Он хороший

В захламлённой комнате воняло мужским потом и дрожжами, а вокруг громоздкого кресла клубился сигаретный дым. Тяжёлый полумрак не давал разглядеть лица хозяина, но интуиция орала «беги». Припозднившаяся Синица сразу поняла, что Морж ею недоволен, но затолкала свои дурные предчувствия под продавленный диван. Очень зря!

– Ты как-то напряжён, котичка, – проворковала она игриво и облизнула губы, – Как насчёт вечернего минета? – девушка была твёрдо уверена, что не натворила ничего, за что её могли бы наказать, но не учла одного: Морж сильно психовал последнее время, и любая информация могла стать гвоздём в крышку её гроба.

– Не называй меня котичкой, дешёвка! – ошалевшая от обрушившейся агрессии Синица не успела среагировать, и её тонкая, аристократичная шея оказалась сжатой чудовищными лапищами этого рыжеволосого чудовища, – Теперь мы все будем сосать! Из-за тебя, болтливая тварь! Сдохни!

Болтливая? Она всего-то с младшей сестрой поговорила, денег на новые сапоги дала и маме маленький презент передала.

– Ахи-и, – захрипела Синица, пытаясь оправдаться, но мужская хватка стала ещё крепче.

– Я же говорил: молчать! Я твой гнилой язык вырежу, слышишь, тварь? Похвасталась? Жируешь, падаль? А чем Плешивому платить будешь? Чем?

В глазах девушки потемнело, от недостатка кислорода её замутило, а сердце замолотило с такой скоростью, что казалось грудная клетка разорвётся. Бестолковая Синица задыхалась. Ещё чуть-чуть и всё… Жизнь оборвётся. Никчёмная, унизительная жизнь бездарной актриски, которую нещадно тягали все, кому не лень.

«А и пошло оно всё! Пошли они все!» – мелькнуло в её голове. Из красивых голубых глаз потекли слёзы, а с пухлых губ сорвался совсем не кинематографичный стон.

Хватка Моржа ослабла, но легче от этого не стало: два глотка безумно сладкого воздуха, и… в хорошенькое личико прилетел огромный мужской кулак, покрытый рыжими волосами. Свет окончательно погас.

Несколько минут тишины.

А потом начался ад.

– Чё стоишь? Снимай, блядь! – орал обезумевший от запаха крови Морж, пиная замершего в нерешительности оператора под рёбра, – Снимай, сука, хорош из себя девственницу строить! Я вас всех работать научу! Лёгких бабок захотели? А здесь не халява, здесь кино! Взрослое, жёсткое кино! Работай давай!

Синица с ужасом поняла, что распята на кровати самым циничным образом: запястья и щиколотки саднило от тяжёлых металлических браслетов, врезавшихся в нежную кожу. Судя по всему, Синица была совершенно голая: от холода и страха её всю колотило.

– Ща ты за всё ответишь, паскуда! – Морж вынул из ящика огромный охотничий нож, – Похвасталась? Лёгкие бабки рубишь, тварь? Чем Плешивому платить будем? Чем, а?! Снимай давай, щенок! Её крупным планом, а меня не свети… Ты думала, у Плешивого под носом будешь форсить, а он не прочухает? Тупая белобрысая кукла. Но ничего. Наш новый заказчик любит с кровью, на куски тебя порежу, дырявая грелка, не жалко. Во имя искусства и финансового благополучия. Аминь.

– Я на такое не подписывался, – оператор Лёня, совсем ещё молодой, не старше двадцати пяти лет, парень, поглядел на перепуганную Синицу с жалостью, – Олеська – нормальная баба, хоть и шлюха, она мне тушёнку таскала, когда я голодал, а ты беспредельщик… Тебя Бог накажет.

– Чё?! Ах ты шнырь смазливый, да я тебе рыло разъебу! – побагровевший до самого пупа Морж двинул на подельника, угрожающе похрюкивая.

И тут типичная «тупая блондинка» Олеся Синицкая, по прозвищу Синица, поняла, что нужно действовать.

– Прекратите, мужики! Это всё нервы! – заорала она звучным, бархатным контральто, которым в пору в оперетте высокие ноты брать, а не стонать во второсортной любительской порнухе, – Я знаю, что делать надо! Я виновата, и я найду вам… актрис, – истратив весь свой запал, девушка закашлялась, – Если сейчас разосрёмся, точно всем пизда, – добавила она хрипло.

– Чё ты там пищишь, гусеница? – лишь на секунду Морж отвлёкся на неё, но проворная рука Лёни уже оставила красноречивые отметины в районе его жирной печени. Пара секунд и ошарашенный подлым нападением Морж схватился за кровоточащую дыру в своём обрюзглом брюхе, роняя смертоносный кинжал и сгибаясь в три погибели, – Лёня, я же тебя из дерьма…

– Олеська мне как сестрёнка, а я не шнырь, – произнёс Лёня, занося над противником безжалостный кулак.

– Блядь, – Синица почувствовала, что её мутит, – Ты кто, пацан?

– Я тот, которого ты называла хорошим, Олеся, – ответил Лёня, обрушивая на голову Моржа череду смертоносных ударов. Олеся зажмурилась.

– Сколько крови, – возмутилась она брезгливо, – Неприятно.

– Извини.

Откуда он её знает? Неприметный и неразговорчивый, Лёня появился тут где-то месяца полтора назад. Бритый затылок, высокий лоб, застенчивый взгляд и накаченные плечи, и… аккуратный шрам через всю левую щёку.

Шрам? Когда-то в далёкой юности один знакомый мальчишка получил в уличной драке ножом по лицу… столько крови было. Почти как сейчас…

Синица пригляделась. Лёня? Алёшка? Ну, конечно, Алёшка! Тот самый. Как же давно всё это было, в какой-то другой жизни. Вырос, возмужал, но фраза его эта «Бог накажет»! Он! Он, родный.

– Освободи меня, – тихо приказала Синица, отчего-то испытывая что-то похожее на смущение, – Ты же – тот пацан из детдома, да? Кажется, Алёшка? А я… вот такая я теперь стала, Алёш: блядь продажная. Не смотри на меня…

– Мы все продажные, Олесь, но Бог поймёт.

– Чё заладил: Бог да Бог? Ты человека убил, нет здесь никакого Бога. Куда тело прятать будем?

Маленькая Олеся росла красавицей: пушистые, длинные ресницы, белокурые локоны до самой поясницы, небесно-голубые глаза, в которых плясали чертята. Учиться Олеся не любила, зато обожала шляться по улице до самого вечера. Матери оставалась только головой качать, да нехороший путь дочери пророчить.

– При твоей дурости тебя или обрюхатят, или изуродуют, – ворчала она каждый вечер, – Лучше бы математику решала, дома сидела.

– Не люблю я математику, не понимаю, – дерзила Олеська в ответ, упрямо сжимая кулаки, – Сама свою математику учи.

– Не понимает она, – передразнивала её мать, отвешивая непослушной дочери подзатыльник, – Говорю же, дура! Не пущу тебя гулять.

– А я сбегу, – угрожала Олеся, давно пристрастившаяся к свободной жизни и воровству.

Нет, не из-за нищеты и голода Олеся воровала – их семья особо не нуждалась: по советским меркам они были зажиточными. Папа, партийный деятель, ездил на «Волге» с водителем, мама, модистка, шила жёнам советской элиты платья на заказ, но склонную к авантюризму Олеську оседлая и размеренная жизнь угнетала. Душа требовала подвигов и больших событий, путешествий и ярких приключений.

Кому интересно сидеть дома и зубрить скучные школьные предметы? Только занудным отличникам, которых никто не уважает! А она, Олеська Синицкая, из другого теста. Она – порох, она – огонь, она не такая, как все.

Вот так и появились в жизни девочки из благополучной семьи Олеси Синицкой развесёлые подруги Нинель и Маргаритка, обучившие её всем премудростям беззаботной воровской жизни. Обе были из неблагополучных семей: отец Нинель был осуждён за хулиганство с тяжкими телесными, а матушка Маргариты меняла сожителей чаще, чем свои заштопанные чулки.

Воровали девчонки по мелочи: конфеты с прилавка, рогалики в булочной, дешёвые безделушки на рынке, а потом хвастались друг перед другом выручкой. Обычно Олеська отдавала всё награбленное подельницам – тем было нужнее. Сама она не нуждалась ни в сладком, ни в сдобном, ни в красивом, потому что хорошо питалась и сносно одевалась. Сказать по правде, одеваться она могла бы и получше, но мать намеренно покупала ей самые неприметные платья.

Красотой своей Олеся никогда не кичилась и склонности модничать совсем не проявляла: штопанные трикотажные колготки и старомодные юбки были её обычной одеждой лет до шестнадцати. Жопа в тепле и ладно.

И так, наверное, бы продолжалось долго, если бы не случилось то, что случилось.

Произошло это ранней осенью, в один из тёплых и солнечных сентябрьских дней, на колхозном рынке. Утро, выходной, хорошее настроение и шумная толпа покупателей, в которой можно легко затеряться, располагали к приключениям. Подружки сразу разделились, чтобы в случае чего было удобнее убегать. Тут-то и приметил белобрысую Олеську один из продавцов, суровый дядька-армянин с пронзительными карими глазами.

– А ну стой, воровка! – гаркнул он на весь рынок, кидаясь за девчонкой вдогонку, – Держи её, она у меня мандарины спёрла! Стой!

Олеська не успела увернуться, как одна из ушлых баб-продавщиц поймала её за руку и больно сжала локоть цепкими пальцами.

– Ай, – вскрикнула девчонка, пытаясь вырваться, – Отпустите! – от боли на глаза выступили слёзы, а колени подкосились, – Я ничего не делала!

– Она! Воровка! Точно она! – заверещала поймавшая её баба, – Она у меня черешню по лету воровала!

– Дались мне ваши черешня с мандаринами! Отстаньте от меня! – Олеська чуть не расплакалась и тут же получилась от армянина ладонью по уху, – Ай, вы чего дерётесь? Я в милицию пожалуюсь, не имеете права!

– В милицию? Это мы тебя в милицию сдадим! А ну, выворачивай карманы! Тащите её, бабоньки! – беспомощную Олеську живо подхватили под руки, награждая по дороге тумаками и проклятиями. Больше всего буйствовал дядька.

– Давайте я её обыщу, они обычно за шиворот прячут и под юбку. У, какая! Только посмотрите на неё: белобрысая, ангелом притворяется, а сама шалава, небось! – орал он, всё больше распаляясь и уже вовсю пощипывая Олеську за бока, – Признавайся, проституцией занимаешься? – он бесстыдно задрал ей подол, с интересом оглядывая стройные ножки.

– Занимается, знаем мы таких! – вторили ему бабы, таская бедную Олеську за волосы, – Бей её, бей! Ах, ты шалава пергидрольная!

– Я не проститутка, – разревелась девчонка, кое-как уворачиваясь от ударов и тычков, – Вы за всё ответите! Уроды! Отстаньте!

– И не стыдно тебе, Ашот, беспомощных девушек обижать? – негромкий, но авторитетный мужской голос заставил Олеськиных обидчиков заткнуться.

Бабьё прекратило таскать девчонку за волосы и попятилось в разные стороны, явно не желая нарываться, а армянин застыл по стойке «смирно», будто проглотил монтировку.

– А ну отпусти меня, беспредельщик! – скинула его руки со своего тела оскорблённая Олеся, – Я на тебя заяву накатаю! – она медленно подняла голубые глаза на своего спасителя, и её рот вмиг наполнился вязкой слюной. Все мысли разом испарились.

ОН смотрел на неё прямо и насмешливо, чуть кривя губы в обаятельной улыбке. От его мужской красоты у Олеськи сорвало крышу, а из ушей пошёл пар. Ясные карие глаза, гладко зачёсанные назад светло-русые волосы, спокойная уверенность в себе – в таких девчонки влюбляются раз и навсегда, и больше никогда не становятся прежними.

– М-да, – причмокнул ОН, с брезгливостью оглядывая её убогий прикид, – Личико нормальное, платье отстой, а жаргон совсем дерьмо, – констатировал, осуждающе покачивая головой.

– Она – воровка! – оживился Ашот, – Она у меня мандарины…

– Пошёл отсюда, – выплюнул спаситель прямо в лицо Ашоту, и тот быстро ретировался, – Домой иди, – обратился он к спасённой, внимательно ощупывая её ставшее напряжённым и скованным тело снисходительным взглядом, – Такая маленькая, а уже приключения на свою тощую жопу нашла. Дурёшка малолетняя! И шмотки нормальные купи, смотреть тошно, – посоветовал он шокированной произошедшим девчонке, равнодушно отвернулся, как будто потерял всякий интерес, и… зашагал бодрым шагом прочь.

В глаза Олесе бросились его безумно дефицитные импортные джинсы, ладно сидящие на рельефной фигуре.

Блин! На секунду Олеська зависла, словно неподготовленная к уроку двоечница возле доски: как же этот хмырь хорош!  Внешность, одежда, манеры – всё в нём гармонично и круто. Сколько ему лет, интересно? Двадцать? Двадцать пять? Или восемнадцать? Но откуда такой авторитет среди продавщиц?

Хорош! Пятая точка у него что надо, да и все остальные точки очень даже ничего! Явно в качалку не один год ходит. А походняк какой! Будто король бубновый!

Только вот совсем охренел!

– Я не маленькая, ты! Слышишь ты, эй?! Мне уже… восемнадцать. Сам ты маленький! И шмотки у меня нормальные! – выкрикнула она в широкую мужскую спину.

– На хрен иди, малолетка, – беззлобно рассмеялся незнакомец через плечо, оставляя расстроенную Олеську наедине со своей обидой.

– Олеська, чё Ашот хотел? Ты нас не сдала? Сваливаем! По-бырому, ну, – невесть откуда взявшиеся Нинель с Маргариткой уже тащили её к воротам, – Валим, говорю, пока Ашот не вернулся! Ну, ты чё застыла?

– Девчат, а чё это за пижон? – поинтересовалась обиженная Олеся у Маргаритки, кивнув в сторону удаляющейся фигуры наглеца, и добавила как могла небрежно, – Такой борзый, прямо не могу. Фарцовщик? Нарядился, как на дискотеку, клоун.

– Тише ты, дура! – шикнула на неё Нинель, – Ты видала бляху на его ремне? Он же из «Хромых», зуб даю.

– Каких «Хромых»? – Олеська пренебрежительно хмыкнула, – Из «Дома инвалидов»?

– Не ржи! Закрытая качалка «Хромые лоси», для бывших спортсменов, – авторитетно заявила Маргаритка, засовывая в рот розовую жвачку, – Они психи на всю голову, злые, потому что их из большого спорта списали. Хромых даже сами менты боятся…

– Менты? Боятся? Да у него чёлка, как у бабы, залачена, – Олеська не поверила, и тут же получила от Ритки кулаком по рёбрам, – Ой, больно, ты чё?

– А ты чё? Я, по-твоему, гоню? – серые глаза обидчивой и вспыльчивой Ритки уже наливались кровью, – Ща в кусты полетишь.

– Девки, валим! – спасла ситуацию Нинель, – Ашот возвращается!

В тот вечер Олеська вернулась домой засветло, на радость маме. Она долго рассматривала своё отражение в зеркале и, наконец, поняла, чего хочет.

Она хотела видеть в карих глазах обаятельного незнакомца не снисходительную насмешку, а восхищение!

– Ещё встретимся! – решила она перед сном, твёрдо давая себе обещание, что ещё сведёт этого попавшегося ей на жизненном пути бестактного хама с ума, – Попляшешь ты у меня! И плевать, что ты Хромой лось.

Всю ночь она строила самые коварные планы, а под утро забылась поверхностным, тревожным сном.

Всё утро воскресенья Олеся провела лёжа на кровати с журналами «Ригас модес» и «Силуэт». Кровать у Синицкой – шик и отпад: широкая, крепкая, деревянная, с художественным декором – дефицитная вещь, рядовым советским гражданам недоступная, Нинель с Маргариткой от зависти бы сдохли, если б увидели. Нинель спала на скрипучей узкой койке с пружинной сеткой, а Маргаритка и вовсе на ветхой раскладушке. А одевались они как? Стыд и позор! Подруги и журналы-то такие никогда в руках не держали – не то, что одежду с картинки носить.

Впервые в жизни Олеся почувствовала в душе что-то, вроде высокомерия. Вместо того, чтобы быть «не как все», она упорно делала вид, что такая же, как «они». С её-то блатным папой и шарящей в моде мамой!

Нет, Олеся Синицкая – не «они»!

Да и Маргаритка в конец запарила: чуть что, то в «кусты полетишь», то «в лоб получишь». Пошла она, дура нервная!

Олеся жадно изучала улыбчивые лица прибалтийских моделей, отмечая отдалённое сходство с собой, и представляла, как наденет такое же шикарное платье, и пройдётся мимо злосчастного рынка, гордо цокая каблучками. Невоспитанный незнакомец наверняка околачивается где-то неподалёку и обязательно увидит её, невыносимо модную, сногсшибательно красивую, ослепительно яркую.

Но она, Олеська Синицкая, не обратит на симпатичного нахала никакого внимания! Пусть локти кусает. Именно так, да!

Она настолько размечталась, что чуть не свалилась со своей отпадной кровати.

– Ты заболела? Чё дома сидишь? – заглянувшая в её комнату мать как-то подозрительно на размечтавшуюся Олесю глянула, – Пойди хлеба купи.

– Тебя не поймёшь, – буркнула Олеся, – Гуляю – плохо, дома сижу – опять не так.

– Не спорь с матерью. В булочную и назад! Давай шустрей! – приказала мать и скрылась из вида.

– Блин, – как же не хотелось Олеське куда-то идти! – Мам! – но что, если надеть новые мамины туфли на каблуках? У них как раз один размер обуви, – Мам! – Олеся решилась, – А дай мне твои туфли поносить? Я аккуратно, честно!

– Точно заболела, ты ж убьёшься! – мать с перекинутым через плечо вафельным полотенцем снова заглянула в Олеськину комнату, – Ты на каблуках ходить не умеешь. Это же целое искусство! Не дам! Слышь, отец, она у меня туфли на каблуках выпрашивает!

– Не рановато, Олеся? – показалась и лысеющая макушка отца, – Ты ребёнок ещё.

– Мне шестнадцать! – гордо заявила Олеся, – Давно пора нормально одеваться. Как я научусь на каблуках ходить, если вы мне не разрешаете?

Мать с отцом озадаченно переглянулись.

– Ну дай девчонке поносить, – не выдержал папа, – Жалко тебе что ли?

– Только смотри мне: никаких выступлений! В булочную и назад, – сдалась мама.

– А колготки капроновые дашь? – Олеся уже предвкушала, какой фурор произведёт на дворовую шпану и торжествовала. Все обалдеют! Никто не посмеет сказать, что её шмотки – отстой.

Вот если б ещё ажурные колготки раздобыть! И лосины блестящие!

В тот день Олеся вышла на улицу при полном параде: надела алую блузку с массивными подплечниками, мини-юбку, которая валялась на дальней полке с прошлогодней весны, правильные колготки и, конечно, аккуратные мамины лодочки на каблуках. Она даже намазала губы блеском, чтоб совсем как человек. Имеет право!

Дорога в булочную шла через грязную, заросшую бурьяном часть городского парка, где вечерами собиралась молодёжь, а днём было одиноко и прохладно. Можно было, конечно, и обойти, но ноги сами понесли Олеську туда по привычке. Идея оказалась так себе: ходить на каблуках по торчавшим из земли кореньям и камням было неудобно и даже опасно. Сильно воняло мочой и фекалиями, повсюду валялись окурки и фантики. Не хватало ещё вступить в чьё-то дерьмо! Девчонка еле отыскала более-менее ровную дорогу, точнее несколько потрескавшихся от времени и непогоды бетонных плит.

Несколько разбитых скамеек, пара фонарных столбов и импровизированный стол для игры в карты казались примоднившейся Олесе убогими. Теперь, когда она была одета, как человек, декорации явно ей не подходили. Как она раньше не замечала, насколько здесь мерзко и уныло?

А ведь совсем недавно ей здесь нравилось!

Тот, который в заграничных джинсах, вряд ли станет проводить время здесь. Интересно, а где он тусуется, с какими девушками встречается, чем увлекается? А, ну да: качалкой…

Нинель с Маргариткой выскочили на неё из бесконтрольно разросшихся кустов, как будто давно дожидались.

– Ты куда так вырядилась? – Нинель окинула её недружелюбным взглядом, – Это чё: капрон? – она вцепилась в Олеськины колготки пальцами.

– Блин, порвёшь! Руки убери, – отпрыгнула от неаккуратной подруги впавшая в ужас Олеся. Если Нинель порвёт мамины колготы, родители её не поймут и будут думать, что она маленькая.

– Ты на каблуках похожа на цаплю. Сними. Не позорься, – вторила Нинель Маргаритка, чьи серые глаза стали злыми, – Не умеешь ты на каблуках ходить. Смешно.

– А ты умеешь? У тебя таких туфлей отродясь не было. И не будет! – от обиды тон Олеси стал задиристым. Более крупная Маргаритка, крепко сбитая и бритая под пацана, агрессивно насупилась.

– Чё? – протянула она, делая шаг навстречу, – Ты чё сказала, коза? В лоб захотела?

– Да пошла ты, – Олеся отступила, тревожно оглядываясь. Зря она так с Маргаритой. Если та её ударит, мало не покажется, – Я просто хочу научиться на каблуках ходить, – она вымученно улыбнулась. Пусть Маргарита думает, что они подруги. Ведь они всё ещё подруги? – Разве запрещено?

– Не будет у меня туфлей, говоришь? – Маргарита была настроена решительно и оскорбление сносить не собиралась, – Никогда? А ну держи её, Нинка! Я всегда знала, что она – крыса.

Худощавая Нинель была гораздо сильнее, чем казалась на первый взгляд. Она тут же взяла шею Олеськи в крепкий захват, вцепившись в неё такой смертельной хваткой, как будто хотела придушить. Хрясь, и Маргарита уже держала в руках туфли Олеськиной мамы, а по новым капроновым колготкам побежала уродская стрела. От ужаса у Олеси закружилась голова.

– Колготки… – промямлила она, ощущая, как ускоряется сердцебиение, – Что ты наделала?

Но Маргарита уже скидывала с себя старые, стоптанные босоножки и пыталась засунуть свои огромные, похожие на мужские, лапищи в аккуратные лодочки.

– Маленькие, бля, – недовольно констатировала она, швыряя туфли в пожухлую траву, – А ну снимай… всю одежду. Голая домой пойдёшь. Держи её, Нинка!

Нинка противно заржала.

– Мы же подруги, девчат, – Олеся ни на шутку испугалась. Отбитые Нинель и Маргарита вполне могли учинить над ней такую расправу, – Я вам столько подарков сделала.

– Подарков? – взвилась Маргарита, – Ты нам? Да это ты нам ноги должна целовать за то, что мы с тобой общались, бледная вошь! Раздевайся, ну, а то мы сами тебя разденем. Тогда точно все шмотки порвём.

Нинель снова заржала, и, пользуясь моментом, Олеська резко ткнула ей локтем прямо в солнечное сплетение. Зазевавшаяся Нинель болезненно охнула, а её хватка совсем ослабла.

Олеся бросилась в сторону своего дома, стараясь не наступить на разбросанные вокруг стёкла, и тут же получила в ухо. Она полетела на холодный бетон, свозя колени и ладони и, конечно, окончательно разрывая злосчастные мамины колготки. Блузка громко затрещала по шву – это впавшая в раж Маргарита схватила Олеську сзади.

– Бей её, бей, – подоспела разъярённая Нинель, – Дай я ей врежу, Рита! Она нас с тобой за лохушек держала, никогда нас не уважала!

– Двое на одного – нечестно! – чей-то высокий, но решительный голос заставил нападавших замереть, – Вас Бог накажет!

– Ты кто, пацан? А ну иди отсюда! – злобно прошипела Маргарита, – Не видишь – мы крысу поймали!

– Да, иди отсюда, мальчик, настоящие мужики в бабскую драку не лезут, – вторила ей Нинель покровительственным тоном, – Маленький ты ещё, потом поймёшь.

– А чё тут понимать? Я уже милицию вызвал. Неправильно это: с человека шмотки снимать. Это воровство и хулиганство. Вас посадят, – пацан не отступал.

– Милицию? Когда успел? – Маргаритка недоверчиво усмехнулась, но Олеську отпустила, – Не врёшь?

– Да вон они уже едут.

Где-то вдалеке действительно послышался звук милицейской сирены.

– Валим отсюда, – приказала Нинке Маргарита, и подружки тут же смылись, только их и видели.

Оказавшаяся свободной Олеся приподнялась и уставилась на своего спасителя взглядом исподлобья. Ей было неудобно и стыдно.

Мальчик лет десяти-одиннадцати, очень худенький, белобрысый, с высоким интеллектуальным лбом и грустным, умным взглядом смотрел на неё с участием и сожалением.

– С-спасибо, – произнесла она тихо и потупилась.

– Пойдём отсюда быстрее, обувайся, – скомандовал новый знакомый, протягивая Олеське её туфли, – Пока они не вернулись.

– Вернулись? Ты ж милицию вызвал? – недоумённо произнесла Олеся, покорно обуваясь. – Надо ментов дождаться и всё им объяснить. Слушай, а когда ты успел до будки добежать? Это ж аж возле булочной. Ты точно ментов вызвал? Или…

– Я? Нет, конечно. Я с милицией даже связываться не хочу. Я – беглый, мне в милицию нельзя, загребут, – коротко объяснил мальчишка, помогая Олеське подняться, – Тебя как зовут?

– Олеся. А тебя?

– Алёшка.

– А как это «беглый»?

– С детдома я. Там… – на мгновенье мальчишка замер, будто задумался о чём-то неприятном, – Не хочу я обратно.

– А где ж ты живёшь теперь?

– Нигде. Я сегодня утром сбежал.

– А где жить собираешься?

– Не знаю.

– А жрать чё будешь?

– Не знаю.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать.

– Возьми денег, хоть пожрать себе купи.

– Не надо.

– Надо! Я знаю, куда тебя спрятать. У нас чердак открыт. Поживи пока там. А потом… придумаем чё-нить.

Домой Олеся пришла грязная, в порванной блузке и совсем без денег. Она нерешительно провернула ключ в замочной скважине, на ходу придумывая, что сказать. Может, родители ничего не заметят?

Наивная.

– А я говорила! – начала, было, мама, грозно смерив понурую Олеську высокомерным взглядом, но отец грозно на свою неугомонную половинку шикнул.

– Кто это сделал, дочь? – спросил он, с тревогой оглядывая окровавленные Олеськины коленки и разбитую губу, – Тебя… обворовали? Побили? Или…

– А ты не видишь, отец? Она же вся крови! Говорила я! Говорила! – мать грубо дёрнула Олесю за короткую юбку, – Приличные девушки такую длину не носят! Как тебе не стыдно?

– Ты же сама эту юбку принесла, – от обиды Олеся была близка к тому, чтобы разреветься. Мало того, что подружки отлупили, так ещё и родители докопались, – Сама принесла, сама!

– Я её перешить собиралась. Не думала, что ты настолько бесстыжая, напялишь её на себя, – мать брезгливо скривилась, – Позорница! За то и отлупили тебя, дрянь!

– То есть я ещё и виновата? – из голубых глаз Олеси хлынули слёзы, – Ну ничего себе… Ты же сама меня провожала, чё не сказала-то ничего?

– Ну, ты правда, Зин, видела в чём она уходила, – отец отодвинул мать плечом, – Говори, кто это сделал! Говори, за что тебя так! – приказал он уже вовсю ревущей Олеське.

– Никто, – захныкала несчастная пуще прежнего. Если она сдаст Нинель с Маргариткой, те перестанут её уважать.

Но с другой стороны?  Эти двое и так её не уважают. Разве нормально вести себя, как они? А наивная Олеся их своими подругами считала! Чуть не раздели средь белого дня, это же грязное пятно на всю оставшуюся жизнь. Пережить такой стыд Олеся не в силах! Неприличные новости расходятся по району быстрее света. «Подруги» не просто так хотели устроить ей именно стыдную казнь: старались максимально унизить.

Пусть отвечают за свои поступки. Папа не позволит этим шалопайкам распускать руки и сплетни, он обязательно что-нибудь придумает. Может быть, даже милицию привлечёт.

– Скрываешь имя преступника – значит сама такая, – разозлился отец, – Я умываю руки! – он развернулся, чтобы уйти.

А если Нинель с Маргариткой снова на неё нападут и унизят? Нет, допустить этого никак нельзя.

– Это Нинка с Риткой, – выпалила отчаявшаяся Олеська в папину спину.

– Кто такие? Где живут? – отец обернулся к ней, яростно сверкнув глазами, – За что они тебя так? Свидетели есть?

– Свидетели? – Олеська напряглась, – Мальчик один… видел, – она сглотнула. Сдать Алёшку? Но это как-то не по-человечески, он же беглый.

– Какой мальчик? Сколько лет? – отец решительно к ней подскочил, заставляя отступить к стене, – Это вы из-за пацана подрались? Стыд и срам!

– Позорище! – завопила мама, – как вам не стыдно! Вам об учёбе нужно думать, а не о женихах! Воспитывали-воспитывали, и вот: из-за пацана подралась! Позор!

– Да чё вы заладили: из-за пацана да из-за пацана. Нафиг мне ваши пацаны-придурки? Ритка хотела у меня твои туфли отобрать, мама. И вообще одежду, – Олеська потупилась, – У них никогда таких шмоток и туфлей не будет, вот они и решили меня обворовать и… деньги забрали, – она покраснела.

– А пацан? – отец грозно прищурился, – Пацан что делал? – он как-то странно на Олесю посмотрел, – Вы там не это самое, не шуры-муры? – и осёкся.

– Папа! – от предположений отца Олеси стало стыдно, – Чё говоришь-то? Просто мальчик хороший мимо проходил и их спугнул. Он милицией пригрозил, и они испугались.

– Хороший? – мама скосила взгляд на папу, – С чего взяла, что хороший? Им всем одного надо. Да, отец? Спас тебя, а ты теперь на всё согласная? Знаю я этих пацанов: им лишь бы над девушкой посмеяться. Да, отец? Признавайся, чё за пацан?

– Он маленький совсем, – Олеська задумалась. Сказать про Алёшку? С одной стороны, пацан свидетель, с другой – как-то не по-человечески, – Совсем маленький. Он потом ушёл, – наконец, приняла решение она.

Не сдаст она Алёшку. Кстати, надо ему подушку с одеялом как-то мимо родителей пронести. Без подушки на чердаке спать жёстко, а без одеяла холодно.

– Переодевайся, пойдём к участковому. Там всё расскажешь: имена, приметы. Быстро! – приказал папа, похлопывая Олеську по плечу, – Давай-давай, собирайся.

– Может, не надо? Они же мне потом жить не дадут, – замешкалась Олеся, испуганно перебирая в голове возможные варианты событий, – Они обе безбашенные, из воровских семей. Я боюсь, пап.

– Из воровских? – отец оживился, – Совершеннолетние?

– Нинке вроде семнадцать исполнилось, а Ритке всего пятнадцать, – Олеська неуверенно пожала плечами.

– Воры должны сидеть в тюрьме! За нами, законопослушными гражданами, будущее, а воры нам не товарищи. Советский союз не для того создавался, чтобы урки комсомолок обижали, – папа снова завёл свою обычную песню, но, слушая его, Олеся немножко успокоилась. Всё-таки её папа, коммунист и большой человек, и он как-нибудь повлиятельнее Риткиных отчимов-алкашей. Ритка сама говорила, что последний хахаль её матери спит и видит, как бы выселить её куда подальше, чтоб не мешала. А Нинель – вообще шестёрка, без Маргаритки связываться с Олеськой зассыт.

– Прав ты, пап, нельзя так, – поддакнула Олеся.

– Переодевайся!

– Кстати, они не только меня обворовать пытались. Они каждый день на рынках промышляют. Я всё расскажу, всё, только обещай, что меня им не сдашь, давай я всё сделаю… инкогнито, – Олеся всё ещё опасалась.

– Мы и побои снимем, если надо! Они у меня попляшут! – казалось, папа был настроен решительно, – У тебя вон губа разбита.

– А откуда ты столько о них знаешь, Олеська? – встряла в разговор молчавшая до сей поры мама, – А ну говори! – она подозрительно нахмурилась.

– Люди говорят – Олеська густо покраснела и поспешила к себе в комнату переодеваться.

Уже через пять минут Олеся была готова: кое-как обработала стёсанные колени йодом, надела невзрачное платье до середины икры, причесалась. А в подъезде её ожидал неприятный сюрприз: злой, весь расцарапанный дворник дядя Паша, тащил за шиворот… Алёшу. Тот упирался, даже пытался драться, но попасть по поработившему его взрослому дядьке никак не мог и лишь размахивал маленькими кулаками вхолостую.

– Куда вы его тащите? – возмутилась Олеся, в голове которой тут же созрел план, – Папа, это тот мальчик Алёша, который видел, как меня обворовывали.

– Он меня веником обозвал, сказал, что Бог накажет, как вам, а? – пожаловался дворник Олеськиному отцу, – А потом как дал дёру, я его еле за ногу поймал – хотел от меня на чердак смыться, хулиган.

– Конечно, накажет, ты же икону в мусорку выкинул, – подтвердил Алёша, сжимая кулачки и по-детски хмуря брови, – Креста на тебе нет, веник!

– Советский человек верит не в Бога, а в науку, я тебе всыплю сейчас! – не унимался «веник», – Как ты со взрослыми разговариваешь?

– Папа, это тот самый Алёша! – напомнила Олеся, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, – Который свидетель.

Не хватало ещё упустить верный шанс наказать оборзевшую Маргаритку и трусливую Нинель! Теперь бывшие подружки не отвертятся.

Странный этот Алёша: она же сказала ему, чтоб сидел и не высовывался, зачем к дворнику привязался? Неосторожный, но… тем лучше.

С одной стороны, она, конечно, беглого пацана подставит, но с другой – спасёт от оскорблённого дяди Паши.

Никак нельзя упускать шанс!

Теперь она не сомневалась ни секунды: Алёшку нужно вести с собой в милицию. Ему уже всё равно – он засветился, а так хорошее дело сделает.

– Папа, ну, пап, – капризно напомнила она.

– Этот молодой человек – свидетель преступления, – авторитетно заявил отец рассерженному дяде Паше, – И он пойдёт с нами к участковому.

– Я тоже с вами пойду, – дворник был настроен решительно.

– Может, не надо с нами? – возмутилась Олеся, – Вдруг участковый разозлится, что вы иконку в мусорку выбросили? Я как-то в милиции была – там везде иконы.

– Это когда это ты в милиции была? – отец неодобрительно на Олеську посмотрел, – Хороших девочек в милицию не забирают.

– Нас на экскурсию водили, от школы, – нашлась Олеся, пряча от отца глаза.

– Ладно, у меня дела, – дядя Паша сдался, но Алёшку не отпустил, – Некогда мне с этим вашим детским садом возиться.

– Да отпусти ты меня! – Алёшка резко дёрнулся и вырвался, наконец, из цепких рук, – Сила есть – ума не надо.

– Вот, слышали вы? – дядя Паша аж взвизгнул от бешенства, – Как он со взрослыми разговаривает! Скажите участковому, что он хулиган, пусть его на учёт возьмут!

– Скажем-скажем, – покладисто согласился Олеськин папа, явно уставший от пустой болтовни, – Пойдёмте с нами, молодой человек. Нечего время терять.

Олеся облегчённо выдохнула.

Теперь она с бывшими подружками поквитается: за всё ответят!

Поход к участковому имел для Алёшки самые понятные последствия: мальчишке пришлось признаться, что он детдомовский, зато для Олеси всё закончилось как нельзя лучше: в тот день звёзды явно ей благоволили. Дядька-милиционер с интересом выслушал бесхитростную Олеськину исповедь и признался, что имена Маргариты Заяц и Нины Королько у него на слуху, и перед малолетними преступницами давно маячит возможность оказаться в школе-интернате, а то и в исправительной колонии.

А ещё оказалось, что совсем недавно Маргарита совершила серьёзное правонарушение, но против неё не хватало улик.

– Милиционера побили, представляете? – возмутился участковый, разведя руками в стороны.

– Ритка? – ужаснулась Олеся. Если Маргаритка на мужика в погонах наехать на побоялась, то её, хрупкую и без рации, пережуёт и выплюнет.

– Реб-бёнок? – Олеськин папа удивлённо прищурился, – Милиционера?

– Нет, конечно, – сотрудник милиции смутился, будто взболтнул лишнего, но быстро пришёл в себя, – Вероятнее всего, рядом стояла. Но теперь дожмём, – заверил он Олеськиного папу и вежливо пожал ему руку, – А вас, молодой человек, я задерживаю до выяснения обстоятельств вашей несанкционированной прогулки по городу, – дружелюбно добавил он грустному Алёшке.

– Прости меня, Алёш, некрасиво получилось, – повинилась перед новым другом Олеся, пока взрослые обсуждали некоторые детали, – Я не хотела тебя сдавать, но ты сам… Зачем к дяде Паше привязался? Сидел бы на чердаке, кто б о тебе узнал?

– Не переживай, – подбодрил её Алёшка, словно помощь требовалась ей, а не ему, – Во всех хороших делах присутствует побочный эффект.

– Как это? – странная манера пацана изъясняться жутко Олесю интриговала.

– Ну вот смотри: пьёшь ты таблетку от головы – голова проходит, но начинает болеть живот. Живот – это побочный эффект, – объяснил Алёша с серьёзным видом.

– А, это просто таблетка – дрянь, нужно нормальную выпить, и тогда не будет побочных эффектов, – протянула Олеська с умным видом.

– Может быть, – быстро согласился мальчишка, – Но сейчас ты раскрыла преступление, и можешь тоже получить побочный эффект.

– Я не хочу побочных эффектов, Алёш, – Олеся испугалась. Если бывших подружек не отправят в интернат или куда-то ещё, её жизнь может сильно осложниться возможной местью. О мести безумной Маргариты даже думать было страшно.

– Надеюсь, эта твоя таблетка от головы – правильная, – пожал плечами Алёша, – Я уверен, что правильная, – добавил он твёрдо.

– Ты – такой странный, – Олеся задумалась, – Но хороший… Скажи, где твой детдом находится? К тебе можно в гости приходить?

– Навещать можно, но по определённым дням. Сейчас адрес продиктую. Запомнишь?

– Запомню. И обязательно к тебе приду.

– Я буду тебя ждать. Если опять не сбегу… Там плохо.

Взрослые явно о чём-то договорились: Олеськин отец выглядел удовлетворённым, а участковый откровенно сиял.

­– Сейчас отзвонюсь, куда надо, и будем вашу Заяц задерживать, – пообещал он, пряча в уголках рта улыбку. Казалось, визитом отца и дочери Синицких сотрудник милиции был крайне доволен, – Вы очень помогли следствию. Теперь Заяц не отвертится. Прощайтесь, молодые люди!

– Ты, это, Алёш, не обижайся на меня, – Олеське снова стало стыдно, – Я не хотела, чтоб ты попался.

– Что это за несознательное поведение, милая барышня? Об Алёше позаботятся воспитатели, – просиявший, было, участковый снова нахмурился, но в глубине его карих глаз всё ещё плясали задорные искорки, – Очень несознательное поведение.

– Извините, – Олеся растерянно потупилась.

– Прорвёмся, – клятвенно заверил смущённую Олесю Алёша и слегка прикоснулся к тыльной стороне её руки прохладной ладошкой, – Маяковского, 17. Я буду ждать.

– Пойдём, дочь, – отец как-то странно на Олесю посмотрел. На мгновенье ей показалось, что папа разозлился, – И давайте… без соплей тут, ладно? Тоже мне, друзья, – последнюю фразу он произнёс вполголоса, – Что за склонность подпускать к себе оборвышей? У него же наверняка вши.

– Папа! – Олеся дёрнулась, – Как тебе не стыдно? Это же человек!

– А твои Королько с Зайцем тоже люди? Думаешь, я тебе поверил, что ты ни при чём? Тебе очень повезло, дорогая, что сегодня я тебя отмазал. Я давно наблюдаю за этой вашей «дружбой». Неудивительно, что закончилось именно милицией. Отбросы никогда и ни при каких обстоятельствах с такими, как мы, не дружат. Максимум, пользуются… и ненавидят! Запомни, дочь! Запомни, чтоб никогда не плакать потом, – убеждённо заявил отец, хватая Олеську под локоть и решительно уводя её в глубь тёмного коридора.

– А кто такие «мы»? – не удержалась Олеся, обозлённая на нравоучительный родительский тон. В глубине души она переживала личную трагедию: всё-таки их с Нинель и Маргариткой связывали несколько лет верной дружбы.

– Мы? Особый слой партийной номенклатуры, дочь, – отчеканил отец, горделиво расправляя плечи.

Олеська замолкла. Слой? Интересно. Сказать по правде, она ничегошеньки не поняла, но почувствовала на уровне спинного мозга, что они с папой серьёзные люди. Расспрашивать подробнее было уже ни к чему.

Интересно, а Хромые лоси уважают партийную номенклатуру?

Знал бы тот понтоватый модник, кто она такая, следил бы за базаром и мило улыбался! Отчего-то Олеське стало грустно. Свидятся ли они когда-нибудь? Вдруг Нинель обозналась, и та особенная бляха на ремне симпатичного нахала ничего не значит? 

Из отделения Олеська вышла с твёрдым намерением выяснить, где находится закрытая качалка, и выследить своего случайного знакомого. На секунду промелькнула мысль расспросить о загадочных списанных спортсменах папу, но осторожная девчонка быстро её от себя отогнала. Отец и так знает о ней до фига чего. Не хватало ещё, чтоб досужий родитель догадался, что она интересуется парнями.

А если ещё и матери расскажет, так та вообще её в клочья изорвёт. У мамы был какой-то странный пунктик по поводу половых отношений – странно, как та замуж вышла, при такой-то ненависти к мужикам.

А вдруг дожать Маргариту у участкового не получится? Вдруг они с Нинель поймут, что Олеся их сдала? Алёшка в детдоме – спасать от унижения некому. Мысли атаковали Олеську со всех сторон, но она мужественно сдерживалась от ненужной откровенности. Домой они с отцом шли в полном молчании.

– Пап, а почему меня водитель в школу не отвозит, если я эта, как её… номенклатура? – выдала она, наконец, перед самым подъездом, – Я в фильме видела.

– Ну… – отец осёкся, – Я подумаю… потом.

Машина с личным водителем была бы сейчас более, чем уместна, а ещё лучше личная охрана. Ссыклом Олеся не была, но боялась безумно.

***

Следующий день всё расставил по своим местам: вся школа обсуждала самые горячие новости. Пятнадцатилетнюю Маргариту Заяц задержали за хулиганство при отягчающих обстоятельствах, и, чтобы хоть как-то реабилитироваться, та выдала всех своих подельников с потрохами. Таким образом, перед бывшей Олеськиной подружкой маячила перспектива загреметь в колонию для несовершеннолетних, а её более взрослым друзьям грозили реальные взрослые сроки.

Нина Королько в школе в тот день так и не появилась, но это ничего не значило – та прогуливала занятия регулярно.

Олеся всю неделю была на стрёме, опасаясь, что ситуация с Заяц как-то рассосётся, но всё только обрастало новыми подробностями. За честь погон менты сражались яростно и жёстко, поэтому сплетни разлетались по округе со скоростью ультразвука: Заяц обвиняли во всех смертных грехах, а свидетели множились, как грибы после дождя. Это был тот случай, когда всем было выгодно, чтобы агрессивная девочка, свидетель несостоятельности одного из представителей силовых структур, куда-нибудь делась.

И Олеське выгодно.

Уже к концу сентября стало понятно, что несовершеннолетняя уголовница Маргаритка вернётся домой не скоро. Если вообще вернётся, ведь её родители, мать и отчим, быстро собрали свои убогие пожитки и куда-то смылись. В их квартиру въехали другие люди.

Отец больше непослушную Олеську не доставал и лишь загадочно усмехался, мать откровенно радовалась, что дочь сидит дома, а сама виновница скандала ликовала: побочный эффект в виде мести девчонки с глупой фамилией Заяц больше её не пугал.

Вот только куда подевалась Нинель?

Пофиг.

Не по-осеннему солнечный и погожий октябрь прошёл для Олеси Синицкой в поисках новых приоритетов. Неожиданно для самой себя она начала активно общаться с одноклассницей Галиной Самохиной, которая с детства занималась лёгкой атлетикой и даже участвовала в соревнованиях за честь школы. Олеся всегда считала Галю зазнайкой, но та отлично вписалась в её новую концепцию поведения: интересовалась модой и была спортсменкой.

Спортсмены.

От одного слова Олесю охватывал трепет и непонятное томление. Спортсмены – это сильные, волевые и решительные люди, им не только спортивные снаряды по плечу, им любые высоты по колено. Их боготворят педагоги, а одноклассники завидуют. Спортсмены – люди из особого теста, они колесят по миру и видят то, что рядовому советскому подростку и не снилось.

Хотя… Олеся Синицкая – не рядовая! Она эта… номенклатурная! Слово, конечно, дурацкое, но отец произносил его таким серьёзным тоном…

Новой подругой Олеся была довольна. Галя угощала Олесю финскими конфетами и давала поносить модные рубашки с заклёпками. Она и джинсы бы свои заграничные дала, но была намного выше и плотнее. Воспитанную Галю можно было приглашать домой без опаски быть обворованной и наказанной родителями.

И Галя наверняка знала, кто такие Хромые лоси.

Нет, Олеся о НЁМ не забыла. Каждый новый день приближал её к судьбоносной встрече. Она горячо в это верила и неистово к этому стремилась. Только вот расспрашивать Галину почему-то очковала. Вдруг Нинель перепутала?

В тот день Олеська с Галиной неспешно прогуливались по городскому парку, наслаждаясь свободой от школьных занятий. Солнце красиво играло в жёлтых, чудом не облетевших листьях берёзок, выглядывало из-за вечнозелёной хвои молодых ёлочек, прыгало по пустым скамейкам непоседливым зайчиком, приглашая понежится в своих тёплых лучах, но девчонкам было не до него: они увлечённо обсуждали зависит ли характер человека от цвета его глаз.

– А я тебе говорю: кареглазые – самые ревнивые, поверь! – доказывала Олеське Галя, – Они собственники и тираны, я терпеть не могу кареглазых парней! Они невыносимые! Другое дело голубоглазые. С ними весело!

– Ну не знаю. Голубоглазые малохольные какие-то, – возражала Олеся, – Кареглазые мне больше нравятся.

– Малохольные? Чё за глупости? Ну вот ты голубоглазая. Ты малохольная что ли? – усмехнулась кареглазая Галя.

– Я – нет, но я девчонка, а голубоглазые пацаны ни рыба, ни мясо, особенно белобрысые, – Олеся брезгливо скривилась.

– Ну ладно. Все блондинки любят брюнетов, – Галя сдалась.

– Не-а, не брюнета, – Олеся задумалась: её светловолосый «король бубновый» совсем не брюнет. Или он осветлённый? С такого моднявого хлыста станется!

– Так-так-так, я чего-то не знаю? – у Галины даже рот приоткрылся от удивления, – Олесь? Колись, кто он?

– Чё? – Олеська растерянно на Галю посмотрела, тщетно силясь вспомнить, о чём они только что говорили, – Кто?

– Ну ты сама сказала: не брюнет? Он блондин, да? Блондин? – карие, пытливые глаза Галины впились в её лицо внимательным взглядом, тщательно ощупывая каждую мимолётную складочку. Действительно: кареглазые люди невыносимы!

– Галь, а ты знаешь, кто такие «Хромые лоси»? – выпалила Олеська скороговоркой, сама испугавшись своей смелости, а Галя поперхнулась.

– Хромые… лоси? – произнесла она тихо, делая вид, что не в теме.

– Да-да, Хромые лоси! Ты не можешь не знать, ты же спортсменка! – кажется Олеське удалось отвлечь подружку от обсуждения своей личной жизни. Хочешь спрятать – положи на самое видное место.

– Ну…

– Я – могила, никому, – для убедительности Олеся снизила тембр голоса до полушёпота.

– Это отморозки. Они в прошлом году девочку из нашей спортивной школы… изнасиловали. Не хочу о них говорить, – сдалась Галина, резко ускоряя шаг.

Точно, что-то знает!

– Изнасиловали? Да куда ты бежишь? Стой! – Олеська тоже ускорилась, изо всех сил стараясь не отставать от длинноногой подруги, – А где… эта их качалка? Ну, «Лосей хромых»?

– Олесь, ты совсем дура? Никогда в тот район не ходи, слышишь? Они уроды!

Бред какой-то! В какой район? Куда не ходить? Почему? Тот симпатичный модник точно не насильник – кто ж ему, такому офигенному, откажет, зачем насиловать-то?

– В какой район, Галь? Куда не ходить?

– Частный сектор за Крапивинским рынком.

Совсем рядом. Олеська поёжилась. Они с Маргариткой и Нинель даже гуляли там пару раз. К ним никто не приставал. И красавца своего кареглазого она там не видела.

– Галь, а у них бляхи какие-то особенные, да? Ну, у Хромых лосей?

Неужели это ложный след?

– Какие бляхи? Откуда я знаю? – Галина остановилась и недоумённо на Олеську глянула, – Чё за интерес у тебя к ним? Они тебя тоже… обидели?

В смысле «обидели»? Разве её кто-то обижал? Модник её от Ашота спас, так что герой, можно сказать!

– Никто меня не обижал. А они… тебя обидели? – от внезапной догадки Олеся опешила, – Тебя?! Та девочка – ты?

– Олесь, отвянь, а? Конечно, не я, – Галя разозлилась, – Чё заладила: кто такие – кто такие? Не твоего ума дело.

– Ну и ладно, – Олеся обиделась, – Тоже мне подруга…

– Хочешь правды? Будет тебе правда! – взвилась Галина, для которой обвинение в том, что она плохая подруга, было равносильно пощёчине, – Слушай! Заправляет у них Костян, Константин Геннадьевич по-человечески, бывший боксёр. Всю жизнь занимался боксом, потом тренером стал. Не особо успешный, ни одной медали в соревнованиях не взял, но злой, как собака.

– Потому и злой, что ничё не получилось…

– Не перебивай, а то передумаю рассказывать!

– Молчу.

– Как-то тренировал Костян пацана и так разозлился, что сильно его избил. В общем, комитет по физкультуре его от тренерства отстранил. Костян ещё больше обозлился, собрал вокруг себя таких же отморозков и назвался «спортивным клубом». Тренирует своих ребят у себя в доме, в частном секторе. Не ходи туда никогда! – Галина с шумом выдохнула, как будто ей стало легче, – Вот.

– А… девочку? – Олеська отчего-то смутилась. Неужели её «герой» замешан делах такого рода? Воображение уже рисовало ей непристойные картинки, но к худу это или к добру Олеся пока не понимала, – Чё они с ней сделали?

– Она там, возле их «клуба», гуляла, а потом вернулась домой под утро вся растрёпанная… и из окна выбросилась, – Галя замолчала.

– Это ничего не значит! Мало ли, – Олеся не могла скрыть своего разочарования, – Разве это значит, что её изнасиловали? Может, она с ума сошла или просто…

– Ага, просто. Все об этом говорили! – Галина выглядела обиженной, – Не веришь и не верь, – она отвернулась.

– Пойдём лучше мороженого купим, Галь, а? – попыталась подлизаться Олеся, – Ну, не дуйся! Ты просто впечатлительная.

– Я не впечатлительная! – Галина насупилась. Ещё чуть-чуть и разревётся, – Не впечатлительная я! Люди говорят!

– Я верю, честно. А почему «Хромые»? – попыталась отвлечь её Олеська, снисходительно отводя взгляд.

– Так… Костян, Константин Геннадьевич в спортивном бою ногу повредил. Хромой он, – объяснила Галина, – Пойдём за мороженым.

Парк с тонкими берёзками и аккуратными ёлочками остался где-то далеко позади. Одна из самых тихих улиц города Стальная встретила подружек всеми оттенками серого и полным отсутствием растительности. Единственным ярким пятном тут был ларёк с мороженым, разукрашенный красивыми голубыми снежинками. Обычно на углу, за ларьком, девчонки расходились каждая в свою сторону, но сегодня решили не торопиться.

Вокруг было безлюдно. Олеська с Галиной неспеша подошли к прилавку и остановились пересчитать деньги. Казавшаяся сонной плотная, розовощёкая продавщица тут же оживилась.

– Вам какое, девчат? Хватит ворон считать, у меня холодильник сломан, еле холодит, покупайте, а то закрываюсь, – затарахтела работница торговли таким тоном, что было непонятно угрожает она или хочет угодить.

– Мы… сейчас, – пообещала Олеська, выворачивая карманы, – Блин, на вафельное не хватит.

– Я заплачу, – поспешила на помощь Галя, – Нам два пломбира в вафельном…

– А ну посторонись, – чья-то крепкая рука отодвинула школьниц в сторону, а лицо розовощёкой продавщицы скривила гримаса показной радости. У неё даже кончик носа задрожал от натужной улыбки.

– Игорёчек, сыночек, как всегда? – произнесла она визгливо, высовывая из окошка голову в овечьих кудряшках и заискивающе заглядывая незнакомцу в лицо.

– Давай, мать, всё, чё есть, надо протеины поднять, накидывай сюда, – приказал незнакомец, просовывая в окно спортивную сумку. Олеськин взгляд скользнул по широкой спине в стильном бомбере, опустился ниже, к натянутым на шикарную задницу джинсам. Сердце остановилось в странном предчувствии, а перед глазами пошли оранжевые круги.

– Игорёчек, сюда? Оно ж растает, – слабо возразила продавщица, всё ещё растягивая лицо в вымученной улыбке.

– Туда, – бросил Игорь равнодушно, – Твоё дело накидывать, а не советы раздавать.

От звука его голоса по Олеськиным коленкам пробежала волна колючих мурашек.

– Эй, молодой человек, вообще-то мы первые были, – подала вдруг голос Галина, возмущённая вызывающей наглостью конкурента. Олеська схватила подружку за рукав, пытаясь её остановить, но было уже поздно: насмешливые карие глаза Игорька буравили её лицо заинтересованным взглядом.

Во рту у Олеськи пересохло, а ноги подкосились. В этот раз она совершенно растеряла свой храбрый настрой и, кажется, даже покраснела.

– Какая красивая девочка, – вынес свой вердикт симпатичный хам, обнажая ровные белые зубы в снисходительной улыбке, – Познакомимся? – он запустил руку в свои осветлённые волосы, откидывая чёлку назад.  На запястье блеснул металлический браслет от часов.

Как же всё в нём гармонично, какой он уверенный в себе, какой… офигенный!

– Познако… – произнесла Олеська, запнулась и закашлялась. Голос от волнения сел.

– Да не с тобой, малолетняя, – рассмеялся Игорь, отчего в уголках его красивых глаз собрались восхитительно привлекательные складочки, – С ней! – он ткнул в Галину указательным пальцем, не сводя с растерянной Олеськи хитрющих глаз и явно наслаждаясь её смущением, – Она-то повзрослее и пофигуристее. А ты иди в куклы играй, дитё.

– Игорёчек, не смущай девочек, они школьницы ещё, – попыталась сгладить ситуацию тётка-продавец и вытолкнула из окошка сумку, – На, вот...

– Школьницы? А ну и ладно, – Игорь отвернулся, словно полностью потеряв к девочкам интерес, закинул сумку на плечо и ушёл, насвистывая себе под нос что-то весёлое.

– Тётенька, а это… Хромой лось? – быстро нашлась Олеська, заглядывая в окошко ларька с любопытством.

– Козёл он, – выкрикнула продавщица с ненавистью, – Жрут, но никогда не платят, козлы. Идите отсюда. Закрыто, – окошко резко захлопнулось.

– И чё это было? – Галина даже рот приоткрыла от шока, – Он ларёк… обворовал? – она глупо хихикнула.

– Пойдём по домам, – процедила Олеська, обозлённая тем, что Игорь выделил Галину, а не её.

– Он… познакомиться со мной хотел? – Галина снова хихикнула. Её карие глаза затянуло мечтательной поволокой.

– Издевался он, – буркнула Олеська в ответ, сердито хмурясь.

– Он такой красивый.

– У него глаза карие, тебе не подойдёт.

– Он сказал, что я красивая.

– Бля…

Зато теперь она знает, как его зовут!

Каков козёл! Олеську даже затрясло от злости. Бессовестный козёл! Чёлку осветлил и решил, что ему всё можно?

Как он сказал? Какая красивая девочка?

Галя красивая? Эта оглобля с коровьими глазами красивая?

Олеська со злостью швырнула сумку с учебниками под стол и залезла на кровать с ногами.

Конечно! У Самохиной пальто из Риги, стрижка «Аврора» и глаза размалёванные – выглядит, как двадцатипятилетняя тётка! Ну и по фиг! Олеся тоже накрасится и волосы лаком уложит! И новую косуху надет, которую на той неделе купила. Еле-еле уломала мать раскошелится на эту красоту. И комбинезон модный – ни у кого такого нет, даже у Галины!

Сегодня вечером они как раз собирались в кинотеатр на «Человек с бульвара Капуцинов». Но какой бульвар, каких капуцинов и что за человек – Олеське было пофиг! Не в сюжете дурацкого фильма дело, не в вечерней прогулке и даже не в самой Самохиной. Всё дело в принципе!

Самохина сама по себе, может, и классная: спортом занимается и парням нравится. Пусть, но…

Олеська Олеськой Синицкой не будет, если не затмит подругу-выскочку! Это соревнование Олеся просто обязана выиграть.

Она стукнула подушку кулаком и бросилась к огромному настенному зеркалу оценивать свои шансы на победу. Оттуда на неё глянула офигенная юная красавица: лицо от волнения раскраснелось, а небесно-голубые глаза блестели, как будто Олесю лихорадило. Вот, кто здесь красивая, а не эта дылда! Только волосы надо начесать и лаком забрызгать. И губы красной помадой накрасить, чтоб больше никто не посмел дитём назвать. И чёрным карандашом глаза подвести.

Олеська открыла дверцу стенки, озадаченно разглядывая свои немногочисленные наряды на вешалках. Вроде тряпок куча, но всё дерьмо. Даже комбинезон, о котором думала пару минут назад, не нравился.

– Ты куда намылилась? – мать всегда возвращалась домой неожиданно, – Мы с отцом в гости собрались, думали ты с Сонечкой посидишь, а тебя опять черти за приключениями несут!

Сонечка, младшая Олеськина сестра, полненькая и неуклюжая тихоня, совсем на Олеську непохожая, вполне могла бы побыть дома одна. Ей почти шесть лет, на следующий год в школу. Взрослая уже!

– Мам! Я с Самохиной иду в кино, никак нельзя отказываться – она мне билет подарила, обидится, если не пойду, – соврала Олеся, – Я только из-за этого собираюсь, правда: из-за того, что она билет подарила, некрасиво будет.

– Подарила? – мать слегка улыбнулась, – Пусть кому-нибудь другому передарит.

– Мам, кому? Из всего класса она только со мной дружит, только она и я из приличных семей, ты же знаешь, – Олеся заискивающе заглянула матери в глаза, – Мы же, это, особый слой… ну…

– Какой слой? – мать довольно рассмеялась. Она гордилась своей семьёй и своим положением.

– Номенклатурный, – выпалила Олеся на одном дыхании.

– Какой-какой? Это тебе папа сказал? – мать прыснула со смеху, – Я жене секретаря нашего райкома платья шью. Вот там власть, хотя и он не всесильный, а папа твой больше мечтатель. Заведует идеологической работой. Ну и чё это за должность? Болтология! Лучше бы в хозяйственники шёл… Только ты ему не говори, а то обидится, – последнюю фразу мать произнесла полушёпотом, будто испугалась, – В стране и в партии перемены грядут, а отец твой не видит ничего! Только благодаря моим связям и живём. Ладно, иди, раз бесплатно, мы Сонечку с собой возьмём. Налаживай контакты с нужными людьми. Только смотри у меня! Без излишеств! И с пацанами ни-ни…

– Мама!

– Им лишь над девушкой посмеяться. Я знаю, о чём говорю, – лицо матери посуровело, – Потом локти кусать будешь, да только как локоток укусить?

– Мама!

– Ладно, просто знай.

Мать ушла.

Не номенклатурная? По фиг. Зато красивая.

«Посмеяться»? Очень похоже, что этот Игорь над ней смеётся. Не может он не видеть, какая она хорошенькая. Личико, конечно, юное совсем, но точно не детское. Всё в Олесе, как надо. И фигура тоже.

Она заботливо огладила себя, бессознательно втягивая живот и выпрямляясь. Повернулась бочком. Снова посмотрелась в зеркало. Хороша! Да, очень даже ничего. И грудь есть, и талия тонкая.

Или ему не нравятся блондинки? Настроение опять испортилось.

Покажет она Игорю кузькину мать! Влюбит в себя и бросит! Вот возьмёт и будет гулять в частном секторе, где «Хромые лоси» тренируются. А чтоб, не изнасиловали, собаку себе заведёт, немецкую овчарку.

Хотя и не похож Игорь на насильника, но Галькин рассказ про Костяна и его банду внушал тревогу. Собака – это выход. С собакой не страшно.

А вдруг у хромых ружья есть?

Блин!

Олеськина рука сама потянулась к декорированной узорами ручке двери модной румынской стенки. Сначала Олеся оденется, потом начёс сделает, а в подъезде уже накрасится, чтоб мать не спалила.

И всё-таки в тот вечер она выбрала красивый темно-серый комбинезон с металлическими пуговицами.

***

Кинотеатр «Восток», огромное сооружение в виде неправильного прямоугольника, встретил их с Галиной гостеприимными огнями и толпой тревожно судачащих о чём-то граждан.

– Стой, куда? Не пускают, – крикнула в догонку девчатам, уверенно повернувшим в сторону входа, седовласая тётка в затёртой дермантиновой куртёхе и стоптанных не за одну осень ботах.

– А почему не пускают? – обернулась к ней Галина, – У нас сеанс на девятнадцать ноль-ноль, мы же опоздаем.

– У всех на девятнадцать ноль-ноль. Но не пускают, ироды, – тётка погрозила кому-то невидимому кулаком.

– А почему? Почему не пускают-то? Бомба? – Галина побледнела и испуганно покосилась на фасад кинотеатра, – Может, мы тогда пойдём отсюда, Олесь?

– Какая бомба? – тётка прыснула, – Малец какой-то в зал залез, окопался там и не выходит, угрожает Богом и грозит ножом.

– Богом? – Олеся встрепенулась.

– Богом, представляете? Говорит: «Бог вас накажет, не имеете права». Я, говорит, хочу фильм про киноиндустрию смотреть, кино снимать мечтаю, представляете? Бесплатно! Вот разбойник!

– Ножом? – Олеся даже рот приоткрыла от удивления. Неужели… Алёшка? А ведь она обещала, что в гости придёт, а сама начисто о нём забыла. Какая улица? То ли имени музыканта какого, то ли писателя… Твардовского? Не-а… – Каким ножом?

Маяковского! Точно, Маяковского.

– Ага, складным, длинным таким, опасным, – тётка довольно улыбнулась, обнажив некрасивые, кривые и жёлтые зубы.

– А вы-то откуда знаете? – Галина подозрительно нахмурилась.

– Так я в кинотеатре работаю, за милицией бегала. Им же звонить бесполезно, надо за руку тащить, иродов, – тётка снова погрозила кому-то кулаком. Странная, – Тем более, что у нас телефон не работает.  А вот и они, явились – не запылились! Сюда-сюда, защитники! Сюда, мои родные! – она бодро ломанулась навстречу машине с синей мигалкой.

– Во дела. Может, пойдём отсюда? – Галина равнодушно зевнула, – Ещё на полчаса тягомотины, а я маме обещала не задерживаться.

– Давай подождём, Галь, интересно, – откликнулась Олеся, с любопытством вглядываясь в оживившуюся толпу возле самого входа, – Я подтвержу, что ты в кино была.

– А ну расступись! – заорали в рупор.

Олеська вздрогнула.

Мимо бежали милиционеры.

– Дяденьки милиционеры, я знаю этого мальчика! Мне кажется, что я знаю! Можно я с вами?! – заголосила она громко и звонко, кидаясь на дядек в форме, как бык на красное полотно, – Я с ним поговорю, пожалуйста!

– Не положено, – молодой милиционер бесцеремонно отодвинул её в сторону, смерив с ног до головы любопытным, каким-то слишком мужским взглядом, – И чё вы, красивые, в уголовниках находите? Мало вам пацанов нормальных?

Олеська смутилась и отступила.

– Олесь, ты чего? – уже вовсю трясла её Галина, – Кого ты знаешь? Кого, а? Откуда знаешь?

– Я думаю, что знаю, Галь.

Через несколько минут возле входа началась настоящая свалка, и Олеська поняла, что «оккупанта» поймали.

– Пойдём к машине, пока не поздно, – она вцепилась в рукав Галькиного пальто и потащила её в сторону милицейского «бобика», притаившегося на асфальтированном «пятачке» за афишным столбом, – Побежали, пока нет никого!

– Да что с тобой, Олесь? – Галина недовольно, но подчинилась.

– Я знаю этого мальчика. Он хороший! Думаю, что знаю… Не арестовывайте его! – завопила Олеська в сторону скучавшего возле «бобика», в тени невысоких сосен, милиционера с папиросой в зубах, видимо водителя.

– Девчата, идите отсюда! – тот Олеськиной персоной не заинтересовался, – Брысь.

Шумная толпа уже неслась им с Галиной навстречу, а во главе процессии шествовал высокий милиционер, ведущий скрученного, щуплого, но всё ещё воинственно настроенного мальчонку, вырывающегося и выплёвывающего слова угроз.

Алёша. Он.

– Не арестовывайте его! Это Алёша. Я его знаю. Он хороший. Он просто кино хотел посмотреть, – голос у Олеськи был сильный и звонкий, поэтому услышали её все, кто хотел. Шум на пару секунд смолк, – Я за него заплачу! Пусть посмотрит. Ну, пожалуйста! – рискнула она, заискивающе улыбнувшись милиционеру, который шёл чуть в стороне. Тот самый, который сказал, что она красивая. Олеська инстинктивно поняла, что он старший. Погоны у него с широкой полосой, не такие, как у других, и взгляд важный.

– Знаешь, говоришь? – Олеська сразу поняла, что вступилась за Алёшу зря, – Ну значит с нами поедешь, красивая. И ты знаешь? – он уставился на бледную и перепуганную вусмерть Галину.

– Нет-нет, – та попятилась, – Меня мама дома ждёт.

– Свободна!

Сильные руки уже подхватили глупую Олеську под локти и резво потащили в сторону «бобика». Зарычал мотор. Упираться было бессмысленно. Приоткрывшая рот Галина осталась где-то далеко позади.

– Олесь, зачем? Я бы и сам справился, – подал голос Алёша, – Но спасибо.

– Отставить разговорчики! – грозно рявкнул на него старший и ухмыльнулся, принимаясь нагло обнюхивать начёсанные Олеськины локоны, – Как хорошо пахнешь, красивая, – шепнул он Олеське в макушку, отчего по её телу пробежала неприятная дрожь, – Люблю светленьких.

– Не ори на меня, сержант, – насмешливо кинул наглому менту Алёша, – И девушку осторожнее трогай. У неё отец большой начальник.

– Чё?! – тот аж подпрыгнул от оскорбления, – Я старший сержант, мелочь пузатая, горемыка неграмотный! – но нюхать Олеську перестал.

– Это пока старший…

– Ах ты!

В отделении милиции Олесю с Алёшей разделили, и около получаса она провела в пустом кабинете, тупо вглядываясь в решётку на окне. Несмотря на тёмное время суток, шторы не были задёрнуты, и художественно оформленная решётка, красная и в форме цветка, вызывала некоторое недоумение. Для подобной организации это было неуместно и странно.

Остальное драгоценного Олеськиного внимания не стоило. Обстановка как обстановка. Никакая. Казённый дом.

Воняло чем-то протухшим, пепельница на столе была доверху забита папиросными бычками, а на обшарпанной тумбе стояла грязная чашка из-под чая. Неудобный стул, видавший виды шкаф и многочисленные дыры в стене наводили на мысль о том, что вечер не задался. Конечно, Олеся любила приключения, но предпочла бы что-то более комфортное и весёлое. Даже история о непонятном человеке с какого-то бульвара, где проживают капуцины, казалась ей более привлекательной, чем то, что происходило в реальности.

Дверь, такая же обглоданная временем, как и всё остальное, резко отворилась, и в кабинет заглянуло скуластое мужское лицо калмыцкой национальности.

– А Снегирёв где? – произнесло оно полными губами и улыбнулось, отчего и без того узкие глаза превратились в щёлочки.

– Не знаю, дяденька, а когда меня отпустят? На улице уже темно. Как я домой попаду? Дяденька, отпустите меня, пожалуйста! – запричитала Олеся, поднимая на дядьку глаза, полные слёз, – Я ничего не сделала, совсем ничего.

Сказать по правде, это было далеко не первое её знакомство с ментовской кухней, и Олеся давно усвоила, что лучше всего давить на жалость и притворяться дурочкой. «Косить под дурочку» - беспроигрышный вариант при общении с мужиками, а в погонах они или нет – дело десятое.

Тем более, что калмык показался ей вполне добродушным.

– Что натворила, милашка? Проститутка? – дядька умудрился улыбнуться ещё шире, хотя это было невозможно в принципе, а Олеся разозлилась. Почему проститутка? Почему никто не принимает её, например, за убийцу? Это хотя бы звучит уважительно, – Снегирёву везёт на красивых проституток.

– Проститутка?! Да какая я проститутка? Я ребёнок! – крикнула она зло, отчего зазвенела ложка в пустом стакане из-под чая, – Мне всего-то шестнадцать лет, я в школу хожу! У меня папа в райкоме работает. Он… он… не знаю, что он сделает, когда узнает! – отчего-то вспомнились слова Алёшки про отца-большого начальника и то, каким образом они повлияли на старшего сержанта, – Я… я… меня мама дома ждёт. Я отличница, я…

– А зачем так ярко губы красишь? Ой, нехорошо, – строго покачал дядька головой, переставая улыбаться, – Губы-то сотри, умойся, будь хорошей девушкой.

И исчез.

Олеська вскочила и грязно, насколько умела, выругалась. Благо опыт общения с печально популярной матершинницей и хулиганкой Заяц имелся.

Как же они ей все надоели! Мужики эти. Сами не знают, чего хотят. Плохо одета – прикид дерьмо, модно одета – проститутка. Некрасивая – херово, красивая… эх…

Надоело! Надоело! Бесит!

Старший сержант Снегирёв, конечно, зашёл не вовремя.

– Чё надо от меня, а? – завопила Олеська прямо ему в лицо так, что даже стакан на тумбочке подпрыгнул, – Чё надо? Кто мне деньги за билет вернёт? Кто? Из-за вас на сеанс не попала, а за что задержали, можно узнать? За то, что я мальчика из детдома пожалела, да? – она громко всхлипнула и… разрыдалась навзрыд, громко и совсем по-детски, – Я фильм хотела посмотреть… Капуцинов, – она плакала и плакала, и никак не могла остановиться, – Меня мама накажет, папа будет ругаться… Чё я им скажу, а?

– Мама, папа… детский сад, – Снегирёв брезгливо сплюнул, – Я думал, ты взрослая… Верну я тебе деньги, не реви… за Капуцинов твоих. Хватит, я сказал, – прикрикнул он, раздражаясь, но обезумевшая от ожидания Олеська разревелась пуще прежнего, – Ну, хватит, эй ты… Зачем лицо размалевала, я думал тебе лет девятнадцать.

– Шестнадцать, – завыла Олеся, – Я в школе учусь.

– Шестнадцать? – Снегирёв задумался, – Шестнадцать не четырнадцать.

– А-а-а, – успокаиваться Олеся не собиралась.

– Да не трогаю я тебя, – отмахнулся мент, разочарованно отворачиваясь, – Достала. Хватит ныть, плесенью покроешься.

– А Алёша? – вдруг вспомнила она, смешно икнув, – Что вы с ним сделаете? Он просто хотел кино посмотреть, он хороший, правда.

– Алёша твой в ДД поедет, – казалось, Снегирёв окончательно сдался, – Он вроде пацан рассудительный, я тоже когда-то таким был. Даже не верится, что криминальным путём идёт. Ты бы с ним поговорила. Если будет и дальше такие номера выдавать, мы его закроем. Надолго закроем, клянусь.

– Я поговорю. Обязательно поговорю, товарищ сер… ой, старший сержант, извините, – Олеська хлюпнула носом, потихоньку успокаиваясь.

– А кто он тебе? – не сдержал любопытства Снегирёв, внимательно разглядывая её лицо.

Ну и пусть глядит – наверняка тушь растеклась, и она больше на пугало похожа, чем на красивую девушку.

– Он меня спас, – честно ответила Олеся, – От хулиганов.

– Дети, – подвёл итог Снегирёв, окончательно в ней разочаровываясь, – А у тебя правда отец – большой начальник?

– Правда.

– Ладно, вали отсюда.

– По темноте? – Олеся боязливо скосила глаза в сторону окна, из которого на них с сержантом смотрела кромешная мгла.

– А ты борзая. Ладно, попрошу ребят. Отвезут, – Снегирёв ухмыльнулся.

– А с Алёшей? Поговорить? Вы же сами сказали, товарищ старший сержант, – Олеська снова всхлипнула.

– Пять минут дам, только не реви, – перебил её Снегирёв, хватая под локоть, – Пойдём… Какая же ты настырная, верёвки будешь из мужиков вить, когда вырастишь.

Алёша сидел на табурете в кабинете поменьше и потемнее. На его бледном лице играла отрешённая улыбка, а растрёпанные белокурые волосы торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. Было заметно, что настроение у мальчишки хорошее. В его руках Олеся заметила румяный рогалик. Кто-то угостил? Всё-таки менты нормальные люди!

– У вас пять минут, – напомнил Снегирёв, подталкивая её внутрь помещения и захлопывая дверь с другой стороны.

– А я думала тебя за решётку посадили, а ты тут… ешь, – сказала Олеся, отчего-то растерявшись.  Этот странный пацан, мудрый не по годам, вызывал у неё непонятное замешательство. Она так много хотела ему сказать, например, что собиралась проведать, наврать, что думала о нём, но увидела и поняла, что он и так обо всём догадался.

Не думала она о нём. Напрочь о нём забыла.

– Будешь? – Алёша разломил остатки рогалика и протянул ей большую часть, – Угощайся. Вроде не отравленный.

– Ешь, тебе нужнее. Я сейчас домой пойду, то есть поеду, – она снова смутилась. У неё хотя бы дом есть, родители любящие, а он… сидел там в своём детдоме, ждал её, наверное. Олесе стало стыдно, – Я помню… Маяковского, – начала оправдываться она, – Я приду обязательно. Не знаю когда, но приду.

– Не обижал он тебя? – кивнул Алёша в сторону двери, – Я ему сказал, что твой отец сотрудничает с милицией и помог раскрыть преступление против чести мундира.

– Откуда ты знаешь? – Олеся удивлённо хлопнула ресницами.

– Я же с тобой был, – напомнил Алёша.

– А. Ну, да…

– Спасибо тебе, Олесь, за то, что заступилась. Навещать меня необязательно, я не пропаду. Не хочу, чтоб у тебя проблемы с папой были, – Алёша слабо улыбнулся, и Олеся увидела, что у него нет половины переднего зуба.

– С папой? – она напряглась. Откуда Алёшка знает, что папа недоволен?

– Говорят, что я ушастый. Наверное, у меня аномальный слух, – объяснил тот и как-то сник, а Олеська почувствовала, что стремительно краснеет.

– Он не против, Алёш, честно, – она поперхнулась, врать Алёше почему-то совсем не получалось.

В коридоре послышались громкие мужские голоса, и дверь внезапно отворилась.

– Где она? Где? – взволнованный голос отца резанул Олеську по барабанным перепонкам, – Вот ты где? Ах, ты, щенок! Мою дочь вздумал с толку сбивать?! Подружку себе нашёл, босяк? – напал он на равнодушно глядящего Алёшу, но тот лишь откусил новую порцию рогалика, – Прекрати жевать, когда с тобой разговаривают!

– Папа! Алёша ни в чём не виноват! – попыталась сгладить ситуацию Олеся, но сделала себе только хуже.

– Ты лицо своё видела?! – взвился отец, разглядывая её красную помаду и измазанные тушью щёки, – Ты же на проститутку похожа! Позор-позор! Правильно мать говорит, а я, дурак, защищал тебя! А ну пойдём! – он схватил упирающуюся Олеську за шиворот и невежливо потащил её на выход, – Размалёвана, как кукла!

– Папа-папа, люди смотрят! – завопила Олеся, но тут же получила тяжёлую затрещину.

– Нельзя женщин бить, – встрял Алёша, – Бог накажет.

– Заткнись, щенок! Это моя дочь, а не женщина! Не смей в её сторону глядеть! – отец отпустил Олеську и кинулся на детдомовского пацана.

В кабинет заскочил сильно взволнованный Снегирёв.

– Успокойтесь, гражданин. Это я девочку задержал. До выяснения. Старший сержант Снегирёв, – он вытянулся по струнке и приосанился, – Девочка не виновата, а как раз собирался…

– Ладно, сержант, извини за шум. И… спасибо за дочку. Может, хоть теперь поймёт, что такое жизнь, – смилостивился папа, схватил Олесю за руку и потащил в коридор, – На, платок, вытрись, – прошипел он, протягивая ей белый носовой платок, – Мать со стыда помрёт, когда увидит. Не той дорогой идёшь, Олеся! Не той! И… извини, что шматанул. Вывела.

– Он просто кино хотел посмотреть, а я заступилась. Разве это плохо? – от обиды Олеську затрясло мелкой дрожью, – Я просто его пожалела.

– Пожалела? Наивная! Он детдомовский! Он притворяется, чтоб тебя разжалобить, втереться в доверие и облапошить. Он не нашего круга! Он тебя таком научит, что вовек не отмоешься. Не смей с ним дружить, слышишь? Мало тебе твоей уголовницы Заяц? Ты хоть знаешь, на что мне пришлось пойти, чтобы их весёлую семейку выселить? Знаешь, на что мне пришлось пойти, чтоб убрать Королько?

– Папа, что ты сделал с Нинель? – Олеся ужаснулась, – Её… убили?

– Идиотка. Конечно, нет. Просто исключили из школы. Но это было легко – она уже второгодница.

– Папа…

– Что папа?

– Но Алёша не такой. Он хороший, правда.

– Ты дура, Олеся! Полная дура. Если ты не успокоишься… я приму меры! Ты уже не ребёнок, ты девушка и обязана вести себя прилично!

В глубине души Олеся понимала, что папа отчасти прав. Она уже девушка. Чертовски привлекательная девушка.

Это и пугало и… вызывало приступ пьянящего восторга.

Если на её чары попался мент Снегирёв, значит… попадётся и «хромой лось» Игорь.

Дома их с папой ждала разъярённая мама, но Олесе было всё равно. Она поняла, что становится женщиной и очень скоро вырвется из-под родительского контроля.

Как Снегирёв сказал? Будет вить из мужиков верёвки? Звучало как девиз. Олесе Синицкой нравилось.

На следующий день в школе Галина Самохина не отходила от Олеськи ни на шаг.

– Олесь, а это чё вчера было? – выпытывала она на перемене, – Ну, расскажи, – просила во время урока алгебры, – Откуда ты этого пацана знаешь? Это твой родственник, да? – клянчила в школьной столовой, – Такое приключение, просто класс!

– Может, спросишь, как меня в милиции пытали? – не выдержала Олеська, делая скорбное лицо – Бросила меня одну, спасибо тебе большое.

– Пытали? – ужаснулась Галина, – Прости, пожалуйста, Олеся, больно было?

– Это образно! – разозлилась Олеся пуще прежнего, – То есть пытали, конечно, но не физически, а…, а… – она не находила слова.

– Я сразу к твоему папе побежала, – принялась жарко оправдываться Галина, – Всё ему рассказала, Олесь, как есть. Я подумала, что будет лучше, если кто-то один останется на свободе. Если бы нас двоих забрали, я бы ничего не смогла сделать. А откуда ты этого хулигана с ножом знаешь?

– Откуда-откуда… от верблюда! – Олеся понимала, что подруга, по сути, права и никакого предательства не было, но признавать поражение не хотела, – Знаю и всё, – она всё ещё злилась на Галину из-за Игорька.

– Симпатичный пацан, – произнесла Галька восторженно, – Мне всегда нравились такие… смелые и непокорные.

Симпатичный?! Кто? Алёша?

– Ему тринадцать лет! – в душе Олеси появилось непонятное, но очень неприятное чувство, отдалённо похожее на ревность. Алёша – ребёнок, из-за него даже ругаться как-то странно, но… ведь он действительно симпатичный. Было в худом, будто недоедавшем, мальчишке что-то цепляющее, бунтарское, за ним хотелось идти, его хотелось слушать, с ним не было страшно. Только неловко отчего-то…

– Ну и что? Я же не замуж за него собираюсь. Просто говорю, – Галину замечание Олеси ни капли не смутило, – У него взгляд такой… бр-р… звериный, до дрожи. Вырастит – будет любимцем женщин.

– Вырастит? Он щуплый и низкорослый, он вряд ли когда-нибудь вырастит, – хмыкнула Олеська, желая остановить пророчества Галины. Ей нравилось, что Алёша выручил её, но очень не нравилось то, что он будет выручать и других женщин, – Он из детдома. А взгляд у него не звериный, а робкий.

– Из ДД? Я так и думала. Детдомовцы проходят такую школу жизни, что даже нам, спортсменам, не снилось. Выживают не все, но те, кто остаются людьми… Олесь, блин, он такой классный! Познакомишь? – Галина странно улыбнулась, – Это не то, о чём ты думаешь, честно. Я просто всегда мечтала стать кому-нибудь наставником, кого-то… спасти. Понимаешь?

Олеся не понимала. Глупость какая-то. Спасти? Алёшку?

– Как я тебя познакомлю, он же в детдоме, – отмахнулась она, не желая продолжать разговор.

– Ты наверняка знаешь где, – Галина заискивающе придвинулась, – Давай ему денег дадим, чтоб он в кино сходил. Пропадает же человек без искусства. Давай, Олесь, а?

– Может, ещё и из детдома его заберёшь? Ему там плохо, он говорил, – бурный интерес Самохиной всё меньше Олесе нравился. Галька нарушала ту идиллию, что она создала у себя в голове: Алёшка должен ждать Олесю, а не какую-то другую девчонку.

– А ты голова, Олеська, надо подумать! – Самохина будто спятила, – Может быть, семью бездетную ему найдём? А как его зовут, говоришь?

– Алёша. Ему тринадцать лет, Галь, кому он нужен? – Олеся вспомнила вдруг о папе. До вчерашнего дня отец никогда не опускался до босяцкой ругани, это больше по маминой части, а вчера даже идиоткой обозвал. И врезал. И всё из-за несчастного детдомовца, – А и давай к нему сходим, Галь, – решилась она. Пусть отец не думает, что наорал, а она притихла. Ещё покажет им всем кузькину мать, – Пойдём. Денег ему дадим… и семью найдём!

– Отлично! – Галина даже в ладоши захлопала от радости. Странная.

– Давай в субботу, – предложила Олеся.

– Давай.

Но в субботу у Олеськи поднялась температура. Начался сезон простуд.

Две недели она не ходила в школу, а с Галиной созванивалась по телефону. Об Алёше та не напоминала. Видимо, переключилась на спасение кого-то другого.

***

Накануне Нового года в школе устраивали дискотеку. Поставили в актовом зале искусственную ёлку, нарядили её игрушками. Галина Самохина с головой погрузилась в подготовку торжественной программы, а Олеська откровенно скучала: общественная жизнь класса не увлекала её от слова совсем.

Перед мероприятием Олеся задержалась после занятий с Галиной и ещё парочкой активисток. Типа помочь подготовиться. Осели в кабинете химии, который находился как раз напротив актового зала. Олеся быстро вырезала из блестящей бумаги несколько замысловатых снежинок и уже минут пять сидела за партой без дела. Накатила хандра. Девчонки были заняты обсуждением концепции праздника, и на скучающую Синицкую внимания не обращали. Галина окопалась в лаборантской.

Да уж. Новый, блин, год. А настроение где? В чём прикол-то? В мандаринах и конфетах? В снежинках на стёклах? Детский сад.

Всё чаще Олеся вспоминала их весёлые выходки с Маргариткой и Нинель, и то, как напились они на прошлый Новый год вонючей бормотухи. Родители чудом пьяную Олеську не спалили. Помогло то, что перед возвращением домой её десять раз стошнило.

Заяц ещё и покурить «Беломор» предложила, но Олеська даже одной затяжки сделать не смогла. Дым першил горло, резал глаза и вызывал в груди спазмы.

Весело было. Неправильно, смело, но очень весело. Нинель тогда с незнакомым пацаном пришла, тот принёс самодельный салют, и они чуть чей-то гараж не подорвали. Как раз в частном секторе, за Крапивинским.

И никто там к ним не приставал! Никаких прохожих, ни одного занудного взрослого, лишь огненные искры посреди темноты, заметённая снегом бутылка из-под шмурдяка, сальные анекдоты и громкий ржач – романтика, короче.

А теперь не с кем в опасное место ходить: немецкой овчарки нет, разбитных подружек папа ликвидировал, а Галька – ссыкуха. Придумала дело с изнасилованием, а доказательств никаких.

Скучала Олеська по своим Королько и Заяц. Ох как скучала! Плохое забылось, а хорошее помнилось. Интересно, куда делась Нинель?

А и пошла она, Нинель эта! Дрянь неблагодарная.

– Галь, – позвала она подругу, надувающую воздушные шары в лаборантской, – А, Галь? Хватит их дуть, не день рожденья! Всё равно их все полопают!

– Это для конкурсов, – заявила та, неохотно отрываясь от своего занятия, – Без конкурсов невесело будет.

– Детский сад, – буркнула Олеська, – Свет выключим, будем танцевать – чем не весело-то? Темнота – друг молодёжи, а не воздушные шары.

– С шарами интереснее, – отозвалась Галина, вытирая пот со лба и снова принимаясь за дело.

– Давай, может, вина купим? – робко предложила Олеська, – Чтоб ещё интереснее.

– Я не пью и не курю. Я спортсменка, – отрезала Самохина.

Тоска!

Олеська резко развернулась и вышла из класса вон, проклиная свою правильную жизнь и скучную подружку. В широких школьных коридорах после занятий было пусто, и звук её сердито цокающих каблучков разносился по школе, усиливая ощущение одиночества. Со стендов на девушку строго смотрели классики: поэты и прозаики, такие же скучные и предсказуемые, как и спортсменка Галина Самохина. Кучерявый Пушкин со смешными бакенбардами, малохольный Есенин с подёрнутой поволокой взглядом…

И Маяковский в чёрном пиджаке. Олеся вспомнила об Алёше. Наведаться, может? С наступающим поздравить?

В глаза бросился заголовок школьной стенгазеты: «Спортивные достижения».

Спортсмены. Неужели Игорёк тоже скучный? Тоже не пьёт и не курит? Только мороженое жрёт, протеины поднимает?

Нет, он точно не такой. Он опасный, он модный, он точно умеет красиво отдыхать и наверняка знает толк в хорошем алкоголе.

– Олесь! – позвали из-за угла, – Олеся! – конопатое лицо одноклассника Гены Хоботова смотрело на неё лукаво и загадочно, – Иди сюда.

– Чё надо, Хоботов? – Генка был самым высоким и сильным парнем в их классе и имел все шансы стать популярным среди девочек, но у него был один значимый недостаток: он был рыжим. Олеся никогда не считала Генку привлекательным, но и отторжения он у неё не вызывал. Пацан как пацан, пообщаться можно. Ещё и по имени её назвал. Значит, что-то хорошее хочет предложить.

– Иди, не бойся.

– А я и не боюсь, – Олеся смело нырнула в узкий коридорчик, ведущий в другое крыло школы, к начальным классам. Здесь не было окон, поэтому всегда стояла лёгкая полутьма, располагающая к шалостям и интригам.

– Олесь, выпить хочешь? – к удивлению Олеськи, Генка был один, без обычной компании дружбанов из параллельного. Ей даже показалось на минуточку, что он нарочно ждал её именно здесь, зная, что она обязательно пойдёт этой дорогой, – Хорошее вино, красное, отец из Грузии привёз.

– Из Грузии? – Олеся огляделась, – Это ты, конечно, клёво придумал: в школе бухать. А если спалит кто?

Разве так бывает? Только подумала о том, что надо выпить и… вот. Не иначе Олеська Синицкая – избранная. Фартовая однозначно.

– Не спалит, я дежурный сегодня, я тут место одно знаю, – Генка подмигнул, – Не на улице же, там дубак.

– А чё я? Друзей бы позвал, – Олеся усмехнулась. После истории с ментом Снегирёвым она начала подозревать, что оказывает на мужчин какое-то особое влияние, – Или… ты меня ждал? – решила закинуть удочку она и кокетливо поправила распущенные волосы, запуская в них пальцы, как это делал Игорёк.

– Друзья не могут, а ты просто мимо проходила. Не могу я один пить, Синицкая, чё непонятного-то? – пошёл на попятную явно разволновавшийся Генка. Он даже красными пятнами пошёл от смущения. Точно, её ждал. Олеська обрадованно хихикнула.

– А и давай. Только немножко, – согласилась она, втайне торжествуя. Красивая она. КРАСИВАЯ! И уже не дитё, – Где там твоё место?

– Пойдём.

Шли они недолго. Хоботов привёл её в маленькое подсобное помещение, доверху набитое спортивным инвентарём. Окон здесь не было, а их лица освещала лишь продолговатая низковольтная лампочка, торчавшая из стены, как сарделька.

– Садись, – Генка кивнул в сторону деревянной табуретки, а сам быстро забрался на спортивного «козла».

– Сюда? – Олеся бросила сумку в угол и скривилась, разглядывая торчавшие из табуретки щепки и осколки белой краски, – Я колготки порву.

Уже месяц как Олеся перешла на ношение нормальных капроновых колготок и туфлей-лодочек на аккуратных каблучках. Это было красиво, но опасно. Короткий, намного выше колена, подол школьной формы от появления затяжек и стрелок не защищал.

– Ладно, давай я туда сяду, а ты на «козла» залазь, – Генка быстро спрыгнул, оказываясь к Олеське непозволительно близко. Она инстинктивно отступила и упёрлась спиной в полку с гантелями и баскетбольными мячами. Как же тут тесно!

– На «козла»? Хоботов, ты серьёзно?

Он нормальный? Как она заберётся на такую высоту в коротком платье?

– Ну да.

Мешкал Хоботов недолго. Видимо, интимность обстановки подействовала на него ободряюще. Он смело схватил обалдевшую Олеську за талию, легко поднял над полом, развернулся и усадил на пресловутого «козла», быстро отдёрнув руки, словно боялся получить по морде. Девчонка даже охнуть не успела. Вот это силища!

Тем временем Генка уже устроился на табурете и доставал из-за пазухи гранёный стакан и бутылку с красивой этикеткой.

Как будто ничего и не случилось.

Олеся стыдливо одёрнула платье и поспешно свела коленки. При таком положении их тел, её ножки в капроновых колготках находились на уровне Генкиного лица, и она почувствовала себя неловко.

– Только стакан один, – а Хоботову неловко не было, – Ничё?

– Ой, ладно, – Олеськи до смерти хотелось расслабиться, ведь сидеть на дурацком «козле» было неудобно и жёстко, – Ты уверен, что не спалят?

– Да мы сто раз так делали. Физручка мне ключи оставила, вернётся через час-полтора. Не бойся, Олесь, – Генка настолько красноречиво сверкнул в сторону Олеси своими серыми глазами, что та поёжилась. Точно, нравится она ему, – Если боишься, что я заразный, первая пей, – он поспешно отвернулся, откупоривая бутылку привычным жестом, – Но я не заразный…

Обалдеть! Наглости бухать в самом сердце образовательного учреждения до этого дня Олеся себе не позволяла. Ай да Генка! Устроил ей приключение посреди учебного года. Бунтарь.

А тот уже протягивал ей свой стакан, доверху наполненный жидкостью тёмно-вишнёвого цвета. Ну ничего себе. Олеся приняла стакан и отпила маленький глоток, сморщившись в ожидании ощущения отвратительной кислятины во рту. На её удивление вино было ароматным, терпким и очень вкусным.

– Ну как? – Генка тревожно вглядывался в её лицо – видимо, силился понять понравилось ей или нет, – Нормальное?

– Да ничё так, – Олеся сделала ещё один глоток и расслабленно обмякла, – На, – протянула стакан Генке.

– Как-то ты слабо пьёшь, – усмехнулся тот и выпил остатки залпом, – Хорошее, – констатировал, причмокивая губами, как знаток.

– Вино пьют медленно, его смакуют, – оскорбилась Олеся, – А ты залпом жахнул, будто водку. Так с вином не делают.

– Слушай, давай я завтра домашнего коньяка принесу? – предложил Хоботов, уверенно наливая вина в стакан, – Как раз перед дискотекой бахнем. Давай, а?

– Только на торжественную часть не надо, а то спалят, – слегка опьяневшая Олеся довольно улыбнулась. Как хорошо, что Генка Хоботов в неё влюбился.

– Само собой. На, – тот снова протянул свой доверху наполненный стакан.

– Не части, – хихикнула Олеська.

– Мы в школе, надо пить быстро, – напомнил ей Генка, – Физручка скоро вернётся, у нас около часа в запасе

– Блин.

Второй стакан Олеся выпила до дна и довольно облизнулась.

– Хорошее вино, даже закусывать не надо, – похвалила она, чувствуя, как голова начинает кружиться. В отсутствии свежего воздуха и тесноте ей сделалось невыносимо жарко, – Только в этой душной каморке дышать нечем.

– Совсем забыл, – спохватился Хоботов, – Во, – он достал из кармана ириску, – На. А то даст по шарам с непривычки, свалишься.

– Ха, с непривычки? Да я столько этого вина выпила, сколько ты за всю жизнь не выпьешь, – похвасталась Олеся, опасно покачнувшись. Перед её глазами замелькали мушки, – Что-то жарко мне.

– Ты в порядке? Не падаешь? – Хоботов выпил свою порцию и встал, положив свою крупную ладонь на Олесину коленку. От тепла его крепкой руки по бедру пробежала пугливая дрожь и стало ещё жарче.

– Э, руки убери! Вообще уже? – возмутилась она, смахивая его нахальную руку и качаясь ещё сильнее, – Ой, мама.

– Держись за меня, – Генка приобнял её, чтобы не упала, и Олеська почувствовала его дыхание на своей щеке, – Олесь, я держу тебя, не бойся, – его руки обвили её чуть пониже талии.

– Хоботов, хорош меня лапать! – разозлившись, девчонка пнула наглого одноклассника коленкой в грудь и упёрлась ладошками в его широкие плечи, отпихивая, – Уйди, говорю, а то заору.

– Синицкая, ты дура? Я тебя просто придержал, чтоб не грохнулась. Нахрен ты мне нужна? – Генка отстранился и глянул на неё обиженным взглядом, – Ты вообще не в моём вкусе. Просто одноклассница и всё.

– Просто одноклассница? – Олеське стало обидно, – И всё?

– И всё, – отрезал Генка, снова потянувшись за бутылкой, – Пропусти, раз слабая такая. Посиди, подыши. Тащить тебя по школе пьяную я не собираюсь.

– Позвал – значит наливай, – Олеся разозлилась, – Не жадничай. Значит, не в твоём я вкусе, Геночка? – от бешенства её опьяневшая в духоте голова потихоньку вставала на место, – А кто ж в твоём, расскажешь? – неужели даже рыжий Генка не видит, какая она хорошенькая.

– А с какого я тебе должен рассказывать, Олесенька? Это тайна. – Хоботов снова наполнил стакан и протянул его Олесе, избегая смотреть ей в глаза, – На. Только понемножку пей, а то уже косая.

– Это кто-то из нашего класса? – на секунду мелькнула мысль о Самохиной. Неужели Хоботов позвал Олесю только потому, что влюбился в её подругу? Как-то глупо, но пацаны в таких случаях умом не блещут. Нет-нет, только не это, – А она… ну, та, которая тебе нравится, тёмненькая или светленькая? – Олеся сделала глубокий глоток и поморщилась, потому что отчего-то вино стало горчить, – Давай свою ириску.

– Не скажу, – Генка протянул Олеське конфету и вскинул на неё свои серые глаза. В них она увидела грусть и томление. Всё-таки не Самохина? Или Самохина?

– Я никому не скажу, Ген, честно, – Олеся снизила тембр голоса, пытаясь вызвать Хоботова на откровенность, – Не тот я человек, чтобы чужие тайны выдавать.

– Ну, допустим, светленькая, – Генка снова отвёл взгляд, словно смутившись. Не Самохина. Олеся выдохнула.

– А, – и улыбнулась, – Тебе нужно пригласить её куда-нибудь, – подсказала она явно страдающему Генке, – Погулять.

– А если она откажется? – на Генку было жалко смотреть. Всё-таки трудно пацанам первый шаг делать.

– Почему она откажется? Ты… симпатичный, – отчего-то Олеське до смерти захотелось Хоботова поддержать. То ли хмельное вино было виновато, то ли их с Генкой нечаянное уединение. Конечно, до симпатичного ему, как вороне до павлина, но кое-какой шарм есть. Фигура, например. Плечи широкие, ого-го, – И сильный.

– Правда? – конопатое лицо Генки радостно просияло. Не только девчонкам сложно – это открытие Олесю поразило, – А ты бы со мной пошла… погулять?

– Я? А я не в твоём вкусе, – Олеька злобно рассмеялась. Один/один. Втрескался Хоботов в Олеську, но не признаётся! Сто процентов.

– Но всё же? – парень не отставал.

– Ну можно, чё, – пожала она плечами, празднуя победу. Неужели позовёт её сейчас куда-нибудь?

– У меня дурное предчувствие, пойдём отсюда, а то физручка накроет.

Вот козёл!

– А вино? – Олеся разочарованно нахмурилась.

– Завтра. На сегодня хватит, а то попадёмся, – Генка закупорил бутылку и засунул её себе за шиворот, – Давай-давай, спрыгивай, – он осторожно приоткрыл дверь и выглянул из-за неё, изучая обстановку в коридоре, – Никого. Давай, Синицкая, прыгай!
– Знала б, что ты на полтора стакана меня позвал, не пошла бы!

Даже не поможет ей спуститься? Козёл! Разочарованная Олеська неловко спрыгнула и, конечно, неудачно приземлилась.

– Ой, бля.

– Ты чего матишься?

– Ногу подвернула.

– Ты нарочно, не пойму?

– Да пошёл ты, – она подхватила сумку, небрежно закидывая её через плечо, – Жмот.

– Иди, я пока вино спрячу, маты перетаскаю и двери запру. Встретимся у ворот, до дома провожу. Ты далеко живёшь?

– Ой всё, – Олеся пошла по коридору, заметно прихрамывая, – Не надо нигде со мной встречаться. Без тебя обойдусь.

– Как знаешь. Мне всё равно ещё ключи отдавать. Пока!

Всю дорогу Олеська ругала хитрого Хоботова, который так и не признался ей в своей симпатии, и вернулась домой раздражённая, пьяная и с малиновыми от вина губами.

Весь вечер Олеська провалялась в постели с кувшином воды возле кровати, а утром субботы проснулась злая и неудовлетворённая. Нога, которую вчера подвернула, слегка припухла в щиколотке и немного ныла, когда Олеся на неё опиралась. Не критично, но неприятно. Вчерашнее вино ничего, кроме головной боли и жажды не принесло. Лишь одно было хорошо: родители ничего не заподозрили и не докапывались, они занимались повседневными делами и в душу не лезли. Даже не спросили, почему не вышла ужинать.

Последнее время мать вообще была сама не своя: готовила редко и всё больше что-то нехитрое. Сонька питалась в детском саду, Олеська – в школе, а папа… наверное, он тоже где-то ел. Домой он приходил поздно и частенько сразу заваливался спать. Олеся подозревала, что отец регулярно бывал подшофе, но мать никак ситуацию не комментировала.

Возможно, просто уставал.

Изолированные комнаты просторной четырёхкомнатной квартиры позволяла располагаться в ней так, что при желании можно было с домочадцами не встречаться. Теперь, когда Олеська перестала шляться по улице и взялась за ум, её почти никто не доставал. Разве что волнистый попугайчик, Сонькин питомец, невпопад чирикал, но ему можно – что с попки-дурака взять?

Да, мать перестала истерить по поводу модных нарядов, а отец – придираться к её неприличному поведению, и жизнь должна была стать малиной…

Но малиной не становилась.

Девушке было скучно. Олеська хотела чего-то, и сама не знала чего. Её гардероб регулярно пополнялся красивыми тряпками, а косметичка стала внушительной и тяжёлой, но смысла во всей этой красоте было немного.

Никто за Олеськой не ухлёстывал, никто не звал на свидание, и никто не говорил, что влюблён.

Даже Генка Хоботов.

Каков козёл, а? Спросил пойдёт ли она с ним, а когда убедился, что пойдёт, дал задний ход. Попалась Олеська Синицкая, как лохушка! Теперь рыжий подумает, что она в него втюрилась, а он ей не нравится даже!

Нет, никогда глупой Синицкой не захомутать искушённого во всех жизненных делах Игоря, если у неё даже с некрасивым Геной не склеилось. Ей хотелось покорять, вертеть мальчишками, как вздумается, быть для них мечтой, ну или что-то около, а на деле… Олеська была зла сама на себя и очень собой разочарована. Если она и дальше будет вести себя, как дитё, всерьёз её никто воспринимать не будет.

Нужно срочно как-то повзрослеть. Срочно! Но как?

В начале двенадцатого зазвонил телефон.

– Тебе там какой-то парень звонит, – мать заглянула в Олеськину комнату и подозрительно на неё глянула, – Представился Геной. Олеся, ничего не хочешь мне сказать?

– Генка? – Олеська снисходительно хмыкнула, втайне торжествуя, – Это, наверное, Хоботов, мой одноклассник, опять забыл, что задали.

– Одноклассник? – мать недоверчиво склонила голову, – Чё за одноклассник?

– Он рыжий, мам, – объявила Олеся, закатывая глаза. Черты маминого лица понемногу разгладились – та тоже не жаловала рыжих, – Ты же не думаешь, что мне нравятся рыжие? Он страшный, мам. Надо ответить.

– Рыжий? Да, я помню, у вас в классе есть такой. Некрасивый, – согласилась мама.

Олеся поправила волосы эффектным жестом, гордо прошла мимо мамы в прихожую, стараясь не выдать свою радость, и спокойно взяла телефонную трубку.

– Алло.

Телефонный аппарат у Синицких был крутой: с кнопками, вместо диска, тёмно-синий и блестящий. Всякий раз, когда Олеся разговаривала по телефону, мать подслушивала из-за угла. Девушка знала об этой её привычке и всегда тщательно следила за языком. Исключением было время маминого отсутствия, когда можно было перемыть кому-нибудь кости без опаски быть неправильно понятой.

Обычно по телефону они болтали с Галькой Самохиной, но сегодня звонил парень, поэтому мама не стеснялась, прошла вслед за дочерью и как ни в чём не бывало встала у неё за спиной.

Интересно, она и на свидания собирается с ней таскаться? И первую брачную ночь контролировать? Олеся еле сдержалась, чтобы не ляпнуть чего-нибудь дерзкого.

– Олесь, ты?

– Я.

– Немного поменялось. Я приду, но попозже, дождись меня, ладно? То, что обещал, принесу, – Выпалил Хоботов скороговоркой и бросил трубку.

Как будто понял, что Олеськина мать на стрёме. Толковый пацан – Олесе это понравилось. Странно, что она никогда не обращала внимание на Хоботова, ведь он явно далеко не лох.

– Чё спрашивал? – любопытный мамин взгляд пронзил Олесю насквозь. Как же сложно сохранять невозмутимость в подобных условиях.

– Трубку бросил, – ответила она честно, из всех сил пряча улыбку, – Дурак. Пацаны так часто делают. Может, и не Хоботов звонил, а кто-то другой. Дураки, мам.

– Ну ладно.

Олеська праздновала победу: Генка про неё не забыл!

Нет, дело даже не в домашнем коньяке и не в вине из Грузии, а в том, что Гена про неё помнил! Значит, что-то к ней чувствует. Олеське очень хотелось, чтобы Гена в неё влюбился! Очень! Что делать с ним дальше, её по большому счёту не интересовало, потому что не было важным. Важным было то, что в Олесю можно влюбиться. Это давало шанс на внимание кое-кого покруче Хоботова.

Теперь собираться на дискотеку было интереснее. Планировалась торжественная часть с педагогами и конкурсами, но это от силы пара часов, а потом… полутьма, светомузыка, танцующие пары, а там и Генка со своей бутылкой. Романтика.

Для вечера Олеся выбрала брюки-бананы и светлую блузу с рукавами «летучая мышь», свои роскошные белокурые волосы она убрала в высокий хвост, слегка подвела глаза чёрным карандашом и подкрасила губы розовым блеском. Краситься красной помадой Олеся больше не рисковала: вспоминались неприятные слова калмыка из ментовки.

Слава проститутки ей сегодня не нужна, она и без вызывающей помады хороша.

Дьявольски хороша!

В дверь позвонили.

– К тебе Галя пришла, – доложила мать, – Смотрите мне, ведите себя порядочно и скромно, – она заглянула в Олеськину комнату и бросила на уже готовую к выходу дочь строгий взгляд, – Слишком ярко глаза подвела.

– Это Новый год, мам, и… мы в школе будем, – неохотно откликнулась Олеся, изо всех сил стараясь не обострять, – Это школьное мероприятие, мам.

Последнее время она стала побаиваться, что родители ограничат её в финансах. Радостные, что она взялась за ум, они стали гораздо щедрее и сговорчивее. Без красивых нарядов и декоративной косметики смысла выходить на улицу не было. Если Игорь снова увидит её в образе безвкусно одетой уличной воровки, она просто не переживёт позора!

Даже странно, что всё поменялось так круто. Олеся с ужасом рассматривала те старые тряпки, в которых ходила до встречи со своим тайным кумиром. Как она могла чувствовать себя счастливой во всём этом дерьме? Да, подружки у неё были лихие, но… совсем не умели нормально одеваться. Не умели и не могли.

Вот если бы стать девушкой Хромого лося… Они и безбашенные, и модные.

– Вот-вот, не опозорьтесь! – мать не сдавалась.

– Строгая у тебя мама, – покачала головой Галина, когда Олеська вышла в прихожую. На Гальке было её фирменное пальто, которое она распахнула, чтоб не запариться, а под ним ажурные колготки с мини-юбкой. Вот кому надо быть поскромнее! А тёмно-русые волосы начесала так, будто с самосвала упала.

– Головой тормозила? – не смогла сдержаться Олеська, втайне злорадствуя.

– Думаешь, перебор? – Галина неспешно шагнула к зеркалу трельяжа и принялась придирчиво рассматривать своё отражение.

– Мы так-то в школу идём, – возразила Олеся.

– Нормально. Пока дойду, опадёт, – Галька не смутилась.

– Как знаешь.

Последние дни Самохина её раздражала. Было в Галине что-то неуловимо привлекательное, и это бесило. С этим диким начёсом она была похожа на какую-то известную попсовую певицу, имя которой Олеся забыла и вспоминать не хотела. И… Галина действительно фигуристая. Сейчас, когда на ней был надет приталенный жакет с глубоким вырезом, это стало особенно заметно.

Как она с такими бидонами бегает?!

– Галь, а у тебя лифчик какого размера? – не удержалась Олеся.

– Двойка, – Галька смущённо закашлялась и запахнула пальто.

– Ты гонишь! – не поверила Олеся.

– Просто лифчик гэдээровский, особой конструкции, – призналась подруга.

– Блин, я слышала про такие, – от зависти у Олеськи перехватило дыхание, – Но это привлекает ненужное внимание и выглядит, как будто ты тётка.

– Ой, ладно, пойдём.

– Пойдём.

Теперь Олеське захотелось заиметь такой же лифчик. Как же много на свете удивительных взрослых чудес, которые она ещё не освоила. Но ничего: всё будет! Всё очень скоро будет. Держись, Хромой лось Игорь, а вместе с ним всё остальное мужское население. Олеся Синицкая выходит на охоту.

Всю торжественную часть Олеська провела в бесплодных думах. На сцену выходили учителя, активисты школы, директриса… Все хлопали в ладоши и улыбались, как дураки. Потом начались конкурсы. Олеся отошла в сторонку, встала у окна, отодвинула плечом тяжёлую бархатную штору и облокотилась на подоконник, пытаясь разглядеть в темноте за холодным стеклом своё туманное будущее. Через несколько минут к ней присоединилась Галина.

– Ты чего тут одна? Почему не веселишься? – поинтересовалась она, утирая пот со лба. Игра в «Ручеёк» отняла у неё последние силы.

– А чё весёлого-то? Детский сад, – хмыкнула Олеська, – Лучше бы дома остались, на картах погадали бы. А ещё лучше салют запустить на пустыре за свалкой. Салют – это прикольно.

– «Ручеёк» тоже прикольно. Меня уже несколько раз Вася Дубачев выбирал, – Галька довольно захихикала. Вася был высоким и симпатичным брюнетом с голубыми глазами. Немного шалопай, но умненький. Олеське стало завидно, – Думаю, и на танец пригласит.

– Жених и невеста, – Олеся не смогла сдержать завистливой усмешки, – Из пряничного теста.

– Ну, не знаю. Когда, как не сейчас? – Галька хмыкнула. Кажется, обиделась, – Мне почти семнадцать лет, а я даже не целовалась ни разу. Я не хочу нецелованной помереть, а ты как знаешь, кисни здесь никому не нужная, – она снова поспешила в самый центр кутерьмы охваченного азартом зала.

– Нецелованная? Никому не нужная? – Олеська аж ногой топнула с досады, – Сейчас я тебе покажу.

Она кинулась вслед за Галиной, хватая по дороге за руку какого-то скучающего низенького и неказистого пацана из параллельного класса.

– Пойдём, мне пара нужна! – заявила она ошалевшему от её внимания парню, и, взявшись за руки, они ворвались в самую гущу весёлого «Ручейка».

И началось невообразимое.

Происходило нечто страшное: раскрасневшуюся и прелесть какую хорошенькую Галину мальчишки выбирали каждый раз, а никому не нужная Олеська Синицкая стояла, словно прилепленная к своему нечаянному партнёру клеем «Момент». Пацан сиял и явно был счастлив, но от этого становилось только хуже. В этот миг Олеся поняла, что такое кошки, которые скребут на душе. Скребли они жутко. Было физически больно.

Наконец, какой-то мальчишка выбрал начинавшую отчаиваться Олеську, но уже в следующем круге она снова стала жертвой первого пацана.

Больше Олеськой никто не интересовался.

– Дебильная игра! – вскрикнула она, резко вырывая руку из ставшей влажной руки партнёра, и метнулась в сторону двери, вытирая ладони о брюки. Нужно было освежиться.

Где Генка со своим коньяком? Почему его нет так долго? Сколько можно мучиться? Или он передумал? Кстати, его друзей из параллельного тоже не было. Бросил её? С друзьями ушёл тусоваться? Конечно, с корефанами веселей. Все пацаны одинаковые. Обманщики! Злющая, она залетела в туалет и бросилась к рукомойнику.

– А я тебе говорю: он на неё прям залип, так мерзко, – послышался раздражённый девичий голос откуда-то из глубины кабинок, – Да они все вокруг неё скачут, как уроды.

– Они не на неё, а на её сиськи повелись, – вторил другой, повыше и потише, – Никогда не думала, что они у неё такие огромные.

Олеська затаилась. Не одной ей плохо и завидно. Но о ком они?

– Да, Самохина – проститутка, надо ей «тёмную» устроить.

– Притворилась хорошей девочкой, к учителям подлизывается, а сама…

– Вот-вот.

– Это кому вы собрались «тёмную» устраивать? – торжествующая Олеся вышла из полумрака и застыла в недоумении. На неё уставились две пары испуганных девичьих глаз, – Вы? – самая маленькая девочка класса Оксана и её подруга Аня, прыщавая и худая, собрались бить спортсменку Гальку? – А силёнок хватит? – Олеське стало смешно.

– Мы шутили, Олеся, – пролепетала Аня, часто моргая белёсыми ресницами, – Только ты Гале не говори.

– Но она себя некрасиво ведёт! – выступила вперёд Оксана, – Я не шутила, – она выпятила грудь, демонстрируя негодование, – Так нельзя.

– Нормально она себя ведёт. Вы обе не против на её месте оказаться, – Олеська усмехнулась. И не только они. Она мысленно поругала себя, – Не завидуйте. От зависти зубы портятся, – она рассмеялась. Всего пару минут назад сама от зависти подыхала, – Это не сиськи большие, а лифчик гэдээровский. Я себе тоже такой куплю.

Мысль о том, что пацаны повелись на Галькины сиськи, придала ей уверенности. На одних сиськах долго не продержишься.

– Ты хотя бы красивая, – Аня посмотрела на Олесю с восхищением, – Ты самая красивая девочка в нашем классе. Да и вообще в школе.

– Спасибо, – губы Олеси расползлись до ушей, – Толку-то. Никому не нужна. Даже… не целовалась ни с кем ни разу, – отчего-то захотелось с девчонками поделиться, – Мне… один парень очень нравится, а он… с Галькой хотел, а не со мной, – она даже всхлипнула от досады.

– Самохина симпатичная, у неё красивая фигура и хорошая кожа, – заметила Оксана, – даже лучше, чем у Олеси.

– Вот умеешь ты поддержать, дура! – вспыхнула оскорблённая Олеська, всплёскивая руками и выбегая из туалета вон. Она с силой хлопнула дверью, отчего по пустому коридору пронёсся низкочастотный гул, – Тупая идиотина! Овца!

Зачем об Игоре рассказала? Теперь сплетни по школе пойдут.

Блин!

Неожиданно со стороны актового зала зазвучала громкая музыка. Началась дискотека. Очень кстати.

Где Генка? Где?!

Олеська быстро шмыгнула в затемнённый зал, озаряемый прыгающими от стены к стене разноцветными бликами, и принялась увлечённо шарить по толпе танцующих глазами. Хоботова нигде не было.

Кинул её! КИНУЛ!

– Можно тебя пригласить? – тот самый мальчишка из «Ручейка» уже протягивал ей потную ладошку. Олеська скривилась.

– Это быстрый танец, – заметила она, брезгливо отстранившись. Макушка пацана едва дотягивала ей до носа.

– Ну и что? – парень глядел на неё с обожанием.

– Ну и всё. Отвали от меня, – Олеська в бешенстве развернулась и… увидела, как танцует в центре круга Галина. И ведь умеет танцевать, зараза! Умеет! Самохина уверенно и грациозно двигалась в такт музыке, запрокинув от удовольствия голову и слегка прикрыв веки. Настроение испортилось окончательно.

Кожа у Гальки лучше? Фигура лучше?

Всё у Гальки лучше.

Если Игорь увидит, как танцует Галина, Олеське не светит ничего и никогда. Как он сказал? Дитё? Дитё и есть. В спорте не разбирается, за границей не была, носит уродскую «торпеду», вместо гэдээровского белья, даже танцует кое-как! Шаг вправо – шаг влево. Тоска!

– Ну ты где ходишь, Синицкая? – чья-то сильная рука дёрнула расстроенную Олеську за рукав, – Пойдём.

На Олесю пахнуло лёгким запахом перегара.

– Хоботов?

– Ну, а кто ещё? Я тебя полчаса по всей школе ищу.

– Гена… – от радости сердце застучало чуть быстрее.

– Пойдём скорее, а то всё выжрут, – потащил её Генка на выход.

– Кто?

– Пацаны.

Какие пацаны? Разве они не вдвоём договаривались выпить? Олеся не успела испугаться, как Хоботов уверенно потащил её в сторону мужского сортира.

– Хоботов, но там же… мужской туалет? – Олеська заупрямилась, останавливаясь посреди коридора.

– Ну, а где мы пить должны, Олесь? В женском? – серые, слегка затуманенные алкоголем глаза Генки смотрели на неё с непониманием, – Ты идёшь или нет? Не хочешь – не держу, – он отпустил её руку и отвернулся, собираясь уходить.

– Но… я так не могу. ТАМ не могу, – Олеська растерялась. Выпить ей, конечно, очень хотелось, но в туалете для мальчиков… как-то это неправильно, – Я же… не пацан. Как я в мужской туалет пойду?

– Олесь, я думал, что ты кремень, а ты раскисла, как… баба, – Генка явно разозлился.

– Я и есть баба, – обиделась Олеся, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический ком, – То есть ты ТОЖЕ не видишь, что я девушка, да? – она почти плакала.

– Олесь, ты чё? – Хоботов посмотрел на неё как-то иначе: с нежностью даже, – Ты… плачешь, что ли?

– Нет, конечно! Чё б мне плакать? Тащишь меня в мужской сортир, как… как… шалаву, – она громко всхлипнула, – Я… не такая.

– Причём тут шалава? Олесь, – Генка заметно растерялся, – Я же не хотел тебя обидеть. Я… это.

– Потом скажут, что Синицкая с пацанами в туалете была, – Олеся сделала шаг назад и попыталась успокоиться, – Лучше я домой пойду.

– Олеся, стой. Стой, пожалуйста. Ты прости меня, я… не подумал. Я сейчас. Подожди меня. Сейчас я. Только никуда не уходи, – Хоботов метнулся в сторону туалета и быстро скрылся за дверью.

Разочарованная Олеся задрала голову и с тоской посмотрела на тусклый ряд плафонов на потолке. Так ли нужен ей этот коньяк? А Генка, который даже не понял, что она девушка, нужен ли?

Не нужны ей ни тот, ни другой. Она потупилась и решительно направилась в сторону раздевалки. Где-то там позади оставалась и эффектная Галька в образе известной певицы, и их короткая, полная скрытого соперничества дружба, и Гена Хоботов, который влюбился в какую-то другую светловолосую девочку, совсем не в Олеську.

– Олеся! – но Гена оставаться позади не собирался, – Можно… ко мне домой пойти, у меня родители с ночёвкой уехали, а брат поздно вернётся. Просто в школе негде, – он пожал плечами, – Я здесь недалеко живу. Потом провожу тебя. Ты всё равно на дискотеку не остаёшься…

Он сейчас серьёзно? Домой?! К нему? У Олеси даже рот приоткрылся от потрясения. Значит, всё-таки интересна она ему? Даже друзей бросил и на дискач забил.

– Давай твою подругу возьмём, если стесняешься? Ну или… я не знаю. Давай в раздевалке, пока нет никого.

– Давай в раздевалке, – кивнула Олеся, – К тебе я не пойду. Ты наверняка приставать будешь, – она слабо улыбнулась.

– Ты…

– Не в твоём вкусе? И поэтому ты бросил пацанов и бежал за мной через всю школу? – Олеське стало грустно, – Та светленькая девушка, которая тебе нравится, это…

– Давай пить, Синицкая, задрала ты. Любите вы, бабы, в душе ковыряться.

– Козёл.

– Стерва… и да, та девушка – ты.

После признания Хоботова Олеся расслабилась. Говорить стало не о чем, и они просто стояли за вешалками с шубами и пальто, молча передавая друг другу бутылку с самопальным коньяком. Пили из горла, закусывали сухарями и думали каждый о своём. В раздевалке воняло сыростью и давно нестиранными вещами, и запах спирта придавал обстановке некоторого шарма. Дезинфекция.

Генка старательно избегал зрительного контакта, и Олеся была ему за это благодарна. Все эти тревожные ожидания и переживания отняли у неё последние душевные силы.

После пятого основательного глотка ей отчаянно захотелось танцевать. Ревность, зависть и обида отошли на второй план.

– Пойдём в зал, я хочу танцевать, – предложила она, всё так же избегая заглядывать Хоботову в глаза.

– А бутылку я куда дену? Здесь оставлять нельзя, – возразил тот.

– Как знаешь, а я пойду.

– Ладно, я где-нибудь припрячу.

– Угу, – она нырнула в узкий проход между развешанной на штангах верхней одеждой. Голова приятно кружилась.

Теперь, когда Олеся знала, что нравится Хоботову, он стал ей совсем неинтересен. Разве что совсем немножко: грамм этак на пятьдесят, которые остались в его бутылке недопитые.

– Стой, жвачку дать? А то духан изо рта идёт, вдруг кто унюхает, – заботливо предложил Генка, протискиваясь широкими плечами между шуб.

– Да по фиг, – Олеське было всё равно, – Ну давай свою жвачку.

– На, – Хоботов протянул ей «Turbo» в голубой упаковке.

– Да ты блатной, Хоботов.

– Издеваешься?

В актовый зал расслабленная Олеся вошла совсем в другом настроении. Соперничество с Самохиной больше её не пугало. Умеет танцевать? Пусть. Олеся тоже умеет. Она смело вошла в круг танцующих, подставляя улыбающееся лицо под радужные огни.

Тыц-тыц-тыц… Пофиг на всех. Тыц-тыц-тыц. Здесь лишь одна королева, и зовут её Олеся. Подошла Самохина.

– Ну, ты где ходишь? Здесь так весело! – та выглядела очень довольной. Рядом околачивался симпатичный Вася Дубачев.

Пофиг.

Чуть попозже присоединился Хоботов, а потом пришли его друзья. Пьяные, развязные, готовые к «подвигам».

Но Олеське было пофиг. Симпатия самого сильного мальчика в их классе, а возможно и во всей школе надёжно хранила её от любых неприятностей.

А вот популярную, благодарю лифчику особой конструкции, Самохину симпатия Васи Дубачева от домогательств не защитила. Пьяные Генкины друзья быстро оттеснили его в самый угол и окружили оставшуюся без поклонника Галину тесным кольцом. Кто-то из особо наглых уже пытался схватить её за то самое место, которое так соблазнительно выпирало.

Галька заметалась среди охреневших от алкоголя пацанов, изо всех сил пытаясь отбиться. Её истошные вопли заглушала бившая по барабанным перепонкам музыка.

Олеся не сразу поняла, что происходит, но., когда поняла, решительно двинулась в самую гущу событий, хватая стоявшего с края пацана за рубаху. Всё-таки Самохина её подруга. Пусть Олеська ревновала, пусть сомневалась в себе, но то, что происходило, было неправильно и мерзко. Ещё и в школе!

– Отвалите от неё! – заорала Олеся, перекрывая сильным голосом грохотавшую музыку. Пацан, которого она схватила, повернулся и резко оттолкнул Олеську от себя. Девчонка отлетела в сторону, больно ударившись об кого-то подоспевшего сзади. Это верный Хоботов поспешил ей на помощь. Он аккуратно отодвинул её к стене и обрушил на голову Олеськиного обидчика всю силу своей злости.

Олеся частенько наблюдала, как дерутся пацаны, но сегодня это было что-то эпичное: крепкий, хорошо сложенный Гена легко раскидал своих не в меру распустившихся корефанов, вломив каждому по внушительной затрещине. Особенно досталось тому, кто толкнул Олесю – тот упал на пол и больше не вставал.

– Валим отсюда! – прошипел Генка ей в макушку и увлёк в сторону двери, – Давай-давай, Олесь, пока училки не прочухали.

И Олеська позволила себя увлечь. От восхищения мужественностью и недюжинной силищей Гены Хоботова она посмотрела на него другими глазами. А ведь он совсем не урод. Да, не такой красивый, как Хромой лось Игорь, но… где этот распрекрасный Игорь, в каких туманных далях? А Гена рядом, Гена – самый сильный и смелый парень школы.

– Ничего себе ты их уделал, – повторяла она, как заевшая пластинка, пока они бежали из раздевалки на улицу. Погони пока не было, – Как ты их…

– Кажется, я увлёкся, блин, – Генка не разделял её оптимизма, – Я… наверное, покалечил его, Олеся. Просто, как увидел, что он тебя толкнул… Просто… не знаю, что на меня нашло.

Они уже неслись по заснеженной и безлюдной Стальной, пуская ртом пар. Одинокие уличные фонари освещали их путь неуютным, потусторонним светом. Здесь всегда было как-то странно, но особенно это ощущалось после заката: будто в параллельной реальности. Уродливые, ссутулившиеся от навалившегося снега хрущовки, заколоченный досками покосившийся ларёк «Мороженое» и ни одной живой души. Словно они с Хоботовым одни в целой Вселенной.

– Бля, – Генка наступил на припорошенный тонкой снежной паутинкой лёд, поскользнулся и шлёпнулся на спину, заваливая за собой лёгкую Олесю. Та упала прямо на парня, уткнувшись носом в его широкую грудь, – Копчик отбил, блять, – он болезненно хохотнул и обнял Олесю за талию, – Ну и ладно.

В воздухе медленно кружились одинокие снежинки.

– Из-за меня ты поссорился с друзьями, прости, – повинилась Олеся, пытаясь вырваться из крепких объятий, но выпускать её Хоботов не торопился. В этой позе их лица оказались слишком близко и выдыхаемый Генкой тёплый воздух щекотал Олеськин висок. Это не было противно, это было волнительно, – Дай подняться, Ген.

– Сейчас, – подниматься Хоботов не собирался.

– Увидит кто-нибудь, вставай, – Олеська решительно дёрнулась, – Хватит, Хоботов, это несмешно!

– А я и не смеюсь, – Хоботов неохотно её отпустил, – Ладно, пойдём.

***

На следующий день Самохина прилетела к Олеське домой с двумя умопомрачительными новостями: первая – Вася Дубачев предложил ей встречаться, а вторая – Гену Хоботову привлекут за хулиганство. Оказалось, что толкнувший Олесю пацан получил в драке сотрясение и написал на своего бывшего друга заявление.

– Но он же сам виноват! – Олеська даже подпрыгнула от негодования, – Они же тебя… лапали! Гена просто тебя защитил. Это неправильно! Тебе нужно написать встречное заявление, нужно за Генку заступиться!

Они с подругой сидели на кровати, разложив по покрывалу гадальные карты. Галька попросила Олесю погадать на червового короля. В комнате было тепло и уютно, а за окном начиналась настоящая метель. В конце декабря в их краях это была большая редкость, словно сама погода злилась на несправедливость жизни.

– Никто меня не лапал. Олесь, что ты говоришь такое?

За разукрашенным морозными узорами стеклом засвистел раненым животным ветер. Врёт Галька. Сама знает, что врёт, но врёт!

– Галь, – Олеся с шумом выдохнула, – Не гони, а? Я сама всё видела.

– Как ты это себе представляешь, Олесь? Я должна признаться, что меня… трогали? Да я лучше с обрыва спрыгну, чем в таком признаюсь, – Галина отвернулась, пряча слёзы в уголках карих глаз, – Тем более, что и не дошло до этого… почти.

– Значит, я скажу, – Олеська решилась, – Не должен Хоботов за этих уродов отвечать. Это несправедливо. Я скажу, что они напали на меня.

– С твоей тягой к «справедливости» ты попадёшь в неприятности, – Галина пожала плечами, – Не надо этого делать, Олесь. Ты хочешь прославиться на всю школу как девочка, которую лапали?

– Гена поступил, как мужик. Не то, что твой хвалёный Дубачев. На тебя пацаны напали, а он обосрался, – Олеська разозлилась. Прославиться она, конечно же, не хотела, но Генку ей было по-человечески жалко. Всё-таки иметь в защитниках самого сильного и смелого мальчика школы не так уж и плохо. Пусть Гена ей и не особо нравился, но он теперь герой, – Передумала я гэдээровский лифчик покупать. Лифчик у тебя дерьмо и парень – тоже, – трусость Гальки бесила, – А сама ты ссыкло.

– Олеся, ты меня сейчас обидела, – Самохина вскочила с кровати, обиженно свернув глазами, – Я ухожу.

– Ну, и иди, – возбуждённая противостоянием Олеська сбросила карты на пол и выругалась, – Вот такая ты подруга: мы с Геной тебя защитили, а ты… Так нельзя поступать. НЕЛЬЗЯ.

– Ладно, я скажу, что Генка меня защищал, – неожиданно сдалась Галина, – Но о том, что трогали, никому, поняла? Я скажу, что обзывали и хватали за руки. Довольна?

– Большое тебе спасибо, – Олеська усмехнулась, – Настоящий поступок.

– Ты ржёшь надо мной?

– Конечно, нет.