Охотник для ведьмы

Мороз в эту ночь случился особый. Он просачивался внутрь, медленный и неумолимый, как яд, который сковывает кости и заставляет пар от дыхания осыпаться в воздухе ледяной крошкой. Заплаканные, злые глаза не различали цветов. Лишь ускользающие оттенки небытия: грязно-белый снег, сизую мглу между сосновых стволов и бледные, мёртвые звёзды в ненасытной черноте небес.

Герда пробиралась сквозь этот вымерший мир, и каждый её шаг звучал в тишине кощунственно громко. Скрип утрамбованного наста разносился пугающе далеко.

Она была худа, почти прозрачна. Меховая опушка капюшона обрамляла лицо, на котором за три недели бессонных ночей проступили острые скулы и глубокие, синеватые впадины под глазами. В этих глазах же не было страха или отчаяния. Их вытеснила фанатичная решимость, закалённая в горниле потерь.

Лес молча наблюдал за ней. Сосны, укутанные в тяжёлые шубы острого инея, стояли недвижными стражами. Герда могла поклясться, что видит в их тенях призраков. Молва ходила во Фростмуре, что именно в этом лесу слоняются неприкаянные души умерших в замке проклятой ведьмы мужчин. Будто бы они силятся сбежать от неё даже после смерти, но дальше этой границы пройти не могут. Если так, то и её возлюбленный был здесь.

Герда в это не особенно верила. Она полагала, что все, кто сгинул в ледяном чертоге, там навеки и заперты.

Она не была колдуньей. На Севере колдовство презирали и отвергали, что вполне объяснимо. Герда просто стремилась понять мир. Мечтала раскрыть его секреты и сделать хоть немного лучше. Но в ответ этот безжалостный мир опустил на её жизнь лезвие гильотины.

Горло перехватило, когда в вое ветра она услышала голос мальчика:

— Я буду рыцарем, Герда. Я всегда буду тебя защищать. Всех, кто тебя обидит, я порублю на кусочки!

В глазах снова задрожали жгучие слёзы, которые она торопливо смахнула.

Его здесь нет. И быть не может. Он сгинул там. А это лишь злое колдовство морочит ей голову.

Три недели молчания. Он так и не прислал весточку, как они условились. Значит, не смог. Тому могла быть лишь одна причина. Смерть.

Её любимый Кайден мёртв.

Но она ещё жива. И если ни одному могучему мужчине ведьму одолеть не удалось, то, быть может, удастся ей, слабой женщине без особых талантов.

Герда вышла из чащи на открытое пространство, и перед ней предстало зрелище, от которого замерло её измученное сердце.

Замёрзший водопад возвышался перед ней. Блестящая, ледяная гробница единственной реки севера, которая брала своё начало на Пустошах, но много веков назад замёрзла и теперь лишь изредка частично оттаивала в пору самого жаркого лета.

Скальная стена поднималась в ночное небо чёрными зубчатыми обелисками. С её уступа причудливыми буграми низвергалось застывшее, исполинское тело воды. Лёд здесь был местами толщиной в человеческий рост. Кое-где по краю он казался молочно-белым, но основная масса имела глубокий, зловещий сине-чёрный оттенок. Его поверхность, отполированная ветром, была идеально гладкой. Она даже отражала звёзды.

Герда подошла ближе, и её собственное искажённое отражение потянулось к ней из глубин. Под толщей льда она различила воду. Тёмную и неподвижную, которая и давала этот самый оттенок. Вода замерла в падении единым мигом. Капли, брызги, пена – всё это навеки запечатлелось, создав призрачную скульптуру неистовства, скованную абсолютным покоем. От этого зрелища веяло таким надругательством над природой, что по коже бежали мурашки.

Герда опустила на снег тяжёлый холщовый мешок. Из него она извлекла маленькую жаровню на бронзовых ножках. Затем она провела по её ободу пальцем, шепнув пару слов. Внутри вспыхнул ровный, тусклый огонёк. Его чары не давали ни капли жара рассеяться вовне, всё тепло концентрировалось внутри, чтобы не оскорбить и не потревожить ледяную магию места раньше времени.

Затем Герда выложила свои нехитрые инструменты на расчищенный от снега плоский камень: лепестки засушенных роз, белых и красных, из их с Каем сада, перья чёрного ворона, обломок рога северного оленя, узкий стальной стилет и маленький глиняный кувшинчик, запечатанный воском. Кувшинчик был старым и чёрным, будто покрытым толстым слоем сажи. Его поверхность испещряла сеть частых трещин, но вопреки всякой логике он оставался целым и до сих пор не раскололся.

Лезвие стилета было холоднее льда, и её пальцы, не защищённые варежкой, тут же онемели от прикосновения. Эта боль показалась Герде до безумия желанной. Как знак, что всё, наконец, переменится.

Она не стала чертить руны призыва или защиты, да и не была тому обучена. Вместо этого остриё стилета заскрежетало по зеркальной поверхности водопада, выцарапывая странный, ни на что не похожий символ. Узор напоминал шрам на коже после сильного ожога. Зигзаг разрыва, пересекавший сам себя, линия, обрывающаяся в пустоте, спираль, закручивающаяся не к центру, а от него. Всё вместе —диаграмма распада, вырезанная на челе вечной зимы. Научное отрицание всякой магии.

И пока лезвие скрежетало, её губы шевелились. Не заклинания лились в тишину, а обвинения. Шёпот, срывающийся с губ, был полон шедшей из самого сердца боли:

—…Лайонелл… Прекрасный принц… с глазами цвета летней хвои… с твоей улыбкой ничто не могло сравниться…

Остриё врезалось глубже, оставляя белую царапину на сине-чёрном льду.

…Старик Бьорн, который дарил нам с Каем конфеты… ты до последнего верил, что твой сын справится…

Ещё одна линия, пересекающая первую под немыслимым углом.

—…Малышка Лиззи, которая спрашивала, вернётся ли её брат к весне с подарками…

Голос Герды сорвался. Она на миг сомкнула веки, чтобы сморгнуть последние слёзы. Им на смену пришла сухая, пылающая ненависть.

—…И ты, мой дорогой мальчик… мой любимый Кай… с веснушками на носу и мечом, слишком большим для твоих рук… Ты обещал…

Её губы посинели от холода.

Она отшвырнула стилет в снег. Его работа была закончена. На льду перед ней зиял уродливый, хаотичный знак.

Герда опустилась на колени. Дрожащими руками она взяла лепестки засушенных роз – белые, как её несбывшиеся надежды, и красные, как кровь, что сочилась из её сердца все эти годы. Она бросила их в жаровню. Вслед за ними полетели перья ворона, знак вестей, которые так и не пришли. И наконец, обломок оленьего рога – символ той самой дьявольской упряжки, что навсегда увозила чужие жизни.

Струйка чёрного дыма поднялась от пламени и потянулась прямо к узору на ледяной поверхности.

Герда положила ладони по краям рисунка, чувствуя, как холод прожигает кожу до костей.

Кульминация.

Её взгляд нашёл центр узора. Точку, где все линии разрыва сходились вместе. Она сжала кулак, подняла его и со всей силой отчаяния обрушила вниз.

Ответом был звук, ничуть не похожий на треск раскалываемого льда. Это был чистый, высокий звон. Долгой, медленно таявшей нотой прокатился по лесу, заставляя с деревьев осыпаться иней, и отозвался в костях самой Герды вибрацией.

На месте удара во все стороны, с невероятной скоростью рванулась паутина трещин. Вода должна была хлынуть из них, но этого не произошло. Колдовство ледяной ведьмы мешало. Она так и застыла внутри тёмным, неподвижным потоком.

Края вокруг места удара осыпались. Образовалось отверстие размером с кулак. И сквозь него, из мрачной толщи, на Герду пахнуло дыханием глубин, которые никогда не видели солнца.

Тогда она потянулась к последнему предмету – маленькому чёрному кувшинчику.

— Десять лет, – прошептала Герда, глядя на него. — Десять лет ты был мною. Каждая ночь отчаяния – капля чёрной смолы. Каждая вспышка ярости – толика кислоты. Каждая мысль о том, чтобы всё покончить и присоединиться к ним – щепотка пепла. Я копила. Я вынашивала эту пустоту. И сейчас она созрела, как дитя во чреве.

Она не молилась и не сомневалась. Одним резким движением Герда ударила кувшинчиком об острый край ледяной раны.

Глиняные черепки разлетелись с сухим, жалким звуком. Но из осколков не хлынула жидкость и не вырвался пар. Даже песок не посыпался.

Из разбитого сосуда медленно и лениво вытекла тень.

Она не имела формы, лишь тягуче колыхалась, как чёрное масло, сохраняя на миг форму кувшина, а потом осела кляксой на белом снегу. Сгусток немоты, отчаяния и ненависти, который Герда копила в себе целую вечность.

Тень пошевелилась, будто просыпаясь от долгого сна. И тогда Герда подтолкнула её носком сапога – прямо к чёрному отверстию во льду.

Тень поползла в указанном направлении. Она коснулась края раны, заколебалась… и канула в неё. Стекла, как живая полужидкая субстанция.

Она погрузилась в тёмную воду подо льдом.

И случилось невозможное.

Вода не унесла её вниз, к подножию водопада. Тень, как капля чёрных чернил, растеклась под прозрачной, синей толщей и… поползла вверх. Против несуществующего течения, против законов природы, по вертикальной стене замёрзшего водопада. Она всасывалась в лёд, пропитывала его своими чёрными прожилками, двигаясь к истоку. К тому месту, где возвышался замок ледяной демоницы. Тень жаждала напитаться сердцем магии, что породила этот холод, влекомая собственным голодом.

Герда стояла, широко распахнув глаза, и смотрела, как её месть уплывает вглубь владений ведьмы. В груди вдруг сделалось пусто. По её лицу, обожжённому морозом, скатились последние слёзы. Они замёрзли, так и не достигнув подбородка.

— Расти, — приказала она надрывным, напряжённым шёпотом. — Расти, моя пустота. Сожри эту ледяную гадюку. За всех, кого она свела в могилу. За всех, у кого могилы нет вовсе. За мою убитую любовь. Пусть месть моя свершится… раз иного пути не сбылось.

Она замолчала, глотая ком ледяного воздуха.

Где-то глубоко в недрах под её ногами что-то треснуло и содрогнулось, отзываясь на отчаянный зов.

Всё начинается с безмолвия. С белой, снежной тишины, в которой слышен лишь гулкий стук собственного сердца. Из этой тишины вырастает другой звук: нарастающий шёпот метели, переходящий в вой ветра, в которой отчётливо звучит стон. Нечеловеческий. С таким звуком лёд скрежещет и стонет в самые холодные ночи на севере.

Ей знаком этот звук. И всё же теперь в нём таится не стихия, а отчётливая угроза.

Она пытается рассмотреть в ледяной пелене источник этого звука, но стоит моргнуть, как вместо снежного марева она оказывается в собственном тронном зале. Всё выглядит, как всегда, но её ледяное зеркало на стене почему-то зияет чернотой. Ни отражения, ни единого блика — в нём лишь пустота. Она медленно подносит руку, чтобы коснуться, но тотчас отдёргивает её, ощутив болезненный ожог.

От прикосновения по чёрной поверхности бежит паутина трещин, и из них течёт алая, тёплая кровь…

Всего один шаг назад в испуге, и большие двери на балкон распахиваются. Сквозь них в зал врывается метель. Снаружи бушует вьюга, яростная и злая. Снежинки, как бритвы, врезаются в кожу щёк. Ветер не подчиняется ей. И в его завываниях она слышит смех десятков знакомых мужских голосов. Все они ненавидят её. И эта ненависть парализует душу.

Внезапное ощущение тепла выводит из оцепенения. Оно исходит от неё самой. Кончики пальцев розовеют. С ресниц капает талая вода. С её ледяного трона начинают стекать ручейки. Мир вокруг дышит жаром. Он тает и распадается. Она пытается крикнуть, чтобы остановить это, но из горла вырывается лишь хриплый, тёплый пар.

Она и сама тает, как свеча, превращаясь в лужу на полу. В её руках ни капли силы. Спасения нет…

…

Но проснулась Эйра вовсе не от ужаса, а от оглушительной тишины. Её замок был цел. Её тело казалось идеальной ледяной статуей, неспособной на настоящие эмоции, разве что…

Ведьма резко села в постели. Синюю темноту в комнате нарушали лишь зелёные отсветы северного сияния. Оно плясало на стенах, скользило по её лицу.

Эйра дотронулась до своей щеки и не сразу поняла, почему прикосновение света показалось ей таким реальным. Дело было не в сиянии. На коже у неё застыла настоящая слеза. И эта слеза, вопреки всему, не замерзала, как всегда случалось прежде.

Слеза замерла на краткий миг холодным алмазом, а затем сорвалась в ночную темноту.

Ведьма непонимающе воззрилась на свои влажные пальцы. Наклонила голову набок, не веря в то, что на них действительно блестит влага реальных слёз.

Она попыталась воссоздать в памяти, какая именно эмоция в сновидении заставила её плакать, но смогла вспомнить только одно слово: «Эйра».

Она так давно не слышала собственного имени. Никому его не открывала. Имя — ключ ко всему. Она давно не желала, чтобы у кого-то был этот ключ. Ещё ни один мужчина, знавший её настоящее имя, не принёс ей счастья. Кайден тоже обманул её. Почему же тогда Зеркало открыло ему истину? Зеркало, которое было верно ей. Которое никогда и никого, кроме неё, не слушалось. Другим её мужчинам оно показывало лишь то, что показать было можно или полезно. Зеркало никогда прежде её не подводило. Она пыталась спросить его, зачем было открывать Каю имя, но Зеркало будто сломалось после их разговора. Те образы, что оно являло, ответом никак не были. Лишь отдельные видения из её долгой жизни вперемежку с какими-то случайными воспоминаниями Кайдена, истолковать которые никак не выходило.

Эйра встала с кровати и, как была в сорочке и босиком, принялась ходить по комнате. Ледяной пол холодил ступни даже сквозь ковёр.

Может, всё дело в том, что она так опрометчиво отказалась от новой попытки и заперла Кая в его комнате? Без человеческого тепла быть беде. Очень большой беде. Неужели эти сны — знак, что ей придётся переступить через собственную гордость?

Она остановилась у окна и нервно закусила губу. Снаружи мир расцветал всей мистической магией северного сияния, но ей было не до любования пейзажем, который она видела тысячи раз. Эйру мучали сомнения, которые причиняли ей боль.

В замке, кроме них двоих, никого не было. Стыдиться было некого. Все её слуги — бездушные творения льда и воли. Они не осудят, не увидят слабости. Так почему же каждый мускул в её теле напрягался в немом протесте против простой мысли — уступить? Проявить… доверие?

Она совершенно не понимала, что переменилось. Почему попытка этого дерзкого охотника связаться с возлюбленной ранила её так, как не ранили столетия одиночества? Обычная, человеческая слабость — привязанность, тоска по другому. Она видела её сотни раз в своих пленниках. Почему же она ожидала от Кая иного? Почему была так… болезненно обманута в своих ожиданиях?

И тогда она прислушалась. Не к своим сумбурным мыслям, а к самому замку.

Тишина была неполной. Едва уловимо звучал гул — пульсация магии, что бежала по ледяным жилам её владений. Но сегодня этот гул был неровным. Приглушённым в одних местах, болезненно напряжённым в других. Будто огромное сердце, обычно бившееся в размеренном, вечном ритме, дало сбой. Замерло на долю секунды, забилось чаще, снова замерло.

Её взгляд медленно скользнул к двери. За ней — каких-нибудь тридцать шагов до его покоев. А он до сих пор не знает, где её комнаты.

Рациональность мыслей, наконец, усмирила эмоциональную бурю. Она разобрала её, как сложный механизм, выявила причину и следствие.

— Сон — предупреждение, — забормотала Эйра. — Слеза — симптом. Сбой магии — следствие. Я либо владею ситуацией, либо становлюсь её жертвой. Сейчас я становлюсь жертвой собственных правил. Он — переменная. Непредсказуемая. Опасная. Но в этой опасности кроется мой единственный шанс.

Ведьма обхватила себя руками за плечи, будто пыталась обнять и успокоить.

Он видел её в Зеркале. Настоящую. И не убил. Он произнёс её имя. И не насмехался. Он хотел её, даже когда, казалось бы, должен ненавидеть. Эта неудобная связь, возникшая между ними, была фактом. Её нельзя было отрицать, но ею можно было… управлять.

Ведьма не решила «простить» или «полюбить» своего узника. Она решила попробовать сменить тактику.

Эйра подошла к туалетному столику, взяла в руки гребень из слоновой кости, несколько раз провела им по своим белым волосам, приводя их в идеальный порядок. Из отражения на неё смотрело бесстрастное, совершенное лицо Владычицы Льда. Но, если приглядеться, в глубине синих глаз, там, где обычно мерцала лишь вечная мерзлота, теперь тлела крошечная искра.

Она отложила гребень и глубоко вздохнула.

— Хорошо, охотник, — прошептала она отражению. — Попробуем иначе.

И, не накинув даже халата, босая и прекрасная в своей смертельной, ослепительной белизне, ледяная ведьма повернулась и вышла из покоев, чтобы прошествовать в комнату пленника.