Илей, кто будет виноват? Сейчас его жизнь на тебе. Понял?

Не выдержав, Мих попятился.

- Не шипи, змеевна… Сам знаю. Но братца не оставлю! Не сирота он, чтобы по чужим дворам побираться. А если оставлю, он же, неслух, за мной сбежит да сгинет… Так что нельзя нам по одному.

- Вот и идите домой. Оба.

- Чего заладила? Сказано же тебе… - Парень отвернулся, сердито шмыгая носом. Потом искоса поглядел на меня: – Ты не думай… Я сильный. С батей мешки с солью ворочали, знаешь, как? А Илька что? Он же как пух лебяжий. Подуешь на него, так и укатится. Уж я его дотащу!

Я подавила раздраженное шипение. Вот ведь оба неслуха! Что с ними делать прикажете? Гнать хворостиной до села? Идея неплохая, но, к сожалению, одноразовая. Кто поручится, что завтра оба не тронутся в путь снова? Не вечно же их караулить… Грозно насупившись, я скрипнула когтями по льду, выпустила из ноздрей желтоватый дымок, выгнула шею и… подавилась заготовленным рыком. Две пары глаз, черных и голубых, смотрели на меня с такой надеждой, что в груди опять защемило. И почему я не могу взять детей с собой? Не моя забота – и что такого? Разве лучше будет оставить их здесь с вечным призраком несбыточной надежды? Сколько еще осталось до конца неведомо кем назначенного срока? Кто отмеряет им время? Или правильней сказать – безвременье?

- Что это вы вдруг в дорогу засобирались? – спросила я, изо всех сил борясь с сомнениями. – Сам же говорил, весной отец с матерью вернуться.

- Нам ждать больше нельзя, - твердо ответил Мих. – Раз ты, змеевна, к солеварням идешь, так и мы с тобой. Не бойся, обузой не станем.

- Ты уже ходил этой дорогой?

- Не, с батей мы по реке на плотах спускались, обратно с грузом на ладьях шли. А мамка наша хаживала не по разу. И зимой, и летом – как ее тоска по бате возьмет, так и бежит к нему. Она эту дорогу хорошо знает.

- Она знает. – Я задумчиво покивала. – А ты нет.

- И я знаю! Сама же от меня слышала!

- Знаешь со слов матери. Но ты никогда здесь не ходил. – Я пристально поглядела ему в глаза. – Желаешь идти с малышом незнакомой дорогой, которая, по твоим же словам, «даже зимой дышит»? Кстати, это же значит, что лед трескается и ломается внезапно в самых неожиданных местах? Даже если минуту назад он выглядел толстым и крепким? Я верно тебя поняла?

Мих молчал, тяжело дыша. На салазках завозился Иля, свесил вниз ноги, намереваясь слезть.

- Эй! – Мой палец уперся в него. – Колобок! Я ведь еще не решила, съесть тебя или не съесть.

Малыш хихикнул. Я повернулась к его брату:

- Послушай, ждать кого-то – это нелегко. Даже очень трудно. Конечно, такое не всякому под силу. Но ты-то справишься?

- Не мужское дело – бока на печи отлеживать.

- Ну, тебе есть, чем заняться - брат, хозяйство. Учиться, опять же, надо. Дел много.

- Хватит со мной, как с малым! – Мих резко оттер нос рукавицей и отвернулся. – Ваше змеиное племя языком плести гораздо, а по-нашему проще – решено, так решено.

- Хорошо, - помолчав, отозвалась я. – Раз ты решил, идем.

Он откинул голову, глядя на меня с недоверчивой радостью:

- Правда, что ли, змеевна?

- Да. – Сощурившись, я посмотрела на небо, потом на заснеженные кусты за «Китавруловой вехой». – Теперь слушай внимательно. Мы идем очень осторожно. Я впереди, вы на десять шагов сзади. Услышишь, что лед трещит – стой, не двигайся. Если вдруг трещина или полынья – тут же возвращаешься. Даже не думай геройствовать, понял?

- Да понял, не дурак.

Я возвысила голос:

- Попытка одна! Если ничего не получится, идете в село и сидите там тише воды, ниже травы. ПОНЯЛ?!

- Понял…

- Хорошо! – Я пыхнула серым дымом. – За братом следишь в оба, понял?

- Понял.

И кто меня дергал за язык выспрашивать у него дорогу? Раззадорила парня, вот и расхлебываю теперь.

- Ладно, с богом. – Я повернулась к детям спиной и сделала первый шаг.

- Эй, змеевна, - неуверенно окликнул Мих.

- Чего еще?

- Тебя как звать?

Я задумалась, потом тряхнула головой:

- Зови Мариной.

А что? Нормальное имя, мне подходит.

Сначала мы шли по замершей протоке, с обеих сторон густо поросшей ракитником. Воздух здесь был более теплым и мутным, чем на открытой реке, и отчетливо отдавал болотом. Я ступала аккуратно, вслушиваясь в скип снега под лапами, и поминутно оглядывалась, хмуро взирая на мальчишек. Знать бы наверняка, что с ними не случится ничего плохого… Но ведь они – званные гости, за гостями хозяин следит, они под присмотром. Или не следит? Не потому ли столько домов в селе стоит пустыми?

Ракитник кончился, открылось поле, вкривь и вкось прорезанное неопрятными щетками засохшей травы, торчащими из-под желтоватых снежных наносов. Порывами налетал ветер, с шорохом перегонял поземку, лед под лапами вторил ему тонким протяжным свистом и едва ощутимым потрескиванием. В сизо-коричневой толще стаей застывших медуз виднелись воздушные пузыри. Я в очередной раз оглянулась и напомнила:

- Десять шагов! Если что, живо назад!

Мих раздраженно дернул рукой, поудобней перехватил ремень салазок.

Далеко отойти не успели. Сначала я всем телом ощутила движение, а через секунду за спиной раздался звук, похожий на раскатистую отрыжку, и почти сразу – треск. Резко обернувшись, я с облегчением увидела, что Мих пятится, толкая спиной салазки, а уж потом разглядела растущую мокрую коричневую полосу между нами.

- Все, уходите! – в подтверждение я с силой махнула лапой. – Назад! Быстро!

Сама распласталась по льду и не двигалась, пока не убедилась, что до кустов они добрались благополучно. Только после этого отвернулась. Вот и все, ребята, прощайте! Если вдруг встречу ваших родителей, скажу, что у вас все хорошо и вы очень их ждете…

Крик за спиной заставил подпрыгнуть сердце:

- Илька! Куда?!..

Все внутри оборвалось, едва ли не прежде, чем я увидела, как он бежит к полынье – глупый упрямый колобок. От страха позвоночник свело, как перетянутую пружину, и, развернув, метнуло меня навстречу в обгон всякой здравой мысли.

- Стой! Замри!!

Он остановился, растопырив ручонки, не сводя с меня больших удивленных глаз. И тут лед под нами окончательно проломился…

Мутно-бурая взвесь ударила по глазам, затекла в рот, ноздри, уши. Сквозь нее ничего нельзя было разглядеть, кроме бешеного роя пузырей, вьющихся вокруг. Я нырнула под них, с надеждой поворачивая голову, краем глаза выцепила пятно, темнее прочих, камнем идущее вниз, и рванулась следом. Быстрее, быстрее, еще быстрее…

Как же здесь глубоко! И холодно, очень холодно.

Вот пятно передо мной, обретает знакомые очертания. Рывком настигаю его, хватаю за шиворот… Но что это? В лапах у меня осклизлая коряга, на коряге – Илин тулуп. Бред? Морок? Пальцы разжимаются, и коряга исчезает в темноте, ледяной и недвижимой, как могила.

Света не видно. Вокруг одна лишь черная бездна.

Воздуха больше нет.

Грудь сдавливает все сильней, в висках гулко пульсирует кровь – все чаще и громче.

«Ты должна научиться дышать водой».

Должна? Поднимаю голову, потом опускаю – повсюду чернота. Кто скажет, где у нее верх, где низ?

Мое тело уже не чувствует холода. Стук сердца становится тише.

«…научиться дышать водой».

Делаю вдох...

Никто не станет разыскивать скрытые добродетели.

О. Бальзак

-… от чудо-юдо какое. Послал же Вышний напасть…

- Отчего ж напасть, куманек? Оно ин дохлое.

- Мети, помело! Не в твои лесы принесло этакую гадину.

- А хоть бы в мои. Уж я б не оплошал.

- Ой, молчи!

- Да вот не смолчу!

- Молчи, говорю!

…где я? …что происходит?

- Смолчал? А вот теперь скажи, что ж делать-то? Небось, и пяти свечей белых в храме оставить мало будет, все одно не отмолишься.

- А ты погоди, погоди. Слыхал, дружинные княжьи по лесам забегали? Говорят, лихого зверя ловят…

- Да мне что с того?

- Сам подумай, что за зверь такой, коли на него дружину поднимать надобно?

- Этот, что ли? Да думается, мелковат будет.

- Может, и так. А вдруг сгодится? На кол насадим, отнесем воеводе ихнему. Скажем, сами завалили – пусть награду, какую ни есть, дают.

Что… что? Кого они собрались сажать на кол?

- Нет, нетолково. От княжьих дождешься прибытку – кулаком по загривку. Как бы самому откупаться не пришлось.

- Слабоват ты, куманек, на поджилочки.

- Зато ты на голову крепок, как колода дубовая! Вот дать бы по ней, ин ничего, кроме звона, не услышишь!

- Погоди, погоди, дай еще подумать!

- Ну, думай.

- А давай шкуру с чуда-юда этого снимем и купцу Нефеду продадим? Нефед – мужик свойский, болтать не станет. Опять же, и ему, и нам прибыток.

- Шкуру, говоришь?

- Чего нет? Зверь редкий, шкура, глянь, крепкая, ладная. Чешуйка к чешуйке… Да за такую, небось, и меры серебра мало будет!

- Меры, говоришь?

- Ну, на торгу и больше бы взяли, а из Нефеда, дай Вышний, хоть половину вытянуть.

- Так, может, в Хрестцы на торг?

- А ежели бабы узнают? Прощай тогда наше серебро.

- Твоя правда.

- Я что думаю, куманек? Мы теперь чуду-юду в лощину оттащим, а как стемнеет, вернемся шкуру снимать. Да Нефеду сразу и снесем!

- Ох, мудрено. Ну, как оно, проклятое, оживет да сбежит?

- Так ин дохлое, сам гляди…

В живот несколько раз ткнули – еле-еле, будто через десять слоев ваты.

- А коли все ж не дохлое?

- А ты, куманек, ткни его шильцем. Хошь, я сам?

- Куда? Шкуру попортишь!

- Да я с пониманием. Вон сюды, под коготь…

А-а! Да я тебе сейчас руку откушу, проверяльщик хренов!

- Глянь, куманек, даже не ворохнется. Дохлое ж, говорю…

Усилием воли я затолкала обратно рвущийся из горла рык. Дохлое, так дохлое. Ничего, переживу… Только бы чувствительность возвращалась не так быстро.

- Ты давай, давай, туже лесы на нем мотай. Да узлы не шибко тяни, чтоб потом резать не пришлось. Лыки сверху навяжи, и будет…

- Готово, куманек.

- Глянь первым, нет ли кого?

- Да кому тут быть, кроме нас?

- Да уж полон лес охотников набежало! Ин по нужде не присядешь, отовсюду в тебя рогатиной тычут…

- …нет никого! Давай, куманек, потягали!

- …в снег зарыть али на дерево закинуть?

- …куды в снег-то? На дерево закидывай.

- …ох, боже Вышний! Коли сохранишь для меня эту поживу, поставлю тебе свечку белую на серебряную важку!

- Свят, свят, свят! Идем, куманек, покуда бабы наши не спохватились…

Когда скрип снега и голоса стихли вдали, я попробовала открыть глаза. Веки держало намертво, как, впрочем, и губы, и пальцы, которыми я тщетно пыталась пошевелить. И все тело как будто стянуло жестким корсетом – усталые мышцы под ним ныли с каждой минутой сильнее и сильнее. В отдельных местах болело прямо-таки нестерпимо, и я, вдруг испугавшись, изо всех сил задергалась, вывернула шею и с хрустом ободрала лицо обо что-то жесткое. Разлепила один глаз и половину рта, жалобно замычала, не сразу разллядев, что темное и холодное у моей щеки – всего лишь еловая ветка, к которой я была прикручена, словно батон вареной колбасы. Вдобавок еще и на совесть спелената обледеневшей сетью, не хуже стальной проволоки впивавшейся в мою бедную спину… А морду и лапы зачем-то обмотали мочалом… что на фоне прочего было не так уж и плохо, если бы на морозе мочало не дошло до состояния металлического ершика. Так вот что так пугающе хрустело на лице! А я уж решила, что с меня кожа слезает.

Потратив целую вечность и лишившись половины ресниц, я смогла поднять второе веко. Увы, обозримая картина от этого приятней не стала, даже наоборот. Пообдиравшись о ветку, я соскребла с морды замерзшее лыко, приоткрыла рот и едва не завопила от стрельнувшей в челюсть острой боли. Господи-боже, ну за что мне все это?

Так, ладно. Порыдать над злосчастной судьбой можно будет потом, а сейчас соберись, тряпка. Если не хочешь, чтобы твою красивую шкурку загнали неизвестному барыге за жалкие пол-меры серебра (интересно, сколько это в рублях?) – соберись. И выпутывайся, пока два любителя халявы не вернулись с подходящим для свежевания инструментом.

Я обвисла на веревках, собираясь с духом. Ох, как не хочется… но выхода нет. Свобода сейчас важнее красоты и отчасти здоровья. Я прикрыла зудящие веки, растравляя в себе обиду. Еще немного, еще чуть-чуть… Когда в груди стало отчетливо припекать и острый комок, царапаясь, покатился по горлу, я вывернула шею и выдохнула изо всех сил. Жиденькое черное облачко сажей осело на веревках. Какого черта? И это все?! Ну-ка, еще раз… Ай, зараза, не получается!

Я бессильно уткнулась мордой в ствол. В горле горело, глаза щипало. Да что же это такое, а? Бывало ли в моей жизни положение хуже? Хотя… Я подняла голову, задумчиво хлюпая носом. Вообще-то бывало - и не раз, первый рабочий год в школе чего стоил. Так что давай-ка, дубинушка, не раскисай, ухнем еще разик…
Я открыла глаза и в ужасе дернулась – прямо из ели на меня в упор глядело знакомо холодное лицо древнего идола со скорбными складками вдоль бородатых щек. Поперхнувшись собственным визгом, я хватанула воздух раскрытой пастью и вдруг злобно плюнула. Сине-малиновое пламя растеклось по темной коре, весело щелкая на лыковых веревках. Но еще раньше неподвижный лик успел бесследно исчезнуть, оставив меня биться в припадке змеиной ярости. Аггатияр, старый пень, чтоб тебе икалось целую неделю без остановки!

Лыко сдалось первым – зашипело, почернело и обуглилось. А вот обледеневшая сеть дымила, трещала, воняла так, что ноздри закладывало напрочь, но держалась крепко. Так крепко, что ярость опять сменилась отчаянием.

- Ну, давай же, - умоляла я, из последних сил сплевывая тускнеющие огненные сгустки. – Давай!

Сеть скрипнула и медленно, точно делая мне одолжение, оборвалась. Я запоздало клацнула зубами, набрала полный рот иголок и рухнула вниз, пересчитывая боками ветки. На кой ляд надо было привязывать меня так высоко? Хорошо хоть сугроб под елью оказался большой и рыхлый. Но шкура моя окончательно утратила товарный вид – выпутавшись из остатков сети, я с горечью констатировала сей прискорбный факт.

Хотя руки, ноги, хребет целы – уже плюс. Но дрожат и плохо гнутся – это минус.

Во рту мерзко отдает соляркой, живот крутит – минус. Но голова почти ясная – это плюс.

Деревенские хапуги должны явиться не раньше, чем стемнеет – это плюс. Но вот темнеть-то уже начинает – и это минус.

Пошевелив конечностями, я поняла, что все-таки могу двигаться. Это плюс. Но в какую сторону? Неосведомленность – большой жирный минус.

Осмотревшись, прислушавшись и принюхавшись, я заковыляла вверх по заснеженному косогору. Густой подлесок здесь выглядел очень живописно: маленькие березки, рябинки, елочки в белых шапках задорно топорщили ветки и вздрагивали, окатывая меня снегом. Пока выбиралась из лощины, слегка разогрелась, и дальше пошло веселее. Попетляв между деревьев и кое-где сдвоив след, я спустилась в очередной овраг и заскакала по голым серым камням вдоль незамерзающего ручья. От воды тянуло стылостью, и мне вдруг вспомнилась моя пещера… Как же хорошо там было!

Овраг вывел меня к голой глухой поляне с одиноко торчащим стогом посередине. Что ж, за неимением теплого угла с печкой и тюфячком он тоже сгодится.

Холодное жесткое сено царапалось, точно проволока, упорно лезло в рот, нос, глаза и во все мои свежие ссадины. Но через некоторое время, вытоптав в нем норку и как следует надышав, я смогла немного согреться.

Снаружи тихо гудел вечерний лес, скрипели старые ели, тонко посвистывала ветер, продувая стог влажной свежестью. Я втягивала ее ноздрями и губами. Теплеет, однако… Интересно, какой сейчас месяц? Февраль? Или уже март? Сколько же времени утекло с моего вынужденного полета в объятья кроваво-красной реки? Теперь-то я помнила все, даже то, что помнить не хотелось.

Повезло тогда – меня не насадило на ветки и не размазало по твердой земле. Хотя везение тоже вещь относительная, ибо, упав в реку, я попросту утонула. Алая муть и бешеный рой пузырей, рвущихся вверх, свет, исчезающий в высоте, темнота, холод, воздух, которого больше нет - это был вовсе не страшный сон. А потом… Чьи-то глаза напротив моих, дивной, признаться, красоты, и голос возле самого уха: «Ты должна научиться дышать водой». Холоднее воды вокруг только жесткие руки, тянущие меня еще глубже в бездонную черноту… Следующее воспоминание – я выныриваю в пещере.

Что это было? Кто спас меня тогда?

Кроме этого я помню все, что случилось до и после. Арап, Анька, ватажники, зачарованный лес, прошитый лабиринтом неведомых дорог – и земля Беловодье, тайный край потерянных душ, попасть в который, как выяснилось, можно не только по вороньему хвосту. Почему я оказалась там – отдельный вопрос, требующий тщательного изучения. Но не столь актуальный сейчас, как другой: почему я в чешуе?

С какого перепугу я вдруг змея, а?!