Он, Она и Париж

Часть 1

- Зая, погладишь мне рубашку?

- Конечно, солнышко.

Улыбки. Поцелуйчики. Касания рук. И я иду за утюгом. Всё как обычно. Всё как всегда.

Наш брак похож на работу. Не сказать, чтобы нелюбимую. Такую, как у всех. Каждый день похож на предыдущий, словно куриные яйца в супермаркете – гладкие, ровные, если и с трещинками, то не критичными. Мелкими, незаметными, о которых тут же забываешь. Подруги говорят, что мне повезло. Наверно, это так и есть.

Утюг скользит по его рубашке туда-сюда. Смятое становится гладким. Я это умею – сглаживать. Мой рецепт пресловутого счастья. Провести ладонью по Его напряженной спине, которая расслабляется под моими руками. Сменить тему разговора, который может завести не туда…

Ну и, само собой вот это. Свежие, отутюженные рубашки нужны ему каждый день, такая уж у Него работа. Мне не трудно, даже, возможно, я получаю от этого некоторое удовольствие. Туда-сюда. Когда разглаживаешь материю, не нужно думать ни о чем другом. Только об утюге, рубашке, и складках, которых с каждым моим движением становится всё меньше и меньше. Всё остальное - потом.

Сегодня Он выбрал синий жаккардовый галстук из шелкового микса в белую крапинку. Если приглядеться, то крапинки оказываются логотипом известного бренда. В жизни так же. С виду вроде дурацкие крапинки, а приглядишься – надо же, бренд!

Я завязываю узел так, как умею только я. Он мне говорит это каждый раз перед уходом на работу. Наверно, это так. Он у меня красавец, думаю, ему есть, с чем сравнивать. Вернее, с кем. Хотя мы никогда не говорим о том, что у нас было до брака. Тоже, кстати, составляющая рецепта семейного счастья. Хорошо, что мы оба понимаем это.

Он защелкивает на запястье красивые «Брайты», сверкающие полированной сталью. Это его рабочая униформа – дорогущие часы и нереальной цены костюм. Придет в чем-то более дешевом - значит, столько он и сто̀ит. То есть, платить ему можно меньше. В его среде дресс-код словно табло, с которого можно считать многое о человеке – его банковский счет, социальный статус, образование. Поэтому хочешь-не хочешь, а за все эти галстуки-часы-рубашки-запонки приходится отваливать кругленькие суммы.

Кстати, вот эти его статусные часы мы покупали вместе, в фирменном салоне. Там же он с ходу предложил – давай тебе тоже возьмем женский вариант. Я отказалась. На моей работе такие часы могут отпугнуть не очень богатых клиентов. Да и жалко их таскать на каждый день – постоянно ходи и думай, что у тебя на руке висит целая пачка денег. А еще я трусиха. Буду опасаться, что их у меня с рукой отровут. Лучше уж пусть лучше Он один в нашей маленькой семье будет весь упакованный и соответствующий среде, в которой вращается. Мне всё это пока не нужно.

- Пока, Зая, хорошего дня, - говорит он, целуя меня в щеку.

Я терпеть не могу, когда Он называет меня «Зая», но никогда не скажу ему об этом.

- Пока, солнышко. И тебя тем же по тому же месту.

Он смеется, так же, как делает это каждое утро перед тем, как захлопнуть дверь. Он всегда уходит на час раньше меня – ему дольше ехать до работы по пробкам. Мне – ближе. К тому же моё начальство закрывает глаза на опоздания сотрудников, само такое. Зато задержаться после шести на пару часов, чтобы доделать недоделанное - это святое.

Крашусь. Щеточка скользит по ресницам. Тот момент, когда можно погладить не другого, и не для другого. Макияж – это только для себя. Эдакая ежедневная косметическая мастурбация, требующая максимальной сосредоточенности, и приносящая удовлетворение, если всё сделано хорошо. Метод психологической разгрузки, когда думаешь лишь о том, чтобы не чихнуть, иначе под глазами останутся следы от ресниц, и придется начинать всё с начала.

Он говорит, что мне это не нужно, что я и так красавица. Приятно, конечно. Но когда я накрашена, то словно из ниоткуда появляется чувство защищенности, словно я надела броню. Казалось бы, должно быть наоборот, косметика создана, чтобы привлекать чужие взгляды. Но я же знаю – с ней мое лицо становится другим. Неприступным. Холодным. Защищенным от внимания других, словно я опустила стальное забрало средневекового шлема, отражающее стрелы врага. Нонсенс, если вдуматься - накладывать макияж ради того, чтобы защититься от чужих взглядов. Но вдумываться не надо, когда красишься, иначе рука дернется и слипнутся ресницы.

Раньше они слипались чаще. Тогда я не могла позволить себе дорогую косметику, и приходилось очень постараться, чтобы выглядеть не хуже тех, кто мог. Хотя я понимала, что это не так. Что когда дешево, это всегда хуже. И тогда мое лицо становилось еще неприступней. Это нормально. Чем бюджетнее косметика, тем более гордо вышагивает та, кто не может позволить себе другую. Когда нет денег, гордость – это единственное, что тебе доступно в любых количествах.

Правда, потом Он нашел хорошую работу, и у меня появилась возможность покупать тушь, не скатывающуюся в комочки, что постоянно падают с ресниц на одежду. И дорогую помаду, которая не оставляет ощущения липкого поцелуя, и не сразу смазывается с внутренней стороны губ. Всё-таки любимого мужчину лучше целовать так, чтобы обоим было приятно.

Любимого…

Иду на кухню. Небольшую, и, как мне кажется, уютную. Для меня это важно, чтобы рабочее место – а для любой хозяйки кухня это именно оно – не напоминало о домашних делах, как о чем-то нудном и обязательном.

Например, для достижения этого эффекта я недавно купила репродукцию какой-то картины и повесила ее возле холодильника. На ней изображена река, в которой отражаются нереально крупные ночные звезды и огни большого города. А еще на ней нарисованы двое: мужчина и женщина, стоящие на берегу плотно прижавшись друг к другу, словно они одно целое. Это и решило вопрос о покупке картины. Пусть висит и напоминает о том, что мы с Ним навсегда вместе. Даже когда Его нет рядом. Как сейчас, например.

Завариваю утренний кофе, крепкий, как пощечина, стряхивающая с тебя остатки сна. Наверно неразумно пить его после того, как накрасила губы. Но я люблю делать это именно так. У каждого из нас есть свои глупые ритуалы, которые помогают чувствовать себя - собой. Они часть твоей индивидуальности. Пусть нерациональной. Но это не страшно. Когда проблему легко исправить двумя мазками помады и мытьем чашки с яркими отпечатками твоей неповторимости, это не проблема, а приятные хлопоты.

Утренний кофе – это хороший повод подумать о любви. Лишний раз сказать самой себе, что у тебя всё хорошо. Жерновая кофемолка полного цикла, которая всё сделает сама, нужно только засыпать исходный продукт, и залить покупную воду из стеклянной бутылки. Дорогущие кофейные зерна лювак из Вьетнама, о происхождении которых лучше не думать. Чашка из прозрачного стекла с двойными стенками, в которой напиток кажется висящим в воздухе, если смотреть сбоку…

Понимаю, что варить такой кофе в кофемолке – варварство, в турке будет и вкуснее, и правильнее. Но банально лень. Утром я почти всегда «вареная», вялая, как после перенесенного гриппа. Поэтому пусть будет так. Без дополнительных ритуалов, которые мне сейчас не нужны.

Всё это – кофемолка, на цену которой лучше не смотреть, настоящий, не поддельный лювак с надписью «Weasel coffee chon prenn» на упаковке, чашка, привезенная Им из Берлина, и многое другое - появилось недавно. И подарено легко, в обычный будний день, с нарочитой небрежностью: «Тебе, Зая. Просто чтобы ты улыбалась».

Наверно, это и есть любовь - когда подарки не по праздникам, а просто так, потому что Он вспомнил о тебе. Хочется сказать «неважно что, пусть будет какая-то ерунда». Но после того, как Он начал дарить не ерунду, понимаешь – важно. Хотя порой с грустной ностальгией вспоминаешь дни, когда радовалась мелочам. Прошлое всегда вспоминается так, и без разницы, каким оно было.

До выхода полчаса, пора одеваться. Возвращаюсь в спальню, на ходу сбрасывая халат. Большое зеркало отражает всё честно. То, что сброшено при помощи ограничения сладкого, замененного на капусту брокколи, от которой уже тошнит. И то, что очень хочется сбросить, но пока не получается. Хотя Вик говорит, что получается, что всё вообще супер и она просто обожает мою талию, но я ей не верю. Ну, разве что грудь не подкачала. В обоих смыслах. Пока что подкачивать нечего - уверенная спелая «двойка» без малейших признаков провисания, которую Он так любит целовать. Хотя раньше делал это чаще. Вроде бы чаще. Людям всегда кажется, что в прошлом было лучше, чем сейчас, и в этом я не исключение.

Открываю шкаф. Левая сторона – новые вещи, купленные Им недавно, в период с начала его финансового подъема. Их значительно больше, чем тех, что висят справа. Справа – это то, что осталось у меня из прошлой жизни, которая была как у всех. Вещей тех уже немного: какие-то раздала, некоторые просто отнесла на помойку. Он говорит, что и оставшееся давно пора выбросить. Я с Ним согласна. Но не выбрасываю. Почему – сама не знаю. Возможно, потому, что мне надо не забывать о том, что было до. Надо – и всё тут. И эти вещи помогают помнить. Хотя порой это очень больно.

Нижнее белье приятно ласкает кожу. Дорогие вещи от проверенных представителей мировых брендов всегда такие. Нежные, как руки профессионального массажиста. Причем они радуют не только тело, но и душу.

Мне стыдно признаваться в этом, но, похоже, я попала в зависимость, когда уже не хочется носить то, что некогда было куплено на распродаже в супермаркете. Невесомое белье нежно гладит кожу, а его ценник – чувство собственной исключительности. Мерзкое для тех, кто не может себе позволить такое. И для меня тоже неприятное, ведь я помню всё, что было до. Но в то же время и приторно сладкое, от которого уже невозможно отказаться. Двойственное. По-другому и не скажешь.

Теперь дело за основной оболочкой. Главное – чтобы она подчеркивала достоинства и скрывала недостатки, которые, как говорит Вик, я сама себе придумала. Но тем не менее.

Мода и красота в одежде для меня всегда на втором плане. На первом – удобство и практичность. Чтоб было не холодно на улице и не жарко в помещении. А еще чтобы если в метро кто-то заденет грязной сумкой, или в кафе случайно что-то ляпнешь на нее, было не очень заметно. Он вообще предлагает купить мне машину, но я не хочу. Автомобиль отгородит меня от людей, от которых я уже и так отдалилась одеждой, висящей в шкафу слева. А мне важно чувствовать себя частью человечества, как бы банально это не звучало. Одной из многих. Таких же, как я, из плоти и крови. Мне кажется, что те, кто передвигается на колесах, отрезаны от остальных людей стальным каркасом своих авто. Словно птицы в передвижных клетках. Я же хочу чувствовать себя частью свободной стаи…

Хотя, когда едешь на работу, стиснутая со всех сторон жаркими телами других представителей человечества, порой мои мысли выдавливаются из головы вместе со слабым писком, когда лезущие в переполненный вагон нажимают особенно сильно. Хорошо, что мне ехать до работы всего две остановки. За это время мои убеждения не успевают погибнуть в муках от тесноты и запаха чужого пота.

На улице лето, тепло. Я выбираю майку и укороченные джинсы. Поверх майки одеваю серую свободную рубашку с закатанными рукавами, а на ноги кожаные броги стального цвета. Он говорит, что так я похожа на мышку. Пусть. Я не из тех, кто любит ощущать на себе цепкие взгляды, похожие на прикосновения сальных пальцев.

Проверяю рюкзачок, в котором обычный женский набор – косметичка, документы, карточки, зеркальце, ключи, складная расческа, салфетка, пачка жевательной резинки. И, помимо всего этого, необходимый атрибут моей жизни – компактный фотоаппарат, который Он подарил мне на день рождения.

Конечно, можно было посмотреть на цену этого фотоаппарата в интернете, но я не стала. И так знаю, что дорого, хотя бы потому, что, когда моя единственная подруга Вик увидела подарок, ее глаза стали как чайные блюдца. Она вообще неплохо разбирается в дорогих вещах. А для меня это хобби.

Раньше я всегда ходила с дешевой «мыльницей», и даже тогда знакомые говорили, что получается неплохо, мол, у меня есть «взгляд» и всё такое. Конечно, с Его подарком снимки стали другими. Намного лучше, судя по отзывам подписчиков в Инстаграме. Которых, к слову, с появлением подарка, тоже стало больше. Так то, в принципе, можно и на телефон фотографировать, да и в Инст отправлять проще - но, на мой взгляд, снимать на телефон это все равно, что рисовать пальцем, а не кистью.

На моей руке обручалка – тоненькая, еще из той жизни, которая до. А также дешевые часики, которые Он подарил на свадьбу, и которые я не променяю ни на какие другие, хотя Он и предлагал купить новые и дорогие. Последние штрихи – два пшика французских духов под каждое ухо, критичный взгляд в зеркало - и вперед.

Спускаюсь в метро - благо оно в трех минутах ходьбы от дома – привычно окунаясь в равномерный грохот поездов, смешанный с равномерным гулом толпы людей, спешащих куда-то. Безликих и одинаковых, пока взгляд не вырвет из этого однообразного фона колоритного старика с седой бородой до пояса, девушку, чьи волосы выкрашены во все цвета радуги, или просто проходящего мимо симпатичного паренька, заинтересованно посмотревшего на тебя.

В вагоне душно, несмотря на кондиционеры. Тесно, но бывало и хуже. Поезд монотонно грохочет по рельсам. На следующей станции становится свободнее, и сразу ловлю на себе оценивающий взгляд какого-то крупного мужика в мятой футболке. Неприятно смотрит, будто примеряя меня на свой член – понравится, не понравится. Отворачиваюсь. Хорошо, что на следующей станции мне выходить.

До работы тоже идти недалеко. Мимо аптеки, налево, дождавшись зеленого светофора, перейти улицу – и уже пришла. Старый дом с обновленным фасадом, по обеим сторонам от входа недавно покрашенные колонны с завитушками наверху. Над высокими дверями цветистая надпись: «Салон красоты», которая, по-моему, на таком здании смотрится глуповато. Как наклейка со смайлом, прилепленная к крышке старинного резного сундука.

Впрочем, внутри всё отделано по-современному. Заходишь – и сразу окунаешься в мягкое болото теплых пастельных оттенков интерьера, от которых на языке появляется слабый привкус кофе с молоком. Стойка ресепшена, удобные диваны для ожидающих, журнальный столик со стопкой журналов, картины на стенах, подобранные под цвет стен. За стойкой – администратор Крис, фигуристая ухоженная особа с высокой прической и вечным взглядом недоеной коровы, готовой преданно мычать за клок сена.

Раньше у нас с Крис были ровные отношения, которые переросли в неприязнь почти сразу после того, как она увидела на какой машине за мной приехал Он. Странно. На мой взгляд, если у другого лучше материальное положение, это повод подумать о том, как добиться того же, а не полыхать завистью, сжигающей человека изнутри.

Обмен взаимно кислыми полуулыбками, чисто для того, чтобы начальство, просматривая записи видеокамер, не подумало, что внутри коллектива что-то не так. Прохожу мимо столика, на ходу снимая рюкзачок и случайно задевая им стопку журналов. Один шлепается на пол, словно сытая лягушка. Знаю, что Крис ничего не скажет, просто по-подиумному переставляя длинные ноги, выйдет из-за своей стойки, наклонится, нарочито оттопырив зад, и вернет журнал на прежнее место. Да, я та еще сволочь! Впрочем, может я и хорошая сволочь – говорят, новый заместитель хозяина сети салонов периодически просматривает записи камер. Глядишь, и Крис повезет с ее ногами от ушей и ягодичными имплантами, хотя лысеющему, низенькому заму все равно далеко до моего мужа, примерно как отсюда до Парижа.

Миную ресепшн и парикмахерский отдел, занимающий самую большую часть помещения. За ним находится кабинет татуажа, где Вик уже трудится над чьим-то лицом – я вижу два размытых силуэта через матовое стекло. Рядом с ее рабочей пещерой, как она ее называет – мой маникюрный закуток.

Через пятнадцать минут придет моя первая клиентка по записи, которая ходит ко мне уже больше года. Про себя я зову ее Мадам. Но до этого еще есть время зайти в комнату отдыха персонала, где мы переодеваемся, надеть белоснежный халат, потом открыть свой маникюрный закуток, приготовить инструменты, сесть в мягкое клиентское кресло и расслабиться.

Это тоже мой маленький дурацкий ритуал – утонуть в мягкой, податливой коже, и представить, что сейчас войдет маникюрша, и примется чистить, пилить и красить мои коготки. А я сижу вся такая богатая, успешная, на понтах, и снисходительно смотрю на ее хвостик, завязанный на затылке простой резинкой.

Интересно, о чем она мечтает, эта девочка с хвостиком, когда пилит чужие успешные коготки, умеющие цепляться за жизнь? Может о том, что когда-нибудь и она тоже сядет в такое же кресло, сверкая бриллиантами колец и, блеснув белоснежными зубными винирами, скажет: «Привет, милая, как дела?» Пустые слова, вибрация воздуха под носом, означающая вежливость господина, не желающего обидеть хорошего слугу.

А девочка и вправду мечтала о принце, в которого однажды превратится тот, с кем ее свела судьба. Превращение состоялось, но ритуал остался. Бесполезный и пустой как это самое «привет, милая». Но именно бесполезные привычки и есть наша индивидуальность. Неповторимая. Только наша. В которую не залезут ничьи любопытные когти, если только мы сами их туда не пустим.

Сейчас я сама могу прийти в любой самый дорогой салон и снисходительно улыбнуться девушке-маникюрше, садясь в мягкое кресло, а после оставить ей хорошие чаевые – ведь я прекрасно знаю цену этим приятным бонусам. Но почему-то не хожу, делая себе ногти самостоятельно. Может потому, что боюсь реально почувствовать себя по ту сторону маникюрного столика, где в мягком, обволакивающем кресле будет сидеть не я, а уже какая-то совсем другая, незнакомая мне девушка.

Стрелка часов задевает заветную цифру, и я выметаюсь из клиентского кресла. Мадам никогда не опаздывает. У нее проблемы с лишним весом, но не с пунктуальностью. Я слышу ее грузные шаги по коридору. Открывается дверь.

- Привет, милая, как дела?

Улыбаюсь, принудительно, неискренне растягивая губы. Это часть работы, причем порой не самая приятная. Но необходимая.

- Спасибо, все хорошо.

В последнее время отвечая так я не вру. Наверно. Я еще сама не поняла хорошо мне, или нет. Но подозреваю, что лучше, чем до. Ведь когда твой Он становится принцем, то ты по идее автоматически приобретаешь статус принцессы. Осталось только разобраться в чем его преимущества. Если в возможности смотреть из мягких кресел на склоненные головы других людей, то это точно не моё.

Мадам довольна. Сегодня она захотела нюдовый маникюр с телесным лаком, плюс паучка на ногте большого пальца правой руки, и стилизованную паутину на безымянном левой. Кого-то собралась закатать в кокон и выпить кровь? С нее станется. Выводя кисточкой рисунок, улыбаюсь своим мыслям. На этот раз вполне искренне.

Удовлетворение клиента твоей работой имеет свою цену, которая идет мимо кассы салона прямо в слегка оттопыренный кармашек. Это не написано в правилах салона, об этом просто знают.

Улыбаясь, мадам встает с кресла, открывает сумочку, достает две купюры. Я тоже улыбаюсь, делая вид, что происходящее ко мне не относится, происходит в другой реальности, не имеющей ко мне никакого отношения. Как и то, что при глажке рабочего халата в кармашек специально кладется во много раз сложенный носовой платок – всё для удобства клиента, чтоб ему было проще реализовывать свою не описанную в правилах удовлетворенность.

Следом за Мадам у меня Кукла. Миленькая дамочка, вся такая ухоженная, подчищенная, подлизанная, с прямо-таки ощутимым запахом чужих финансов, в нее вложенных. Силиконовые губы, грудь, задница, пустой силиконовый взгляд, словно туда, под подтянутые нитями веки, вставили бесцветные шарики.

Улыбка у Куклы резиновая, неестественная, похожая на оскал ее карманной собачки, с которой Кукла не расстается даже в салоне. Пока я работаю, собачка сидит привязанной к вешалке и показывает мне зубы. Тоже вся такая ухоженная, помытая шампунем, причесанная. Меня уже давно тошнит от обеих, но такая тошнота от клиентов – это тоже часть моей жизни, бедной на эмоции. Хуже, когда их нет вообще никаких. Гораздо хуже.

После Куклы у меня никого не записано на сегодня – разве что кто-то случайный с улицы зайдет. Выхожу из кабинета, иду в комнату отдыха персонала, откуда еле слышно пахнет ментолом. Значит, у Вик тоже перерыв.

И правда. Она стоит у окна и курит в открытую форточку. Это запрещено правилами салона, но Вик плевать. Она хороший мастер с неслабой базой своих клиентов. Таких специалистов начальству увольнять невыгодно – в подобных случаях работник, как легендарный гамельнский крысолов, уводит за собой неслабую часть постоянных посетителей.

Внешность Вик, мягко говоря, экстравагантна. Левая половина головы у нее выбрита, с правой на плечо небрежно спадают слегка вьющиеся локоны. В носу пирсинг, в мочках ушей вставлены небольшие тоннели. Из-под воротника белого халата торчит длинная, красивая шея, по самую нижнюю челюсть забитая замысловатой цветной татуировкой.

Вик – красивая блонда нордического типа, словно сошедшая с обложки журнала. Ей не нужен силикон и подтяжки, у нее и так всё при ней. Будь у меня такие данные от природы, вряд ли б я решилась на подобный тюнинг.

Мы как-то были вместе в сауне. У Вик почти всё тело покрыто тату. Смотрится странно, но взгляд притягивает. И не только мой. Я не раз видела, как мужики, словно зомбированные, сначала таращатся на шею Вик, и лишь потом, словно опомнившись, опускают взгляд на стоячую грудь третьего размера, заметно приподнимающую белый халат.

Признаться, я завидую внутренней свободе своей подруги, вообще лишенной каких-либо ограничителей. Она и с парашютом прыгала, и с аквалангом ныряла, и с афроамериканцем трахалась. А я боюсь высоты, глубины и СПИДа, поэтому предпочитаю из своей искусственно созданной раковины наблюдать за тем, как Вик словно проживает две жизни – за себя, и за меня.

А Вик, как это ни странно, немного завидует мне. Ей нравятся моя талия, мои фотографии, и недавно появившаяся у меня финансовая свобода. Думаю, наша дружба и продолжается благодаря этим обоюдным завистям к тому, чего нет у одной, но есть у другой.

«Привет-привет», чмоки, с моей стороны точно искренние. Я люблю свою подругу, как любят ценность, существующую в единственном экземпляре. Конечно, можно найти и другую девчонку, готовую терпеть мои сопли радости, и вытирать потекшую тушь со щек, когда мне плохо – в обмен на то же самое с моей стороны. Но это будет не то. Первое время точно, которое может растянуться на месяцы. А мне оно надо, когда Вик всегда рядом, за стенкой салона, либо в телефоне, когда я не на работе? Правильно, не надо. Надеюсь, Вик так же ценит меня. У нее много партнеров в ее увлечениях, но раскрывается она только передо мной, это я знаю точно.

Сажусь в кресло, нажимаю кнопку на чайнике, который в ответ недовольно выщелкивает ее обратно – Вик постаралась, вскипятила заранее. Знает, что я предпочитаю слушать ее откровения под горячий кофе с лимоном. Растворимый, разумеется. Здесь, на работе, другой и не нужен. Здесь я живу другой жизнью. Такой же, как у всех.

Вик загадочно молчит, глядя как я мешаю ложечкой в чашке. Сейчас в медовых глазах подруги я вижу сытость, как у львицы, завалившей антилопу, и с голоду сожравшей ее в одну харю. Значит, ночь была насыщенной.

- Ну и как он? – спрашиваю, с улыбкой предвкушая рассказ об очередных похождениях подруги.

- С «Шабли» потянет, - мурлыкает Вик, потягиваясь всем своим роскошным телом.

- Ого, с «Шабли»? Что-то серьезное?

- Не думаю, - хмыкает Вик. – Этот из тех, что вечером делает предложение, а наутро забывает, что именно предлагал. Так-то у него полный пакет – «Мерседес», дорогой шмот, костюм от «Армани», запонки с брюлами. Сначала был кабак с официантами на цырлах, ручки целовал, типа, любовь с первого взгляда. Потом к себе повез. Сам ухожен, пахнет дорого, проэпилирован везде, даже там. Хата упакованная, однушка. Как я понимаю, специально купленная для любовей с первого взгляда. Хотя надо признать, секс был неплох.

- И как? – с придыханием спрашиваю я.

Вик глубоко затягивается, округляет губы, выплевывает в форточку плотное кольцо дыма, и улыбается.

- Как шоколадка, упакованная в два презерватива. Вроде и ничего с виду, но вкуса никакого, да и толку ноль. После таких ночей начинаешь всерьез задумываться о семье, детях и волосатом муже. Минут эдак на двадцать.

Мы смеемся, хотя мой смех неискренен – так, чисто подругу поддержать. Для меня семья – тема священная, а дети – запретная. После того, как…

- А у тебя что новенького? – интересуется Вик.

- У меня всё по старенькому, - вздыхаю я.

- Это и хорошо, - кивает Вик. – Меньше головной боли и работы венерологам. Хотя иногда можно было бы и встряхнуться… Ты это чего удумала, подруга?

- Хочу сфотографировать твою довольную моську, - говорю я, отставляя в сторону чашку. Тянусь к своему рюкзачку и достаю из него компактный фотоаппарат, который в умелых руках может очень многое. Мои еще далеко не самые умелые, но я работаю над этим.

- Блин, у меня косметика поехавшая, надо оно тебе, - ворчит Вик, туша сигарету в пепельнице и расстегивая ворот халата еще на одну пуговицу – понятно зачем.

- Всё вываливать не обязательно, - подкалываю я, ловя в видоискатель наиболее удачный ракурс. Это как на охоте. Не успел поймать кадр – и всё. Он улетел, и больше не вернется. Хороший фотограф это прежде всего ловец, и уже потом технарь, умеющий хорошо работать с корректирующими программами. И чем лучше чутье на кадр у охотника, тем весомее будет добыча.

Вик моя постоянная бесплатная модель. Я знаю, ей нравится, когда я ее снимаю. Фото человека, которому не наплевать на тебя, это как прикосновение невидимыми пальцами. Чужие могут дотронуться до тебя грубо, навязчиво, неприятно. Вик же говорит, что я делаю это нежно, оттого и на снимках она получается лучше, чем выглядит в жизни.

Не знаю, ей виднее конечно. Я к своим работам отношусь критично. Ведь если тебе в твоем творчестве начинает нравиться всё, что ты делаешь, это верный путь к почиванию на лаврах, которые имеют свойство гнить под лежащим на них телом. И однажды то тело неизбежно и больно рухнет со своего трухлявого пьедестала.

Лучи солнца, пробив стекло окна, проникают в волосы Вик, играют с ними. Это красиво, словно свет вдруг обрел плоть и решил погладить девичье лицо своими мягкими ладонями. Я прямо увидела это фото, и даже подпись промелькнула: «нежность солнца» - но тут Вик немного повернула голову, и очарование исчезло. Просто красивая девушка смотрит на стену, пытаясь что-то довольно неестественно из себя изобразить. Всё. Кадр упущен. Я щелкаю пару раз, чисто чтоб оправдать расстегнутую пуговицу халата, и убираю фотоаппарат обратно в рюкзачок. Что говорить, мне еще учиться и учиться сложному искусству ловить ускользающие мгновения.

- Получилось? – спрашивает Вик.

Я киваю. Когда получается ерунда, про нее тоже можно сказать «получилось». Вик сегодня же забудет о том, что я фотографировала ее в тысячный раз, а я после работы просто сотру отснятое и из памяти фотоаппарата, и из своей. Во всяком случае, постараюсь. Обидно хранить в ней воспоминания о тех вещах, что могли стать чем-то значимым – и не стали по твоей вине.

- Обожаю твои фото, - улыбается Вик, выщелкивая из пачки новую сигарету. – Кстати, о них. Помнишь мою постоянную клиентку, брюнетку с короткой стрижкой и кривой татухой на шее?

Пожимаю плечами. У Вик половина клиенток забиты татуировками, словно члены якудзы. Каков поп, таков и приход. В свободное от основной работы время подруга занимается приработком – сама бьет тату, а также правит то, что было неважно сделано другими. Отсюда причина ее популярности среди клиенток, а также любви начальства, закрывающего глаза на курение в комнате отдыха персонала.

- Ну, она еще на серебристом кабриолете рассекает. Сейчас.

Подруга достает мобильный телефон, быстро пробегает длинными пальцами по экрану, не переставая трещать:

- Короче, она замуж собралась, прикинь! И куда только мужики смотрят? Хотя понятно куда. Насмотрятся того, что ниже шеи - и пофигу, что морда у девки как у нильской крокодилихи после откладки яиц. Ну и бабло, конечно, рулит. Посмотри, я скинула тебе ее страницу.

Мой телефон в другом кармане халата подает вибросигнал о новом уведомлении из соцсети. Открываю его, и меня автоматически перебрасывает на страничку молодой девушки с широкой белоснежной улыбкой и просто потрясающей фигурой. Почти каждая фотография – на фоне богатого коттеджа, в дорогой расстегнутой шубе, либо рядом с красивой машиной – сделана так, чтобы подчеркнуть достоинства великолепного тела и благосостояние его хозяйки.

Ну а лицо у девчонки как лицо, обычное. Немного простоватое конечно, но уж точно не «крокодилиха». Давно известно, что набранные баллы материального благосостояния автоматически снижают рейтинг внешности в глазах тех, кому достичь того благосостояния не удалось. Мне еще повезло, что Вик моя подруга. Подозреваю, что в противном случае моя морда тоже перекочевала бы в разряд крокодильих.

- Выхахаль ее глубоко так в гостиничном бизнесе плавает. Ну и, понятное дело, ее туда затянул.

Вик подходит, заглядывает мне через плечо.

- Смотри, вот. И вот. Они там по вечеринкам гуляют, отель такой, отель сякой. Тут они на Тенерифе, а вот следующий пакет фоток уже с Занзибара…

Особого интереса насыщенная жизнь стриженной брюнетки у меня не вызывает – я таких каждый день в противоположном кресле наблюдаю. Тем не менее, интересно, зачем мне Вик так настойчиво рекламирует свою клиентку? Подруга не из тех, кто занимается благотворительностью. Значит, зачем-то ей это надо.

- Ну, дева как дева, - пожимаю плечами. – Может объяснишь зачем мне нужно разглядывать ее во всех ракурсах?

- Да понимаешь, тут такое дело, - говорит Вик. – Она говорит, что у нее мало времени осталось до свадьбы, а фотограф, которого она хотела, занят. У него вроде как график на полгода вперед расписан, ну, в общем, не в этом суть. Короче, я показала ей твои работы. Дала ссылку на твою страничку, и она заинтересовалась.

- Это еще зачем? – настораживаюсь я, уже понимая, к чему идет дело, но еще не веря, что подруга решилась на подобное.

Вик хищно улыбается, словно львица, уже переварившая предыдущую добычу, и заприметившая следующую.

- Затем, что дева хочет предложить тебе первую в твоей жизни оплачиваемую фото-подработку. Нет желания поснимать счастливую пару? Заодно развеешься, с новыми людьми пообщаешься. Раскрасишь жизнь новыми впечатлениями. Соглашайся. Заплатят хорошо, не сомневайся.

Я слегка опешила. Приятно конечно, когда кто-то столь высоко оценивает твоё хобби, что готов за него платить. Но за свои деньги люди всегда хотят получить гарантированное качество. И я очень сомневаюсь, что у меня есть этот товар, довольно редкий в наше время.

- Пожалуй, я откажусь.

- Не будь дурочкой.

Вик обнимает меня за плечи.

- Ты снова бежишь от жизни, подруга. Лучше не зли ее. А то догонит, и наваляет. Жизнь нужно встречать лицом к лицу, а не показывать ей задницу, пусть даже такую аппетитную, как у тебя.

От рук Вик веет теплом, а от ее слов – уверенностью. Она умеет быть твердой и холодной, как манекен, но и способна стать обволакивающей, как тепло сауны, в которой мы однажды оказались вместе. Просто после работы решили расслабиться, и направились в недавно открытый спортивно-оздоровительный комплекс, где при первом посещении действовала скидка в пятьдесят процентов. Цветастые рекламные бумажки были расклеены на каждом столбе, вот мы и не устояли.

Тесная кабинка с полками пахла свежеспиленным деревом и жаром авантюры. Я впервые увидели Вик полностью обнаженной, и откровенно любовалась ее телом древнегреческой богини, на которое какой-то вандал набил изрядное количество татуировок. При этом от меня не ускользнул заинтересованный взгляд, которым Вик осторожно, но настойчиво погладила мою грудь, талию, бедра…

Я до сих пор помню те холодные, но сладкие мурашки, что побежали по моему телу, несмотря на жар сауны. В животе и ниже появилась приятная ломота, и я ощутила, что меня тянет к Вик, словно магнитом. Нет, не так грубо и по̀шло, как в лесбийском порно. Просто мне захотелось дотронуться до живой и горячей статуи, так, как трогаешь прекрасную скульптуру в музее, когда смотритель зала отвернулся. Немного перейти грань запретного, самую малость, ощутив при этом двойное наслаждение от маленького преступления и прикосновения к совершенству.

Но я помню, как мой робкий взгляд наткнулся на глаза Вик, в которых разгоралось самое настоящее животное желание. И я сразу поняла, что после моего прикосновения уже не будет возврата назад, в мой уютный мир. Вик слишком сильна, чтобы довольствоваться малым. Ей нужно будет всё, вся я, без остатка. И красоты – не будет, как нет ее в порнофильме, где одна голая намакияженная девица берет другую, словно племенной конь подведенную к нему кобылу.

Разом делись куда-то и истома под пупком, и дрожь в конечностях. Я тогда опустила взгляд и непроизвольно отодвинулась от Вик, совсем немного, может на сантиметр…

И она сразу всё поняла, мгновенно сказав что-то веселое, разрушившее остатки того спонтанно возникшего притяжения, о последствиях которого мы бы обе, наверное, потом пожалели. Нет, не наверное. Наверняка. Уж с моей то стороны точно.

Вторая половина рабочего дня проходит в обычном режиме. Вопреки обыкновению, пошли люди «с улицы» - будто в каменном веке живем, сложно что ли позвонить и записаться? Работа уже не доставляет удовольствия, накапливается раздражение. Вместе с чувством голода, кстати. Когда клиенты идут сплошным потоком времени на нормальный обед почти не остается, поэтому в конце дня голову заполняют лишь мысли о вкусном горячем ужине.

Ну, наконец то всё. Как говорится, последний ноготь – и домой. К жратве, мррр! Сейчас я чувствую себя троглодитом, готовым оторвать от мамонта кусок мяса и зажевать его сырым.

Клиентка выходит. Я облегченно выдыхаю, расстегиваю верхнюю пуговицу халата, поднимаюсь со своего места, собираясь идти в комнату отдыха, чтобы поскорее переодеться и…

И тут раздается робкий стук в дверь.

Оборачиваюсь.

Это Крис, наш администратор, с виноватой улыбкой на лице. Всё ясно. Если Крис так улыбается, значит, кто-то приперся под закрытие салона.

- Классика без покрытия, - говорит Крис, умильно заглядывая в лицо. Работа у нее такая, заглядывать в лица, и это у нее получается замечательно. – Ну пожалуйста.

Смотрю на часы. Деваться некуда. До конца рабочего дня еще двадцать пять минут, за которые я, конечно, не уложусь. Но в то же время не хочется портить отношения с начальством, отфутболив клиента.

- Заводи, - вздыхаю я.

- Я тебя люблю, - целует воздух Крис и уходит, цокая каблуками по кафелю. Она любит всех, кто делает так, как ей надо. Рефлекторно потираю щеку, словно администратор реально меня туда чмокнула, и у меня на лице остался след от жирной алой помады.

Мысленно проклиная тех, кто как все нормальные люди не занимаются собой в рабочее время, сажусь за свой «станок», который уже не кажется мне таким привлекательным. Сейчас не до церемоний встречи поздней клиентки, и она должен это понимать. Быстрее начну – быстрее закончу. Может, и прав Он, когда говорит, что пора мне заканчивать с этой работой?

- Здравствуйте! – раздается за спиной. Оборачиваюсь, натягивая на лицо рабочую улыбку – и застываю в перекрученном состоянии, рискуя повредить себе шею.

У порога стоит миниатюрная брюнетка. Коротко стриженая. Та самая «нильская крокодилиха» из телефона Вик.

Ага, вот оно значит как. Прихожу в себя от первого шока, уже представляя, что сейчас услышу.

И не ошибаюсь.

- Вы знаете, мне Вас порекомендовала Вик. Как мастера на все руки. И я вот решила забежать и познакомиться лично. Извините, что поздно, я ненадолго, мне только чуть-чуть подправить. Всё равно мастер будет перед свадьбой всё делать, но мне неудобно с такой кутикулой в Европу ехать…

Она щебечет что-то еще, но я уже понимаю: сейчас меня будут обрабатывать. Похоже, Вик взялась за дело всерьез.

И точно. Все сорок минут Нильская – так я ее окрестила – рассказывает мне о том, на что меня хотят развести. Через три дня у нее свадьба, сегодня ночью она улетает в Париж, чтобы всё подготовить. «Что? Да, свадьба будет во Франции, а Вы не знали?»

В общем, планируется съемка до торжества, во время него, и после. На всё про всё неделя. Если я согласна, мне платят тысячу евро, плюс предоставляют авиабилеты туда и обратно, а также проживание в отеле, который специально снят для гостей, приглашенных на свадьбу. Почему я? Потому, что Вик плохого человека не порекомендует, плюс мои работы просто восхитительны. Ну да, аргумент конечно. В общем, у меня есть один день на размышление, и если я говорю да, то завтра мне перечислят аванс и пришлют билет на самолет.

То есть, свадьба будет не у нас, а в Париже. Сказать что я удивлена – ничего не сказать. К такому жизнь меня не готовила. А Вик я это припомню, могла бы и предупредить. Хотя я ее знаю, скажет, что хотела сделать мне сюрприз. Как будто не знает, что сюрпризов я не люблю.

Я говорю, что подумаю. Когда тебе предлагают подумать, отказываться глупо. Размышления еще никого ни к чему не обязывали. Конечно, завтра я скажу «нет», но лучше сделать это по телефону, а не вот так, глаза в глаза. Трудно наверно жилось нашим предкам без современных средств связи, когда приходилось все говорить напрямую и видеть, как собеседник огорчается. Телефоны подарили людям уникальную возможность не смотреть в глаза тому, кому говоришь неприятное, и только за это наших электронных посредников стоило изобрести.

«Нильская» оставляет визитку и солидные чаевые, словно я ей на ногтях нарисовала два фулл-хауса, украшенных стразами – был у меня как-то и такой заказ. И испаряется за одну минуту до окончания моего рабочего времени. Уффф, надеюсь, Крис не придет сейчас любить меня вторично, еще одного клиента я точно не выдержу.

Но нет, на этом всё. Переодеваюсь и выхожу из салона, по дороге к метро с трудом сдерживая себя, чтобы не купить пакет пирожков в придорожной закусочной. Мою талию обожает не только Вик, я тоже люблю свою фигуру, которая требует жертв. Таких, как сейчас, например.

Ем я преимущественно только то, что сама приготовила, не доверяя чужим рукам. Исключения, конечно, случаются – кофе в попутной кафешке, или хороший ресторан, в который пригласит Он. Но это – исключения, лишь подтверждающие правило.

Не могу назвать кулинарию своим любимым занятием, но к приготовлению пищи я всегда подхожу ответственно. Это же правило применяю и к выбору продуктов. В моем холодильнике уже довольно давно нет никаких полуфабрикатов или консервов. Мясо, рыбу или птицу я беру только свежую, особенно в последнее время, когда могу позволить себе выбирать продукты в дорогом супермаркете.

Я помню, как ходила раньше мимо этого магазина, представлявшегося мне эдаким храмом вкусной и здоровой пищи для тех, чьи молитвы о высоких доходах услышало Мироздание. Никогда не забуду тот день, когда впервые перешагнула его порог, боясь того, что не смогу соответствовать, что все сразу поймут, кто я на самом деле – не своя, не та, для кого этот храм был возведен… Да без мужа я бы и не пошла сюда никогда, Он затащил.

Так было в первое посещение.

И во второе – но меньше.

На третий раз я уже заходила сюда, словно к себе домой, воспринимая дежурные улыбки персонала, как должное. К хорошему привыкаешь быстро.

Ныряю в приятную прохладу магазина, который очень удобно расположен возле дороги от метро к моему дому. Здесь так приятно находиться после душной улицы – и телом, впитывающим запахи свежих продуктов и дорогой атмосферы, и душой, которая, сволочь такая, любит все дорогое и красивое, а лишь потом обращает внимание на чистое и возвышенное.

Беру корзинку, и неспешным шагом отправляюсь на охоту, окунаясь в клубнично-яблочный аромат фруктового отдела. На стеллажах справа аккуратно разложены апельсины, бананы, киви, ананасы, лимоны… Красивые, словно искусственные, без малейшего изъяна. Прохожу мимо работницы магазина, которая раскладывает по специальным ячейкам зеленые яблоки с глянцевыми боками – аккуратно и бережно, будто они хрустальные.

Заметив меня, женщина едва слышно здоровается, растягивая губы в рефлекторной улыбке. В магазине такого уровня весь персонал учтив и приветлив.

Улыбаюсь в ответ. Думаю, этот обмен улыбками придумали стоматологи в целях увеличения своих доходов, ведь человек с плохими зубами вряд ли будет скалиться во весь рот на каждом шагу. Хочешь принадлежать к касте успешных – или обслуживать таковых - будь любезен сначала вылечить зубы, чтобы соответствовать.

Но сегодня я не настроена на покупку фруктов, легкомысленных, как первое свидание. Почему-то я испытываю легкое чувство вины перед Ним, что сразу не сказала «Нильской» решительное «нет». Предложи Ему кто-то поехать во Францию одному, без жены, уверена, что Он бы отказал не раздумывая. Странно конечно чувствовать себя виноватой по такому незначительному поводу, но от себя самой никуда не деться. И чтобы как-то загладить эту вину без вины, я вдруг спонтанно решаю превратить этот вечер в праздник для Него.

И для себя.

Пусть Он расслабится в домашней обстановке, прочувствовав в полной мере домашний комфорт, запоминающееся послевкусие и умиротворяющую тяжесть в желудке, тщательно организованную любимой женой. А мне будет приятно смотреть на то, что мой мужчина доволен жизнью – и той, кто помогает Ему получать от этой жизни удовольствие.

В голове у меня уже сформировался образ сегодняшнего ужина. Я решила, что вечером Он обязательно должен насладиться хорошо прожаренным стейком, таким, какой он любит на самом деле, в отличие от полусырых кусков говядины, которые положено есть на деловых ужинах. Я прямо вижу красоту этого блюда: на листке зеленого салата покоится слегка дымящийся аппетитный ломоть мяса, политый сверху сливочно-грибным соусом. Рядом - воздушное картофельное пюре, нежное, как невеста в сопровождении брутального жениха. Да-да, это именно то, что нужно сегодня.

Я люблю ходить по магазинам одна, когда никто не стоит за спиной, красноречиво вздыхая. Хороший способ расслабиться. Когда только ты – и товары, которые могут стать твоими, или остаться там, где они сейчас лежат. Продавцы не в счет. Они не часть моего личного пространства, в котором я одновременно и зритель, и действующее лицо. Наверно, если говорить о счастье, то женщина бывает по-настоящему счастлива, когда она одна в магазине. Я уверена, что шопинг в одиночестве нужно прописывать нервным людям как успокаивающее средство. Недешевое конечно, как любое эффективное лекарство, но зато реально работающее.

В овощном отделе беру зеленый салат в горшочке. Немного сдвигаю вниз полиэтилен, и чувствую, как моих ладоней касается приятная прохлада влажных листьев. Это навевает воспоминания о детстве и летних каникулах за городом у бабушки.

Перед глазами возникает живая картинка: дождь только что закончился, и перед обедом бабуля посылает меня в огород за зеленью. Ворчливые грозовые тучи уползают за горизонт, и их черные туши уже перечеркнула широкая радуга. Солнышко игриво подмигивает мне из каждой лужицы, из каждой капли на зеленых травинках, а воздух наполнен свежими ароматами умытых цветов.

Я собираю в маленькую корзинку все, что поручено собрать: укроп, петрушка, зеленый лук и чеснок, два вида салата. А еще я знаю, что после обеда бабушка непременно предложит выпить свежезаваренного чаю, и, всплеснув руками, скажет: «Ох, а про самое главное-то я и забыла!» Поэтому я иду в дальний угол огорода, и срываю несколько верхних, самых нежных листочков мелиссы…

Кстати о ней!

Я встряхиваю головой, отгоняя слишком живые воспоминания, и беру горшочек с мелиссой. Он не разделяет моих пристрастий, но для меня чай без незабываемого цитрусового привкуса и аромата все равно, что стейк без соуса и картофеля.

Закончив наконец с зеленью, в другом холодильнике я беру упаковку маленьких шампиньонов. В молочном цепляю на ходу холодную упаковку сливок, стараясь не смотреть на брикеты с авторским мороженым. Быстрее, быстрее отсюда, подальше от соблазнов!

В магазине почти безлюдно. Кроме продавцов и одинокой пожилой женщины в причудливой шляпке с цветочком больше никого нет. Продавцы похожи на безликие, работящие тени, которые бесшумно и почти незаметно трудятся каждый в своем отделе.

Это радует. Ненавижу, когда тебе заглядывают в глаза, приставая с советами из серии: «Сейчас в моде яблоки из Греции и Чили, которые не идут ни в какое сравнение с китайскими». Или: «Давайте я помогу вам выбрать зрелый камамбер, этот сорт сыра сейчас на пике популярности». Были мы с Ним однажды в подобном магазине, и вышли с неприятным послевкусием, словно нас пытались насильно накормить приторно-сладким тортом с заменителем сахара. В этом супермаркете предупредительные тени придут к тебе на помощь только тогда, когда ты их об этом попросишь. И это еще один плюс в карму данного храма вкусной и здоровой пищи.

В мясном отделе делаю выбор в пользу двух упаковок стейка из мраморной говядины. Знаю, Он любит именно такую. Не знаю за что, может за цену, по принципу – чем дороже, тем лучше.

Я где-то читала, что людям, финансово немного высунувшимся из общей массы среднего класса просто необходимо знать, что у них всё самое лучшее. И мерилом этого лучшего зачастую являются не истинные личные предпочтения, а цена. Я, например, до сих пор не понимаю, чем стейк «Рибай» лучше «Дэнвера». Подозреваю, что Он тоже не особо понимает, но отличать одно от другого уже научился. Что ж, сегодня Его вечер, пусть все будет по высшему классу!

Вино беру тоже его любимое, аргентинский десятилетний мальбек. Предполагаю, что Ему помимо цены нравится еще и название, которое приятно катать на языке прежде, чем произнести. Что же насчет вкуса…

Наверно я когда-нибудь привыкну к сухим винам, которые положено пить состоятельным людям, чтобы соответствовать статусу. Правда, пока что это у меня плохо получается. Но я стараюсь. Искренне. Правда, не особенно часто, так как в душе всё же люблю вкусное, а не престижное.

Теперь дело за малым – пройти мимо хлебобулочного отдела, и не нахватать ничего лишнего. Это проще простого, если заткнуть нос и закрыть глаза. Пахнет там так, что кажется сейчас желудок высунется изо рта посмотреть, что ж там такого волшебного напекли местные умельцы.

Прав был Марк Твен, сказав, что всё хорошее в мире аморально, или от этого толстеют. Ну почему нельзя есть вон те восхитительные торты, пирожки с разными начинками, слойки, эклеры - и при этом худеть? Ненавижу кондитеров-искусителей, чтоб им провалиться! И чем лучше кондитер, тем большая сковородка ждет его в аду за те соблазны, которыми он при жизни искушал собратьев по планете!

Задержав дыхание и скрепя сердце, я твердым шагом прохожу весь кондитерский отдел – по-другому к кассе не пробраться – и уже почти выдыхаю, ибо цель близка, и я почти прошла испытание!

Но «почти» это еще не «прошла»…

Видимо, для таких, как я, особо стойких, возле выхода из кондитерского отдела стоит прилавок со свежеиспеченным хлебом, который, по-моему, даже еще слегка дымится после печи. Я носом втягиваю воздух, насквозь пропитанный вкуснейшим ароматом – дышать то надо - и невольно представляю, как я зубами вгрызаюсь в румяный хрустящий бочок вон того соблазнительного багета…

И всё.

Назад дороги нет.

Итог: в моей корзинке по соседству с овощами, мясом и вином лежат два багета. Увы, женщины – слабые существа, и я не исключение.

С некоторых пор я расплачиваюсь только картой. Гениальное изобретение! Мне б, например, было морально тяжело отдать такую сумму наличными за, в общем-то, нехитрый набор продуктов. А так провел карточкой по электронной машинке, и вроде как ничего и не потерял.

Расплатившись на кассе, покидаю приятную прохладу магазина. Меня снова окутывает душный вечер, пахнущий выхлопом автомобилей и усталостью множества людей, мечтающих поскорее попасть домой. Я – одна из них, и это ощущение общей цели добавляет мне бодрости. Когда не ты один выдохся после рабочего дня, вроде как-то даже и легче. Душа хочет отдыха, а природа – дождя, которым уже заметно беременны темные тучи, ползущие по небу. Ускоряю шаг, так как очень уж неохота попасть под ливень. Благо, что от супермаркета до дому пять минут ходу.

Хотя надо признать, что моя усталость скорее психологическая, чем физическая. Знаю: приду домой - и откуда что возьмется! Я люблю нашу милую квартирку, и, хотя Он грезит о новом большом доме, не очень представляю себя в нем. Всё равно, что переехать из уютного скворечника в просторную золотую клетку.

Он приезжает с работы позже, и у меня еще минимум часа полтора, чтобы привести себя в порядок и заняться приготовлением к вечеру, который сегодня будет особенным. Пусть Он вспомнит о том времени, когда мы возвращались с работы практически одновременно, и каждый вечер были вместе. Тогда мы были более чувственными, более живыми. И еще мечтали о большой семье…

А вот наконец и дверь в подъезд. Успела добежать до нее пока не начался дождь – уже маленькое счастье, приподнимающее настроение.

Держа пакет в одной руке, другой пытаюсь достать ключи из рюкзака. Краем глаза вижу, как справа приближается сосед с мелкой горластой таксой на поводке. Я люблю зверюшек, но этот ушастый монстр достал лаять по утрам. Собаки как люди. Бывают умные, но попадаются и дураки.

Этот ушастый – в хозяина, который умеет спать под собачье гавканье и нести всякую чушь, когда нам случается ехать вместе в лифте. Я стараюсь побыстрее найти эти проклятые ключи, которые в такие моменты как будто нарочно прячутся на самое дно рюкзачка. Нет, я, конечно, переживу поездку на лифте под кривой флирт с подхихикиванием, как и деловитое обнюхивание моих ботинок - но зачем портить минуту своей жизни, когда можно этого избежать?

Мне повезло. Связка ключей ткнулась в пальцы, словно умная собака, готовая выручить хозяина в трудную минуту. Ныряю в полумрак подъезда, и искренне благодарю судьбу за лифт, ждущий меня на первом этаже. Пока что вечер складывается в мою пользу. Хорошо бы, чтоб эта тенденция сохранилась и дальше.

Наша квартира встречает меня пресловутым запахом родных стен, пропитанных нашими с Ним общими воспоминаниями, сквозь которые можно уловить слабую нотку только моих, личных, которыми я так дорожу. Здесь я чувствую себя как золотая рыбка в своем аквариуме. Усталость сразу куда-то девается, и просыпается желание действовать.

Я люблю Его, люблю свою работу. Но еще я люблю побыть дома одна. Думаю, это чувство знакомо любой женщине. Сразу появляется желание что-то делать, при этом оставаясь наедине со своими мыслями, которые никто не прервет репликой, звуком смываемой воды в унитазе, или просто появлением в поле твоего зрения.

Сбрасываю обувь, и сразу прохожу на кухню, чтобы на время убрать пакет с продуктами в холодильник. Что к чему и куда разберу потом. Сейчас я больше всего на свете хочу залезть в душ, чтобы смыть с себя всё, что налипло за день – не только пыль мегаполиса и рабочую усталость, которые прямо въелись в кожу, но и накипь чужих слов, обращенных ко мне, а также жирные полосы от сальных взглядов в метро, которые ощутимо стягивают лицо, грудь и бедра.

Захожу в душевую кабину, настраиваю необходимые напор и температуру. Прохладные струйки приятно покалывают кожу, массируют волосы, щекочут тело. Несколько минут просто стою, наслаждаясь этим расслабляющим массажем. Затем беру мочалку, сплетенную из грубых волокон агавы, лью на нее гель для душа с любим нежно-романтическим ароматом пиона и магнолии, и начинаю скоблить себя, словно слесарь, сдирающий напильником ржавчину с рабочей детали. Он говорит, что моя мочалка смахивает на инструмент инквизитора, созданный, чтобы снимать с живых людей кожу. А мне нравится, когда она горит, пылает горячим огнем, а сознание при этом балансирует на границе боли и наслаждения.

Интересно, что у моей мочалки есть своя история.

В шестнадцатом веке из Южной Америки в Испанию прибыли торговцы, которые привезли с собой на удивление крепкие канаты, сплетенные из невиданного доселе грубого волокна. Его назвали сизалем, по названию мексиканского порта Сисаль. С той поры уже пять веков люди плетут из него сети, веревки, матрацы, мочалки, и даже классические мишени для дартса состоят из этого уникального природного материала.

Но прошли столетия, и сейчас мировое производство сизаля постепенно сходит на нет, вытесняемое более дешевыми синтетическими волокнами. Так везде. Искусственное понемногу убивает натуральное, и это касается не только мочалок. Дома̀, еда, одежда, да и отношения между людьми все больше становятся синтетическими, вытесняя настоящее, проверенное веками...

Грустно ли это?

Наверно да.

Особенно - для таких, как я, которые немного не от мира сего, живут словно в собственных скорлупках, сплетенных из своих же мыслей, чувств и маленьких ритуалов, отогораживаясь в них от большого, ненастоящего мира, которому мы уже наверно и не особо нужны.

От грубого трения мои руки, бедра, живот и ягодицы довольно быстро приобретают красноватый оттенок, и я снова встаю под душ, смывая с себя соскобленное. Наплевать, что мы с моей мочалкой устаревшие анахронизмы – главное, что мы нужны друг другу. И я ни на что не променяю этот натуральный сизаль-эффект, который не даст никакая синтетика - и она при деле, старая, верная и надежная, как тот самый первый канат из волокон агавы, что шлепнулся на причал Ла-Коруньи, Барселоны или Севильи пятьсот лет назад.

Наконец я откладываю мочалку в сторону и уделяю несколько минут мытью волос. Роскошная грива, покрывающая почти всю спину, это, как и талия, моя гордость. И обе они требуют много внимания – гордость всегда прибавляет забот тому, кто в состоянии ее себе позволить.

Оглядываю себя в поисках остатков пены, не спеша провожу руками по мокрым волосам, плечам, рукам, касаюсь живота и бедер... Сами собой приходят воспоминания о тех днях, когда Он частенько по-тихому открывал дверь в незапертую ванную комнату, и бесцеремонно забирался в душевую кабину – иногда полностью голый, а порой и прямо в одежде. Ему нравилось, когда я его раздеваю под струями воды. В любых, даже самых прекрасных отношениях должна быть нотка безумства, иначе они будут как красивое блюдо без приправы: глазам приятно, а на вкус пресно.

Вспоминая, как мы сходили с ума под душем, я чувствую, как меня поглощает желание. Соски твердеют, ноги становятся немного ватными, а низ живота начинает медленно сводить.

Закрываю глаза, опираюсь спиной о стену. Рука сама начинает опускаться вниз, туда, где сосредоточилось желание. Уже рефлекторно. В последнее время мне всё чаще приходится удовлетворять свое желание в ду̀ше самой. Без Него…

Он постоянно занят на работе. И даже когда находится дома, мыслями Он там, где делаются большие деньги. Наше общее блюдо по-прежнему красиво, но приправ в нем уже почти нет. И я иногда опасаюсь, как бы оно со временем не стало пересоленным от слез, которые порой пропитываю мою подушку.

Пока это случается редко, и я надеюсь, что однажды всё изменится к лучшему. Например, когда Он поймет, что прохладные струи воды, бьющие за расстегнутый воротник рубашки, и прижимающееся к нему горячее тело жены, дрожащее от желания, не купить ни за какие деньги.

Моя рука останавливается на полпути, и я выкручиваю синий кран до предела. Резкие, почти болезненные ледяные струи воды гасят пламя желания, уже разлившегося по телу. Не сейчас. Нужно приберечь сладкий десерт для вечернего ужина.

Вылезаю из душевой кабины, дрожа от холода, растираюсь полотенцем. Холодное купание взбодрило, и теперь я готова на подвиги.

Нагишом направляюсь в спальню, чтобы натянуть удобные домашние шортики и короткую футболку, которая подчеркивает грудь и не скрывает талию. Домашняя одежда вообще должна быть такой, чтобы проходя мимо большого зеркала было не стыдно перед ним за то, что оно отражает.

Неприготовленный ужин похож на нереализованное желание, с которым хочется разделаться поскорее, чтоб одной заботой стало меньше. Иду на кухню, достаю пакет из холодильника, выкладываю купленные продукты на стол.

Организм включается в режим «готовка», который есть у любой женщины – нужно просто знать где находится кнопка, которую нужно нажать, чтобы эта функция включилась. Некоторые дамы говорят, мол, готовить не люблю, не моё это. По-моему, они многое теряют.

Для меня приготовление пищи это своеобразная медитация, отвлекающая от всех проблем, в конце которой еще и приятно посмотреть на то, что я сделала своими руками. Он говорит, что в моих руках есть магия, и что многие женщины из тех же продуктов никогда не приготовят еду так вкусно, как делаю это я. И каждый раз это очень приятно слышать. Еще один бонус, которого лишены те, кто ленится поискать в себе эту волшебную кнопку.

Мою и чищу овощи, делаю все заготовки, чтобы к моменту, когда стейки будут готовы, не отвлекаться на приготовление гарнира. После чего приступаю к основному блюду.

Профессиональные шеф-повара, что вещают с экрана телевизора, говорят, что для приготовления отличного стейка куски мяса необходимо натереть специями и маслом, сделать ему своего рода массаж. Согласна с ними. Еда как человек, любит, чтобы ее мяли, тискали, вкладывали в нее силы и душу.

Разложив будущие стейки на доске, солю их, перчу, смазываю маслом, и начинаю не спеша втирать маринад в структуру мяса. Я уже знаю по опыту – всё получится великолепно! Мой настрой передастся блюду, и оно будет просто замечательным и с виду, и по вкусу.

В этот момент в кармане шортов звонит телефон.

Я теряюсь, так как обе руки в масле, в первый момент не знаю куда их деть. Чертыхаясь, открываю кран, слишком горячей водой смываю с ладоней остатки масла и специй, наспех вытираю руки полотенцем и успеваю достать все еще звонящий телефон.

Это Он:

- Зая, ты уже дома? Будь готова через сорок минут. Мы едем в ресторан, поэтому оденься красиво и прическу сделай соответствующую, ок?

От досады больно прикусываю нижнюю губу. По телу, еще разогретому недавним желанием, начинает разливаться волна тихого бешенства:

- В смысле? А почему ты не позвонил заранее? Хоть бы предупредил!

- Ну вот я и звоню предупредить тебя, чтоб ты подготовилась. А в чем дело-то? У тебя там любовник? – слышу, как он посмеивается в трубку. – Ну так гони этого мерзавца в шею и жди меня, я скоро буду. И лучше надень то платье цвета бордо с открытой спинкой, ок? Ты в нем выглядишь просто потрясающе.

Молчу.

- Ты тут? Что не так?

- Я готовила ужин.

- Ничего страшного, перенесем его на завтра. Так что насчет платья?

- Хорошо, я буду в нем.

Я это умею – сглаживать…

- Люблю тебя! Собирайся.

Ворчу себе под нос, одновременно запихивая все продукты обратно в холодильник. Через мгновение уже ругаю сама себя за капризы и холодный тон. «Что ты в самом деле?! Любимый зовет на ужин в ресторан, а ты решила характер свой показать? Другая на твоем месте с визгами и писками уже бы весь свой гардероб перелопатила в поисках самого дорогого и роскошного на вечер, а ты….»

Бешенство, словно разозленная собака, отступает, поддавшись уговорам. Второй раз за день наношу на лицо макияж, теперь уже менее будничный, более яркий. В таких случаях я предпочитаю классику: если дневной макияж лучше делать в натуральных тонах, чтобы он был почти незаметен, то в вечернем позволительно сделать два акцента на глазах и губах, выделив их более ярко.

Честно говоря, не очень люблю я делать вечерний макияж, так как он требует более профессионального подхода. Но если знать основные правила и периодически подглядывать за работой салонных визажистов, то можно и самой неплохо натренироваться. Над этим я тоже работаю – приходится в последнее время, чтобы соответствовать Ему.

Стараюсь не торопиться и все делать аккуратно, чтоб не перестараться. Выравниваю тон лица, наношу немного пудры и румян. Слегка подвожу брови, но особое внимание уделяю глазам. Подчеркиваю их темной подводкой и стальными тенями под цвет радужки. Выглядит ярко, но не вульгарно. То, что надо! Рисуя себе лицо, мы создаем картину на природном холсте, создавая не столько образ, сколько своё настроение. Смотришься в зеркало - и сразу чувствуешь прилив уверенности в себе. Правильно говорят: красота - страшная сила! Тот, кто изобрел косметику, дал нам в руки отличный инструмент для ее создания.

Последний штрих словно финальный удар кистью, завершающий картину – губная помада в тон платью. Он хочет бордо? Значит будет бордо.

Волосы укладываю на манер прически Вик – зачесываю их на одну сторону, чтобы они аккуратной волной спадали с плеча на грудь, с другой стороны плотно прижимаю заколками. Раз у платья открытая спина, не стоит закрывать ее волосами.

Достаю из хрустящего чехла то самое платье цвета свежепролитой крови. Или вина из Бордо, это уж у кого какие ассоциации. Так или иначе, выглядит оно одновременно и агрессивно, и сексуально, подчеркивая все мои достоинства.

Правда, такому платью приходится соответствовать. Гляжу на себя в зеркало, а живот сам собой, без моего участия втягивается, спина распрямляется, во взгляде появляется надменный прищур. Ну прям куда деваться, светская львица на охоте. Правильно-правильно, немного самоиронии не помешает, а то так и зазнаться недолго.

Тем не менее, этим вечером по-любому придется следить за походкой, осанкой, втянутым животом – и, конечно, глазами. Чтоб они случайно не выдали того, кем я себя чувствую на самом деле. Золушкой, неожиданно осознавшей, что она жена принца. Того самого, на белом коне, с каретой, дворцом и соответствующим образом жизни, которому надо уметь соответствовать. И теперь бедной девушке, «такой же, как все», надо исхитриться, чтоб окружающие принца не поняли, кто есть на самом деле его спутница в роскошном платье цвета бордо. Не самое простое занятие, кстати. Курсы что ли какие-то поискать для золушек, которым надо срочно научиться быть принцессами?

На ноги одеваю классические черные туфли-«лодочки» к которым подойдет маленькая сумочка-клатч, в котором вместе со мной поедет в ресторан походный набор светской дамы: телефон, зеркальце, помада.

А теперь украшения, которых Он успел надарить уже немало. Выбираю золотой комплект с гранатами – серьги с россыпью мелких красных камней, и цепочку с кулоном в форме гранатовой слезы. Конечно же, на руке остается всё та же обручалка, которую Он постоянно предлагает заменить на более дорогую и престижную. Но тут я уперлась всеми четырьмя лапами. Тоненькое колечко, купленное еще в той, прошлой жизни за деньги, тогда казавшиеся немалыми, мне дороже любого другого, пусть его даже из целого бриллианта выточат.

Всё, вечерний тюнинг окончен.

Критически оглядываю себя в зеркало, так сказать в целом…

И вздыхаю.

Там отражается типичная светская леди, на которых я до сих пор смотрю в телевизоре как на инопланетян. Вроде и люди, с ногами-руками, говорить умеют, едят и, наверно, даже в туалет ходят не бабочками, а также, как и все остальные…

А вроде и нет.

Взгляды иные. Жесты другие. Даже голоса с надменной гундосинкой, которой у простых людей не услышишь…

Моё ли всё это?

Не знаю…

Двойственное чувство.

С одной стороны, вроде и прикольно, а с другой – неуютно. Будто в чужое тело влезла, и настороженно наблюдаю из него, словно зверушка: не укусит ли кто? Не прогонит ли, чтоб не своё место не занимала?

Звонит телефон.

- Зая, я внизу, спускайся.

Иногда у него такой тон, словно я в ответ должна радостно сказать «гав!», завилять хвостом и принести в зубах мячик, чтобы он со мной поиграл. В такие моменты мне хочется его придушить. Но тут же включается моё второе рационально-любовное «я»: «он же мужчина, ему нужно быть властным на работе, и он не всегда успевает перестроиться в режим «семья». Совесть поимей. Он делает для тебя всё, а ты ведешь себя как последняя сука».

Ну вот, теперь я начинаю сама себя раздражать. Трудно быть женщиной. В нас постоянно борются противоречивые чувства, и результатом этой внутренней борьбы часто бывают слезы. А потом мужики недоумевают – чего это с ней? Ревет на пустом месте. Им не понять, что творится внутри наших душ, а нам не донести до них этого. Не поймут.

Спускаюсь вниз, иду к машине, которая пару раз подмигивает мне фарами. Раньше, когда она была только куплена, Он открывал мне дверь, но потом я попросила его этого не делать. Будто палач отпирает заслонку газовой камеры перед тем, как впустить в нее жертву. Лучше уж я сама...

Я ненавижу автомобили. Метро, автобусы, троллейбусы, даже маршрутки не вызывают таких ассоциаций. Здесь же я сажусь на пассажирское сиденье, словно приговоренный к смерти на электрический стул.

И Он знает об этом.

И почему так – тоже знает.

Поэтому постоянно пытается отвлечь меня, скрасить поездку шутками-прибаутками-подколками. Не знаю, легче ли мне от этого. Наверное, все-таки лучше пусть Он говорит. Слушать равномерное, еле слышное гудение двигателя, думаю, будет совсем невыносимо.

Взаимный чмок, после чего он заводит машину. Та приглушенно взрыкивает, словно дикий зверь, недовольный тем, что его разбудили.

- Быстро ты. На этот раз любовник не задержал?

Сначала эти шуточки про мифического любовника раздражали. Потом я привыкла. Женщины и не к такому привыкают – к пьянкам по выходным, к вечно колючей бороде, к липким рукам, несвежим носкам, запаху изо рта… Даже к реальным любовницам привыкают. В интернете почитаешь истории счастливых жен, и поражаешься нашей способности любить не за, а несмотря на. Так что мой муж со своими вечными туповатыми приколами еще солнышко ясное.

- На этот раз он был быстр, как смерть от тяжелой формы дизентерии.

Он усмехается.

- Наверно это обидно погибнуть от поноса. Я его знаю?

- Конечно. Сосед снизу. Он приходил вместе со своей таксой. Она создавала звуковой фон, тявкая при каждой фрикции.

- С учетом скорости процесса, это должно было напоминать очередь из гавкучего пулемета.

Лениво перебрехиваемся, пока автомобиль набирает скорость…

Замолкаю.

Пристегиваюсь.

Берусь за ручку на дверце…

Мне так легче, хотя знаю, что в случае чего это не поможет…

Когда Он выбирал новую машину, я умоляла взять ту, что соответствует максимальным критериям безопасности. Он не стал спорить, выбрал автомобиль, который набрал максимальное количество баллов за всю историю краш-тестов. Но я все равно нервничаю. Особенно когда Он начинает разгоняться. Любит скорость. Иной раз думаю, что лучше б он пил по выходным.

- Не гони, прошу.

Он отпускает педаль. По корпусу машины проходит легкая нервная дрожь - как у тигра, который хотел прыгнуть, но его тормознул окрик дрессировщика. Хотя, наверно, это не автомобиль вздрогнул, а я, когда Он повернулся ко мне.

Он у меня очень красивый, особенно когда сердится. Люблю его светлые волосы, зачесанные назад, крупные руки, перевитые венами, которые скорее подошли бы солдату, чем бизнесмену, и стальные глаза викинга, в которых сейчас плещется сложная смесь эмоций – раздражение от нереализованного желания рваться вперед, и сочувствие к той, кого он, надеюсь, еще любит…

Машина останавливается у обочины. Он смотрит на меня, проводит рукой по волосам. Вижу, как усилием воли он душит свой гнев. Сейчас в его взгляде только нежность напополам с грустью.

- Зая, ну сколько можно. Уже много времени прошло. Позволь и этим ранам зажить.

Закусываю губу, отворачиваюсь, чтобы не расплакаться.

Он прав.

Тело зажило. Благодаря классным хирургам даже шрамов не осталось. Но то тело. Ему проще. Не знаю, почему я отказываюсь, когда Он предлагает обратиться к психотерапевтам. Может, не верю в то, что можно отшлифовать рубцы на душе, вырезать из памяти воспоминания. А может они нужны мне зачем-то…

Ту аварию я помню в деталях…

Это была наша старая машина с многотысячным пробегом, купленная с рук. Тогда Он говорил «раньше делали лучше, чем сейчас» - обычная позиция тех, кто не в состоянии купить новое, и потому приобретает подержанные вещи. Но какая разница – новая ли, старая ли – если Он радовался ей как ребенок. И гонял так, что дух захватывало.

В тот день, когда мы узнали, что у нас будет ребенок, Его радости не было предела. Мы летели по трассе из больницы, где нам сказали – да, это не задержка. Это то, чего вы так ждали. Он хохотал, бил ладонями по рулю. «Я буду отцом, слышишь, зая?! Мы станем родителями! Нас будет много! Помнишь, как у африканских людоедов, которые не умели считать больше, чем до двух? Два, а всё, что больше – много!»

Он говорил, кричал, смеялся не умолкая. Все мужчины переживают этот момент по-разному. И я радовалась тому, как он эмоционально на него реагирует. Может поэтому, чтобы не портить ему радость, не сказала ехать потише. Поэтому я не виню за случившееся одного Его. Виноваты мы оба. И тот урод, водитель фуры, что не пропустил нас, слегка повернув руль, хотя мы были в своем праве. Но знаю - если б мы ехали медленнее, Он бы наверняка успел среагировать.

Потом врачи говорили, что мы еще легко отделались. У Него перелом нескольких ребер. А у меня…

Какая разница, что случилось с моим телом? Оно выжило, и сейчас полностью здорово.

А вот нашего ребенка больше нет…

Он умер во мне не родившись - и вместе с ним умерла я. Ненадолго. Остановилось сердце. Потом, правда, запустилось вновь, словно заглохший двигатель плохого автомобиля, купленного с рук. Может поэтому я порой чувствую себя зомби, который очень хочет казаться живым, но у него это плохо получается. Хотя я очень стараюсь.

Механически провожу пальцем по щеке, смахивая несуществующую слезу. Порой мне кажется, что я пла̀чу, но слез нет. Странное ощущение. В такие моменты словно душа живет отдельно от тела своей, непонятной жизнью. Например, она плачет, я чувствую слезы, но их нет, словно кто-то невидимый вытер их раньше меня. Наверно так люди начинают сходить с ума.

Но нет, это не мой вариант убежать в безумие от реальной жизни. Я сильнее, чем кажется – во всяком случае, я очень стараюсь убедить себя в этом. Делаю над собой усилие, поворачиваюсь к нему, улыбаюсь:

- Всё нормально, милый. Не беспокойся, я не испорчу нам вечер.

- Я беспокоюсь о тебе.

В его голосе искренность.

Сейчас он на какое-то мгновение точно забыл о своей работе, статусе, деньгах. Из-за его брони – дорогой костюм, брендовый галстук, ухоженное лицо – сейчас смотрит на меня мой Он. Тот, из прежней жизни, в которой мы любили друг друга до безумия. Он словно поднял забрало шлема, и сейчас я вижу, что мой принц остался моим, пусть даже порой он это тщательно скрывает, ибо не по статусу принцам любить Золушек.

Что ж, я не подведу его, и приложу все усилия, чтобы стать для него принцессой. Единственной и желанной. И возможно тогда вернется к нам обоим ускользающее от нас обжигающее чувство… А может мне просто кажется, что оно сходит на нет? Может, это как раз тот случай, который мужчины называют женскими заморочками?

- А я беспокоюсь о нашем вечере. Со мной все нормально, поехали уже.

- Отлично!

Похоже, нас обоих, что называется, «отпустило». Я увидела в его глазах то, что хотела увидеть. И он понял, что с его неуравновешенной супругой всё в порядке. В такие моменты после не случившихся скандалов людям свойственно испытывать прилив нежности друг к другу. Так же, как после случившихся, закончившихся примирением. Поэтому остаток пути мы болтаем ни о чем, купаясь в нашей взаимной нежности, словно в теплом бассейне.

Машина останавливается. Мы приехали. Стеклянную дверь услужливо открывает крупный мужчина представительного вида в костюме свободного покроя, под которым одинаково удобно прятать и намечающееся брюшко, и кобуру с пистолетом.

Тут же у входа нас встречает миловидная девушка, улыбкой, жестами, прической и точеной фигуркой напоминающая заводную куклу, работающую в жестко заданном режиме. Она ведет нас через зал, больше напоминающий музей, чем вестибюль ресторана.

Кажется, все эти мраморные колонны, античные статуи в нишах, резные панели на стенах, высокие сводчатые потолки со свешивающимися с них роскошными люстрами в совокупности называются стилем Ренессанс, дошедший до нас с тех далеких времен, когда люди, загнанные в жесткие рамки эпохой средневековья, наконец получили свободу творчества… и, на мой взгляд, несколько переборщили с тягой к показной роскоши. Но Ему нравится это сочетание тяжеловесного мрамора, изобилия золотой отделки, и витающей вокруг ауры исключительности, невидимым барьером отделяющей тех, кто внутри, от тех, кто снаружи. Пока что мне очень неуютно быть в подобных местах. Но я привыкну. Надеюсь, что привыкну…

Мы входим в обеденный зал.

Взгляд сразу цепляется за белый рояль, стоящий посредине и окруженный круглыми столами, накрытыми белоснежными скатертями. За роялем сидит молодой парень, увлеченно работая пальцами по клавишам. Слева от него девушка негромко подыгрывает на саксофоне. Справа коротко стриженная дама с микрофоном что-то тихо поет по-итальянски. И все это великолепие словно накрыто сверху куполообразным потолком, разрисованным под небо с золотыми амурами и утяжеленным массивной золотой люстрой, которая если упадет вниз, то непременно похоронит под собой и музыкантов, и всех, кто находится сейчас в зале. Почему-то у меня сразу возникает ассоциация с круглой крышкой, которой накрывают горячие блюда перед подачей. Наверно, так же неуютно, как я сейчас, ощущало бы себя жарко̀е под этой крышкой, если б умело чувствовать.

- Нам сюда, - говорит Он, показывая глазами на один из столов… за которым уже сидят четыре человека. Ничего не понимая, смотрю на него.

- Так нужно, - одними губами произносит Он.

Так нужно…

Ему.

Не мне...

Мне был нужен ужин только для нас двоих. Тот самый, что лежит сейчас в холодильнике, так и не став маленьким семейным праздником. Но то, что нужно мне, вновь остается за кадром нашей семейной жизни. Зато на главном ее экране всё чаще появляются слова: «Ну ты же понимаешь, так нужно». И я не пойму порой, это название новой главы затянувшегося фильма под названием «любовь» - или его титры, после которых люди выходят из зала, и расходятся в разные стороны навсегда…

Похоже, он прочитал что-то в моих глазах, и на мгновение его лицо теряет холодную неприступность, характерную для всех присутствующих в этом зале:

- Пожалуйста. Это мои новые бизнес-партнеры. Очень прошу…

- Почему не сказал в машине?

- Боялся, что ты попросишь остановить и выйдешь на полдороге…

Этот короткий диалог происходит в то время, как мы идем к столу. Вернее, он ведет меня, поддерживая под локоток. Иначе бы я встала посреди зала эдакой еще одной мраморной колонной, без которой всё, что я чувствую, непременно рухнуло бы вниз – и, боюсь, последствия оказались бы не менее разрушительными, чем от упавшей люстры. Для Него-то уж точно.

Но я иду. Нет, не иду – переставляю ноги. Есть разница, потому, что переставлять очень непросто, каждое движение дается с трудом. Так нужно. И если я все-же переставляю, то получается, что это нужно обоим.

За столом сидят двое мужчин и две дамы, о чем-то беседуют. При нашем приближении взгляды скрещиваются сначала на нем – и в глазах сидящих я вижу узнавание – а потом на мне.

Взгляды мужчин привычны - особенно когда я в таком платье - и ничем не отличаются от сальных касаний на улице и в метро. Да и в глазах дам ничего нового. Сканирование сверху вниз, затем однозначный вердикт: «я – лучше». После которого начинается разбор деталей. Платье у нее – безвкусица, прическа – тем более, украшения – дешевка, да и сама она деревня деревней. После чего дамы синхронно улыбаются: добро пожаловать в наш гадюшник. Пошипим?

Любви без жертв не бывает. Иначе это не любовь, а игра, где ты пытаешься выиграть у того, кто в этом случае непременно проиграет. Настоящая любовь, это когда оба готовы поддаться, чтобы победил тот, кто тебе небезразличен. И сегодня я иду к этому белому столу, словно к алтарю, на который должна положить всё, что хотелось мне.

Этот вечер.

Мои эмоции, что бурлят во мне потому, что он сложился не так, как я хотела.

А также все мои мысли по этому поводу.

Бывают минуты, когда нужно просто отбросить своё «я» - и улыбнуться людям, которые собрались возле алтаря для того, чтобы разделать тебя взглядами, словно ягненка, выпить твою кровь, съесть твое мясо, переварить, и забыть.

Кто-то наверняка скажет: вот дура! Муж – богатый, красивый, любящий – привел ее в дорогущий ресторан, а она строит из себя жертву. Но кто-то и дайвингом занимается, и с парашютом прыгает, и жизни своей не представляет без автогонок. Я же до трясучки боюсь глубины, высоты и скорости. Все люди разные. Но, возможно, для меня было бы легче, зажмурившись, шагнуть из самолета в облака с парашютом за спиной, чем садиться сейчас на стул, заботливо отодвинутый официантом.

Знакомимся.

Он представляет сначала мужчин, потом их спутниц. Высокого брюнета с нитями красивой проседи в волосах и жгучим взглядом, присущим опытным бизнесменам и профессиональным убийцам, зовут Александром. Судя по широким обручальным кольцам с крупными бриллианатами на пальцах, его спутница – жена. Примерно того же возраста, и взгляды похожи.

Это не случайно. Ее Он представляет, прежде всего, как партнера Александра по бизнесу, а уж как жену потом. Понятно. За столом сидит пара львов, приучившихся вместе загонять добычу и потом в случае удачи не драться за лучший кусок. Отмечаю, как мое самолюбие слегка колет крохотная булавка зависти. Я, наверно, тоже хотела бы в паре с Ним выходить на охоту, и делить наши общие победы на двоих. Но увы, я не из того теста. Воительница из меня никакая, на принцессу бы выучиться.

Взгляд второго мужчины - толстенького, кругленького, обильно потеющего - преисполнен доброжелательности, явно простимулированной глубоким вырезом моего платья. Но женским чутьем я понимаю, что это радушие хищной дионеи, приветливо раскрывшей зубастые листья в ожидании беспечной мухи.

Рядом с толстяком сидит юная высокая блондинка, изрядно подкачанная силиконом. Судя по отсутствию обручальных колец у этой пары, понимаю, что девица одноразовая, как презерватив, который после использования отправляется в мусорное ведро.

Их Он тоже представляет, но я не запоминаю имен. Зачем? Это не дружеская встреча, а исключительно деловая, в которой участвуют четверо. Александр, его жена, толстяк, и Он. Мы с блондинкой здесь словно галстуки, обязательные на важных приемах – практического толку от них никакого, но без них нельзя. Так что пусть будут, главное чтоб на шеи не сильно давили.

Обменявшись приветствиями, все берутся за меню. Сложный момент для меня. В подобных заведениях мой взгляд прежде всего цепляется за цену – и я замираю в ужасе, как кролик, увидевший удава. Когда ступор проходит, у кролика появляется рефлекс: бежать отсюда как можно скорее. Но потом шок проходит, и я инстинктивно начинаю выбирать блюда подешевле. Сохранившаяся из прошлой жизни привычка, от которой трудно избавиться.

Чувствую коленом аккуратное касание под столом. Это Он меня подбадривает - мол, я с тобой, всё будет хорошо. Всё-таки Он у меня очень хороший, люблю его. И даже почти прощаю за сегодняшнее. Иногда достаточно одного нежного касания, чтобы обида отступила. Правда, пока еще не прошла окончательно. Затаилась, словно удав после неудачной охоты, поджидающий новую добычу.

- Попробуй это, - тактично говорит Он.

Я вздыхаю.

Слышала об этой штуке, даже читала где-то. Жаль несчастных гусей, которых мучают ради минутного удовольствия гурманов, но любопытство берет верх. Блондинка еле слышно фыркает силиконовыми губами, будто лошадь, распознавшая неопытного наездника. Наплевать. Сейчас мы с ней в одной категории бесполезного довеска к этой компании, но при этом мой статус жены явно играет в мою пользу. Так что пусть хоть обфыркается.

Муж незаметно тыкает пальцем в мое меню. Заказываю еще что-то с непонятным названием, на которое указал Он, после чего отдаю меню официанту, замершему за моим стулом с высокой спинкой, больше напоминающим кресло без подлокотников. Странно, но шесть парней в ресторанной униформе не уходят, замерли за нашими спинами, как солдаты на посту. Они что, так весь вечер будут стоять позади нас?

Похоже, будут. Так здесь положено. Ох, как неудобно и неуютно…

А бизнесменам хоть бы что, официантов они не замечают, словно и нет их. Тоже наверно какой-то особый навык – не видеть людей, которые тебе в данный момент не нужны. Как мы не замечаем, например, салфетку на столе, пока она нам не понадобится. Боюсь, я никогда не научусь так относиться к людям. Потому, что просто не хочу учиться такому.

Начался разговор на непонятном для меня языке. Вроде и знакомые слова, а сути не уловить - сплошь цифры, проценты, и финансовые термины. В глазах блондинки читаю обреченность. Не исключаю, что и в моем взгляде то же самое. Любовь – это всегда жертва. В такие минуты полезно повторять эту фразу, словно мантру. Помогает.

Проходит минут двадцать-тридцать до того, как нам приносят заказанное. У всех мужчин стейки. Те самые, плохо прожаренные, из которых при нажатии ножом сочится кровь. По мне так это есть нельзя. Но богатым людям деваться некуда, статус обязывает. Так же, как пить кислое, невкусное сухое вино по цене южноафриканских алмазов – а потом, придя домой, оттягиваться домашними котлетами и полусладким красненьким, морщась при воспоминании о деловом ужине. Но - морщась аккуратно, не публично, чтоб ненароком партнеры по бизнесу не узнали о твоих истинных предпочтениях.

А передо мной на тарелке фуа-гра. Осклизлое с виду нечто, сочащееся жиром, в обрамлении красивого, мелко нарезанного чего-то, истинное происхождение которого понять затруднительно. То ли овощи, то ли фрукты, то ли химия какая-то. Ладно.

Честно прожевываю кусочек. И даже глотаю, сдерживая позывы сплюнуть это в салфетку. По ощущениям – концентрированный мягкий жир, идеальное средство для того, чтобы проблеваться без помощи двух пальцев. Но мне блевать нечем, голодная я. Поэтому кусочек гусиной печени шлепается в мой желудок, который болезненно дергается в ответ – мол, хозяйка, что это ты такое в меня спустила? Я ж не унитаз все-таки, полегче.

Фуа-гру больше не трогаю, ковыряю ее обрамление. Которое оказывается на удивление вкусным. Жаль, что мало.

Кстати, не понимаю, зачем под крошечные порции подавать такие огромные тарелки? Подозреваю, это делается для того, чтобы визуально площадью тарелки компенсировать отсутствие нормального количества еды. Иначе даже самый богатый клиент может задуматься на тему «за что я, собственно, заплатил такие деньги»? А тут тарелка большая, на ней красиво размазано что-то условно съедобное, необычное, больше похожее на картину экспрессиониста, чем на еду. И уже язык не поворачивается спросить – а что это? И зачем это? А покушать здесь можно, или тут подают только огромные фарфоровые холсты со статусными натюрмортами?

Блондинка тоже страдает, копаясь вилкой в чем-то совершенно непонятном с виду. Мне ее даже немного жалко становится. Всё-таки мой муж по сравнению с ее пузаном выглядит как скандинавский бог О̀дин рядом с бочкой дешевого пива.

Осторожно отставляю в сторону странный деликатес, и принимаюсь за мелко нарезанное мясо с привкусом лайма и авокадо. Есть в этом блюде еще какие-то нотки, но с непривычки не разобрать. Вот это действительно вкусно. Спасибо Ему. Видимо, первое блюда было для статуса, а со вторым Он помог, чтобы я поела.

Пока насыщаюсь, замечаю заинтересованный взгляд блондинки в сторону моего мужа, увлеченного беседой. Понимаю ее. Но в то же время начинаю тихо звереть. Представляю сколько подобных женских взглядов ощупывают Его на работе. При нынешнем дефиците красивых и состоявшихся мужчин свой отвоеванный экземпляр желательно держать в стальном сейфе за семью замками, чтоб ненароком не увели. К сожалению, нет таких сейфов, потому остается лишь надеяться, что любовь и боязнь подхватить какую-нибудь венерическую гадость убережет ненаглядного от непоправимой глупости.

Впрочем, я Ему верю. Хотел бы – давно ушел от такой истерички, как я. Но не уходит. Подарки дарит, ласковые слова находит в свободное от работы время. Значит, зачем-то нужна я ему такая, вместе со всеми своими недостатками и сомнительными достоинствами. Это обнадеживает. К тому же знаю точно, безмозглые силиконовые куклы с плотоядными взглядами ему точно неинтересны. Он не любит говорить о ювелирных брендах и модных сумочках, так что шансов у спутницы толстяка нет никаких.

Постепенно беседа о делах сходит на нет, собравшиеся отдают должное еде и напиткам, и разговор меняет русло. На этот раз тон задает супруга Александра:

- Дамы, господа, а что это мы все о делах да о делах? Может присутствующие леди расскажут нам немного о себе? Вот вы чем занимаетесь?

Вопрос обращен к спутнице толстяка, которая от неожиданности чуть не подавилась сухим вином. Но, справившись с собой, дева произносит с вызовом:

- Я – модель.

И замолкает. Типа, всё сказано, и окружающие должны понять с кем имеют дело. Судя по легкой усмешке на губах Александра и слегка напрягшимся плечам толстяка эффект достигнут. Все всё поняли, включая автора вопроса. Которая, чтобы заполнить неловкую паузу, повисшую над столом, обращает свой взгляд на меня.

- Ну, а вы не расскажете о роде ваших занятий?

В моей голове сразу рождается куча ответов. Вот только кто бы подсказал, какой из них правильный. Откладываю вилку, улыбаюсь, готовясь сказать что-то…

Но Он опережает меня.

– Пока армия в моем лице штурмует финансовые крепости, жена обеспечивает мой тыл, - улыбаясь, произносит он. – Ведь без надежного тыла армия непременно погибнет.

Александр, его жена и толстяк понимающе улыбаются, оценив ответ. Блондинка же, хлопнув ресницами, уточняет:

- Вы домохозяйка?

Ну, это в каждой из нас природное. Ни один мужик не сумеет так метко и точно выстрелить ядом, как это сделает женщина, прицелившись в соперницу. И какая разница, что я ей никто, что моего мужа она видит, возможно, первый и последний раз в жизни? Инстинкт сильнее. Приглянулся самец, рядом с ним – самка. Значит, надо ее уничтожить, размазать, сровнять с плинтусом. Это не сучность натуры, вернее, не только она. Это закон выживания наших далеких предков, наше наследие из пещер каменного века, и никуда от него не деться. Просто некоторые дамы умеют прятать его за красиво вывернутыми фразами, а те, кому такое не дано, бьют в лоб, рискуя показаться круглыми дурами, ставя себя и других в неловкое положение. Но что не сделаешь ради победы?

Жена Александра, оценив обстановку, тут же умело разряжает ее:

- Так, в общем, предлагаю тост, от которого вряд ли кто за этим столом откажется. За любовь и взаимную поддержку!

Естественно, тост принимается.

Потом их было еще много, тостов и разговоров о том, как мы все хорошо сидим и как удачно складывается вечер. Я молчу, да на меня и никто особо не обращает внимания, лишь Он периодически касается пальцами моего колена. Это не подбадривает, но и не раздражает. Я лишь мечтаю о том, когда же всё закончится. Побаливает спина от того, что приходится постоянно держать ее прямой, глаза устали от колеблющегося света множества свечей, и что напитки, что еда кажутся безвкусными и совершенно ненужными, как не нужен мне этот опостылевший вечер.

Наконец ужин заканчивается. Прощание, дежурные слова о том, как же классно посидели в непринужденной обстановке, и как нам всем необходимо почаще так встречаться. При этом по глазам всех присутствующих видно, что они отбыли необходимую повинность, принеся в жертву жирному богу по имени Бизнес свое личное время и свои действительно настоящие человеческие чувства. Если где-то что-то прибыло, в другом месте непременно убудет. Те, кто зарабатывает много денег, теряют тоже очень многое...

Это как наркомания. Вроде бы уже и не надо больше, всё есть, никогда не истратить столько денег за всю оставшуюся жизнь. Но чем крупнее счет в банке, тем сильнее разгорается желание его увеличить. Всепоглощающее. Выжигающее искорки жизни из глаз, и искренность из речей, которым не верят даже самые близкие люди. Очень боюсь, что Он станет таким. Пока еще заболевание не прогрессирует, но я уже замечаю первые его симптомы.

Швейцар с легким поклоном открывает дверь, выпуская нас на улицу. Интересно, что ему снится по ночам? Эта дверь, которую он открывает-закрывает каждый день по много раз? По-моему, ужасный кошмар, от которого запросто можно свихнуться.

Садимся в машину.

Он молчит.

Я тоже молчу...

Наконец, Он решается.

- Еще раз прости, что не сказал сразу про партнеров. И спасибо тебе за этот вечер.

Прерывисто вздыхаю, пытаясь подавить слова, которые просятся наружу. Но они настойчивы. Чувствую, если не выскажусь, меня просто порвет.

- И тебе спасибо за то, что выставил меня домохозяйкой. И за очень полезные для меня знакомства тоже низкий тебе поклон.

- Только не начинай, ладно, - страдальчески морщится Он, заводя машину. – А что я должен был сказать? Что ты работаешь маникюршей?

И тут меня прорывает. Все внутренние барьеры, на которых написано крупными буквами: «не надо, лучше промолчи!», летят к чертям собачьим. Всплескиваю руками, взгляд сам собой уезжает вверх и вправо. Дурацкая привычка, которой, судя по фильмам, в такие моменты подвержены все женщины на планете. Даже интересно, что мы пытаемся там рассмотреть? Но с природой не поспоришь. Прежде чем выдать своему самцу всё, что мы о нем думаем, мы почему-то должны закатить глаза именно в этом направлении, наверно таким образом подавая сигнал своему зарвавшемуся альфе, что ему сейчас придется несладко.

- А нельзя было сказать, что у меня своё дело? Они бы подумали, что я занимаюсь каким-то бизнесом, и ты бы не соврал – просто потому, что у меня действительно есть дело, которое мне нужно, понимаешь? Нужно, чтобы чувствовать себя живой в отличие от этих твоих бизнес-кукол, которые превратились в бесчувственных зомби ради своих капиталов!

Он закусывает губу. Машина набирает скорость. С Ним всегда так: когда он нервничает, когда на эмоциях, начинает давить педаль газа. Я всегда боюсь этого, но сейчас мне плевать! Это тоже заложено в нас, женщинах, природой – когда нас накрывает, мы и на мамонта прыгнем с обнаженными ногтями, и своему пещерному самцу мозги вправим за милую душу, каким бы крутым он себя не считал!

Я продолжаю орать, накручивая себя, выплескивая обиду за испорченный вечер – и в то же время понимаю, как Он сейчас усилием воли пытается справиться с собой…

И ему это удается.

Разогнавшаяся машина сбрасывает скорость и понемногу перестраивается из крайнего левого ряда в правый. Кстати, мой словесный водопад тоже иссякает. Я просто долго не могу так верещать. Сил не хватает, задыхаться начинаю. И тогда вместо слов появляются слезы, которые не зря называют слезами бессилия.

Он знает это. Открывает бардачок, достает упаковку бумажных платков, протягивает мне. Подозреваю, что он их там для этого и держит. Беру. По идее, нужно демонстративно отказаться, как подобает настоящей сильной и независимой женщине. Но я, к сожалению, слабая и зависимая. Любовь – это всегда зависимость от того, кого любишь. И на кого орешь, когда тебе плохо.

- А может тебе и правда открыть свое дело? – осторожно спрашивает Он. – Ну нравится тебе маникюр – не вопрос. Давай купим тебе салон красоты. И солидно, и не надо будет ничего придумывать в подобных ситуациях. Понимаю, тебе сложно перестроиться, слишком стремительно свалилась на нас новая жизнь. И мне тоже непросто. Так давай эту сложность преодолеем вместе.

Платки исправно впитывают моё чувство безысходности, которое понемногу вытекает из меня вместе с иссякающими слезами. И образовавшуюся пустоту также потихоньку заполняет признательности к Нему. За то, что Он умеет быть таким чутким, и не бесится в ответ на мои вопли, накручивая ситуацию. Хотя мог бы. Многие мужики так и делают. Но не Он. Может, потому, что действительно любит…

Всхлипываю в последний раз, убираю платки обратно в бардачок. Пусть лежат, может, еще пригодятся.

- Понимаешь, я не бизнес-леди. Я не смогу так относиться к людям, словно они мои инструменты для зарабатывания денег.

Он усмехается уголком рта.

- А ты всегда относишься к незнакомцам как к родным? И – главное – они отвечают тебе взаимностью? В этом мире или ты едешь, или на тебе едут. По-другому не получается.

Вздыхаю, отворачиваюсь в окно. Теперь у него своя философия, необходимая для бизнеса, как невкусное мясо и кислое вино. Спорить тут бесполезно. Да и ни к чему. Ты или люби человека, принимая его таким, какой он есть - или просто уйди в сторону, не мешая жить ни ему, ни себе. Я пока не хочу уходить. И «пока» здесь – это не только ключевое слово, но и весомый повод заткнуться.

- Ты вся на нервах, - говорит Он. – Думаю, тебе надо отдохнуть, отвлечься.

- Возможно, ты прав.

Остаток дороги мы молчим, каждый о своем…

Молчание – оно тоже разное бывает.

Порой наэлектризованное, готовое разразиться громом и молниями.

Иногда равнодушное, как стихия, которой наплевать на букашек, которых она может раздавить насмерть своей многотонной мощью.

А бывает, что молчание лечит, гасит напряжение, которым двое могли бы его наполнить, накручивая друг друга – но не стали этого делать, мудро позволив скандалу умереть естественной смертью, растворившись в благодатной тишине.

К концу пути меня почти совсем отпускает. И Он вроде тоже расслабился, судя по рукам, свободно, без напряжения лежащим на руле. Ну и замечательно. Худой мир лучше ссоры, взлелеянной сообща. Поэтому лучше будем дома откармливать наше пока еще тощее примирение, настоятельно требующее пищи в виде взаимной заботы и внимания.

Правда, муж укрепление нашего шаткого мира понимает по-своему. Едва мы переступаем порог квартиры, как Он набрасывается на меня, словно голодный волк, срывая платье и нижнее белье так, что трещит материя.

В другое время, возможно, такой бурный порыв меня бы возбудил. Но я всё же пока еще не до конца отошла от минувшего вечера. Удивительно, но многие мужчины считают, что их член - это некий аналог универсальной таблетки, мгновенно излечивающей все возможные женские проблемы с настроением. Нужно только его быстрее ввести в наш организм, и подольше там подержать.

Иногда да, бесспорно. Огонь страсти, словно лесной пожар, способен смести все наши проблемы – как надуманные, так и реальные. Но бывает, что он неприятно обжигает, когда вспыхивает не вовремя. Как сейчас, например.

Смотрю в потолок, пока Он, лежа на мне, честно старается решить мои психологические проблемы. Туда-сюда, как утюг по рубашке. Наверняка Он тоже думает, что умеет сглаживать смятое. И – надо отдать должное – иногда Ему это удается.

Но не сегодня.

Тем не менее, под конец внутри меня начинает тихо и сладко ворочаться что-то, похожее на удовольствие. Дыхание становится прерывистым, тело неуверенно начинает отвечать на Его движения. Но увы, моя искра гаснет, когда Он выдергивает из меня свою целебную таблетку и горячо изливается на мой живот.

- Ты у меня прелесть, - жарко выдыхает он, гладя меня по волосам.

По-моему, в какой-то книжке было написано о том, что нехорошо сразу после секса отваливаться от женщины, словно сытый комар, насосавшийся крови. Не иначе, он читал ее, потому, что никогда не бежит сразу в ванную, и каждый раз выполняет этот ритуал. Приятный, когда мы получаем оргазм вместе. И вызывающий мысли о времени, которое мы оба теряем впустую, в таких случаях, как сейчас.

Наконец он уходит, и я слышу, как струи душа бьют по его разгоряченному телу. Задумчиво провожу пальцами по животу, на котором быстро высыхает субстанция, необходимая для зарождения новой жизни…

После той аварии он ни разу не финишировал в меня. Случайно ли? По-моему, он просто больше не хочет рисковать. Тогда, узнав, что наш ребенок погиб во мне, Он чуть не сошел с ума. Плакал, бил кулаками о стену больницы, расшиб себе руки до крови. Помнится, врач говорил, что я приняла ужасную новость спокойнее, чем Он. Ну да, я тогда всерьез обдумывала способ самоубийства, и мне было не до истерик.

Но время гораздо более действенная таблетка, нежели какая-либо другая. Оно отодвинуло слишком четкие воспоминания, сделало их размытыми и плоскими, словно нарисованными плохим художником в приступе меланхолии. Но надо признать, что произошедшее сильно изменило нас обоих. Он стал больше работать, чтобы забыться - и результатом этого стало наше теперешнее благосостояние. А я…

А я лежу и, словно тот плохой художник, вожу пальцем по своему животу, будто кистью по холсту, размышляя о том, что наверно глупо пытаться раскрашивать неважную картину. Проще повесить ее на стену, оставив в покое, либо спрятать в чулан и больше не трогать. Пусть остается такой, какая есть. У других и такой нету.

Он в ду̀ше – это надолго. Вытираю живот простыней, по пути на кухню бросаю ее в корзину с грязным бельем. Он постоянно настаивает на домработнице, я пока сопротивляюсь. Но уже менее агрессивно, чем раньше. Не хочется, чтобы в доме был чужой человек. А еще я опасаюсь чувства своей ненужности, которое может возникнуть, когда за нашей квартиркой будет ухаживать кто-то другой. Хотя, может, Он и прав. Деньги нужны для того, чтобы избавлять людей от лишних забот. Вот только я еще не решила, нужна ли мне такая беззаботная жизнь, когда всё, что знаю и умею, окажется ненужным.

На кухне завариваю всё тот же лювак, и впервые ощущаю вкус дерьма той ушастой зверюшки, сквозь желудочно-кишечный тракт которой прошли эти кофейные зерна. Интересно, какому извращенцу впервые пришла мысль поковыряться в какашках мусанга, заварить добытое, и выпить? А потом заявить, что это неимоверно вкусно и начать продавать по сумасшедшей цене? Думаю, что это из серии той же фуа-гра, сырых стейков, кислого вина, неудобных платьев, и тесных деловых костюмов, стесняющих движения. Когда люди начинают слишком хорошо жить, им начинает недоставать сложностей, которые они сами себе придумывают. И чем неприятнее сложность, тем больше они готовы за нее платить.

Выливаю недопитый кофе в раковину, подхожу к окну.

На улице дождь. Миллионы капель воды падают на землю, чтобы потом испариться, вознестись вверх, и снова упасть. Круговорот воды в природе. Эти капли похожи на людей. Вечное бессмысленное метание между землей и небом – без цели, без конца, и без смысла. Когда идет дождь, природа становится серой, унылой и скучной. Когда идет жизнь – всё то же самое. Так может, Вик в чем-то права? Может, стоит немного раскрасить новыми впечатлениями своё уже поднадоевшее существование на этом свете?

- Милая, я всё, ванная свободна.

Он подходит ко мне сзади, обнимает. Его влажное после душа тело кажется готово продолжить примирение. Но голос немного насторожен. Понимаю. Он ждет чего угодно – новой волны скандала, холодного равнодушия, страстных объятий в стиле «я не сучка, давай всё забудем». Как-то он говорил, что любит меня за непредсказуемость. А я, если честно, иногда боюсь этой самой своей непредсказуемости - порой я сама не знаю, что могу выкинуть в следующую секунду.

- Я уезжаю в Париж.

Такое впечатление, что это сказала не я, а кто-то другой за меня вытолкнул слова вместе с воздухом из моих легких – и они сдулись, словно проколотые воздушные шарики. Я почувствовала, что задыхаюсь. И это ощущение легкого удушья вдруг сладко отдалось в низу живота, словно я только что кончила. Вот значит какие ощущения накрывают от сложных решений, которые принимаешь неожиданно для себя…

- Прости, я не ослышался?

Молчу. Мне слишком хорошо, будто я вдруг сбросила с себя что-то очень тяжелое, пригибающее меня к земле очень долго. И мне хочется удержать это ощущение в себе подольше. Я, конечно, отвечу. Но чуть попозже.

- Ты вся дрожишь.

Он обнимает меня крепче.

- А знаешь, может, это и правильно. Я давно говорил, что тебе надо развеяться. Поезжай. Ты же не надолго, верно?

Киваю. Приятное ощущение становится слабее, растворяется во мне, пропадает. И вместо него приходит страх. Я еду? Я действительно это сказала? Неужели я решилась?

Сразу хочется отказаться. Как у нас говорят, «включить заднюю передачу». Я никогда не ездила одна дальше нескольких остановок на метро. Бывает такое: рождается человек, и нет у него желания куда-то ездить. Всё устраивает дома, от которого не хочется сильно удаляться. Бывают птицы перелетные, которым постоянно нужно мотаться из одной страны в другую, и чем дальше, тем лучше. А бывают те, кто от своего гнезда никогда далеко не улетает. Я однозначно из вторых. И очень страшно вдруг – раз! – и стать перелетной. Причем лететь не вместе со своей стаей, а в одиночку.

- Подожди.

Он уходит в спальню. Слышу, как попискивает его телефон. И почти сразу начинает мурлыкать мой, который лежит здесь, на кухне. Беру его в руки. Новое сообщение. Открываю.

«Зачисление на Ваш счет». И в глазах рябит от нулей, которые сразу и не посчитать. Слышу его шаги за спиной, оборачиваюсь. Вижу его довольное лицо, как у кота, который принес хозяину мышь и ждет похвалы.

- Зачем? Я же, типа, туда зарабатывать поеду…

- Ну и зарабатывай, - улыбается он. – Ведь можно же одновременно и зарабатывать, и ни в чем себе не отказывать?

- Но здесь в несколько раз больше того, что мне обещали заплатить…

Он вновь обнимает меня.

- Пусть у тебя будут деньги. Просто на всякий случай. Мне так спокойнее.

- Спасибо…

Прижимаюсь к нему в ответ. Всё-таки Он – мой. И ничей больше. Но тут же изнутри начинает покалывать маленькая иголочка: «А подумала ли бы ты так, если б он не перевел тебе деньги? Прижалась бы сейчас к Нему, как к единственному родному человеку – доброму, любящему, понимающему – если бы не только что пришедшее тебе на счет доказательство того, что ты ему не безразлична»?

Всё-таки какое это счастье – не думать. Быть дурой, не задавая себе таких вопросов, принимая свалившееся на тебя счастье таким, какое оно есть, не отравляя жизнь себе и любимому человеку собственными мыслями. Но я думаю… И понимаю, что это моё проклятие. Может хоть в Париже получится отвлечься от всего и не заниматься этим дурацким женским самокопанием?

- Пойдем спать, - говорит он. – Сегодня у нас обоих был трудный день. И вряд ли завтрашний будет легче.

- Пойдем, - соглашаюсь я. Сон – тихое счастье, отключающее тебя от собственных мыслей, позволяющее мозгу отдохнуть от себя самой. Потому, что иной раз человек может сам себя замучить до такой степени, что в пору наложить на себя руки. И в этом случае всегда лучше согласиться на лайт-вариант смерти – завалиться спать, чтобы утром воскреснуть, и с новыми силами заняться бессмысленной, нудной, но порой увлекательной игрой под названием жизнь.

***

Рассветное солнце щекочет мне ресницы своими лучами, прокравшимися сквозь незаметную щель между шторами. Что ж, сегодня один-ноль в пользу коварного желтого карлика – так называют этот тип звезд, имеющих обыкновение не давать людям нормально выспаться. Хотя сама дура, могла бы проверить шторы перед тем, как вечером рухнуть в кровать и отрубиться.

Потягиваюсь, косясь на электронный будильник. В принципе, карлик не особо провинился – до подъема осталось девять минут. Сладкое время, когда можно полежать, помечтать, заново включаясь в реальность… и понимая, что сегодня я на работу не пойду. Какая работа, когда я собралась уезжать?

Меня вновь накрывает волна легкой паники, на гребне которой приходит мысль: «А вдруг та брюнетка всё отменила, и я ей больше не нужна?»

Протягиваю руку, беру с тумбочки телефон…

Надеялась я зря. В мобилке тихонько вибрирует сообщение. Открываю.

От нее. «Привет! Ну ты как, надумала насчет Парижа?» И щекастый подмигивающий смайлик после вопросительного знака.

Вот тут я просыпаюсь окончательно и вспоминаю, что уже сказала Ему о своей поездке, и что Он уже перевел мне деньги. Всё. Обратного пути нет.

Нет, конечно можно на всё плюнуть и отказаться. Но как же мне потом смотреть в глаза той девчонке в зеркале? Она ж не простит мне слабости. До конца жизни вспоминать будет, мол, ты могла сделать шаг. Доказать и Ему, и себе что ты не домохозяйка, которая ничего в жизни не способна добиться самостоятельно.

Могла.

И не сделала...

Как же иногда трудно набить простое сообщение. Хочется сделать это зажмурившись, как перед прыжком в омут с большой высоты. Но тогда не будет видно экрана…

«Так, соберись, тряпка!» – накручиваю сама себя. «Это же просто, как застрелиться. Раз – и всё. Две буквы. Всего две буквы».

Палец набирает их, зависает на мгновение над кнопкой отправки, и…

«Да».

«Отлично!!!»

Три жирных смайла с клоунскими улыбками чуть не до глаз-точек.

«Мы уже в аэропорту, через десять минут пришлю тебе билет на вечерний рейс. Сейчас скину координаты отеля и аванс на булавки».

И опять смайл.

Что за привычка у некоторых людей лепить этих колобков чуть ли не после каждого слова? Сейчас они меня раздражают как никогда раньше. Хотя я, конечно, понимаю, что улыбающиеся смайлы тут не при чем. Это я просто боюсь высунуть нос из своей привычной норки, где мне тепло, уютно и привычно. Боюсь, но деваться уже некуда. Придется вытаскивать себя оттуда за ноздри, причем самостоятельно.

Просыпается Он. Целует. Кивает на телефон.

- Ты уже с ним? Иногда мне кажется, что его ты любишь больше, чем меня.

- В отличие от тебя, он всегда со мной, - ворчливо отвечаю я.

- Идеальный любовник-альфонс, - потягивается Он после сна, улыбаясь. – Всегда готов тебе услужить, в любое время, только не забывай кормить и давать деньги.

- А ты, я смотрю, разбираешься в любовниках своей жены, - шутливо прищуриваюсь я. – Может, поговорим о твоих любовницах?

Он на мгновение смущается. Понимаю… Кажется, в шутках на эту тему мы немного перегнули палку. Даже когда у обоих нет никого на стороне, всё равно нет-нет, да закрадывается мыслишка – а вдруг? Чем твоя половинка занята, когда тебя нет рядом? Вдруг вот прямо сейчас происходит то неуловимое, что ломает семьи – взгляд случайно цепляется за взгляд, нечаянно брошенное слово находит ответ, и превращается в разговор. А дальше вроде бы как-то само собой, непринужденно пальцы сохраняют в памяти телефонов новые номера, которые на всякий случай помечаются фальшивыми именами представителей противоположного пола… И всё. У твоей половинки начинается другая жизнь, наполовину состоящая из обмана…

Никогда не понимала этого. Как можно жить, вертясь между правдой и ложью, словно угорь на сковородке? Может, для кого-то, страдающего недостатком адреналина, это и в удовольствие – поймает тебя твоя половинка, не поймает… Но как же нужно не уважать эту свою половинку, чтобы опустить ее до уровня участника настолько грязной игры? Понятное дело, все мы в какой-то мере порой заглядываемся на красивых людей, проходящих мимо нас по жизни. Но лично мне вполне хватает двух собственных рук, ду̀ша и воображения для того, чтобы получить удовлетворение мимолетным потребностям у себя в голове, не пачкая свое тело чужими прикосновениями.

Как всегда, помогаю Ему собраться на работу, перед выходом повязываю галстук. Сегодня он выбрал ярко-красный, цветом похожий на кровь. Не люблю его даже больше, чем тот, с белыми брендовыми крапинками. Он слишком привлекает внимание к Нему, как яркая раскраска альфа-самца, призывающая: «Посмотри на меня, оцени, какой я классный!» Хотя, скорее всего, это меня опять кроет после наших утренних шуточек про любовников. Мне даже кажется, что от кровавого галстука слегка пахнет ментолом, характерным для женских сигарет. Всё, нафиг, реально пора развеяться, пока я не надумала себе очередной повод для слез и депрессии.

Он уходит, а я звоню на работу. Неожиданно отпроситься на неделю оказывается легко – Крис соглашается всё уладить в обмен на обещание привезти флакон духов из Парижа. Она, конечно, сучка, но в такие моменты я ее люблю как любят сторожевую собаку, которая за кусок колбасы делает вид, что тебя нет, когда ты украдкой перелезаешь через чужой забор.

Теперь нужно собраться в путь.

Как-то мы с Ним серьезно собирались слетать на Карибы, оттянуться как следует, забыть обо всем. Собраться получилось, а вот слетать – нет. Бизнес швырнул его в очередной водоворот, из которого он так и не смог выбраться в совместный отпуск. От тех сборов остались два вместительных дорожных чемодана, перед одним из которых я сейчас сижу, растерянно глядя в его пустое нутро словно кролик, которого вот-вот должен сожрать крокодил, распахнувший кровожадную пасть. Что взять с собой? Как я понимаю, просто необходимо сложить в чемодан содержимое всего шкафа, без которого я точно не выживу во Франции – вдруг чего понадобится, а у меня его нет?

Но потихоньку мысли приходят в порядок, я становлюсь спокойной и жесткой, мысленно отсекая от кучи шмоток те, без которых можно обойтись. Включаю драйвовую музыку, добавляющую решительности, и, покачивая бедрами в такт бешеному ритму, начинаю укладывать вещи в чемодан. Сейчас мне кажется, что я похожа на солдата, собирающегося на войну: камуфляж, экипировка, оружие, боевая раскраска. Всё только самое необходимое.

Итог: в чемодане оказываются три набора одежды. Для свадьбы: блуза, брюки, туфельки на низком ходу чтоб к вечеру ноги не отвалились. Для прогулок - пара футболок, шорты, джинсы, короткую курточку. Легкое коктейльное платье, на случай вечернего выхода. Еще в одном «прогулочном» комплекте поеду, так что кроссовки можно не класть. Плюс две красивых пижамы для сна. Далее кладу несколько комплектов нижнего белья – черного и белого, под любую одежду. На этом со шмотками всё, хватит. Иначе не удержусь, потом чемодан не застегну.

Едем дальше. После некоторых размышлений, всё необходимое для жизни раскладываю по разным косметичкам.

Одна – целевая, макияжная, с раскраской для лица и всякими кремами.

Вторая для волос – расчески, заколки, резинки, лак.

Из третьей делаю нечто вроде походной аптечки – пластыри, средства от головной боли, изжоги, расстройства желудка, внезапной простуды и тому подобных несчастий, которые по закону подлости непременно настигнут в самый неподходящий момент при непременном отсутствии нужного лекарства.

В четвертую складываю мыльно-бритвенные принадлежности с кучей лосьенов, бальзамов, кремов до и после процесса…

Ох, как же тяжело быть женщиной! Вон мой: схватил пару трусов да бритву, сунул всё это в сумку – и уже куда-то летит по работе. Говорит, мол, что надо или в отеле есть, или по дороге куплю. А я вот уже второй час описываю круги вокруг чемодана, что-то добавляя, что-то убирая, и понимаю, что процесс затягивает. И если не остановиться, то впору в какой-то момент сесть на пол, расплакаться и, наплевав на всё, решить, что гори оно всё синим пламенем, я никуда не еду.

- Стоп-стоп-стоп, - говорю сама себе, глядя в зеркало и показывая кулак отражению. – Я тебе дам «не поеду»! А ну быстро подобрала сопли, и вперед, к благородному дело лишения себя туристической девственности!

Посмотрев на яростно-решительное лицо той, в зеркале, понимаю – она не шутит. Значит, и правда придется собраться и закончить начатое.

Наконец застегиваю чемодан, и берусь за фотоаппарат, который повезу в ручной клади. Дополнительные карты памяти, два запасных аккумулятора, зарядки, шнуры…

Вроде всё.

Уффф…

Не прошло и трех часов, как я собралась. Начерно. Зная себя, я еще раз двадцать залезу в чемодан, чтобы что-то выкинуть оттуда, доложить, переложить…

Но сейчас я немного подустала, и спать хочу больше чем есть, а есть больше, чем никуда не ехать. Это нервное, которое в моем случае после перекуса должно притупиться. Кстати, я совсем забыла позавтракать, а у меня на голодный желудок паника всегда намного сильнее, чем на сытый. Проверено.

В холодильнике нахожу грустное напоминание о вчерашнем неудавшемся семейно-домашнем ужине, которому, увы, уже не состояться. Ладно, что не делается – к лучшему, всё равно нужно как-то убить время до вечера.

Стейки шкворчат на сковородке, источая немыслимый запах. Я мысленно злорадствую – вот чего Он лишился вчера, променяв действительно вкусный вечер на кислую, пресную, а местами и тошнотворную встречу в ресторане.

Открываю бутылку вина, наливаю себе полбокала. Надо же выпить за удачный полет. Поскольку чокаться больше не с кем, тихонько звякаю бокалом об бутылку. Кто-то когда-то говорил, что это называется «чокаться с тренером». Забавное сравнение. И двусмысленное, кстати. Некоторые люди и правда сходят с ума, спиваясь в одиночестве. Тоже выход, когда другого просто нет – или когда не умеешь пробивать его в сплошной стене чужого безразличия и непонимания.

Свой стейк съедаю, Его – заворачиваю в фольгу. Вернется с работы, будет чем поужинать. Кстати, надо напомнить, что меня нужно отвезти.

Звоню.

Он долго не берет трубку. Наконец отвечает:

- Привет, Зая, что случилось?

- Привет. Ты же сегодня отвезешь меня в аэропорт?

Секундная заминка.

- Знаешь, у меня через полчаса встреча с теми же персонажами, которая может затянуться. Вчерашние посиделки дали свои плоды, и партнеры хотят обсудить детали. Не обижайся пожалуйста, это очень важно. Я закажу тебе такси и сто процентов буду в аэропорту с цветами, когда ты прилетишь обратно.

Молчу. Он говорит что-то еще, но я не слушаю. Вернее, слушаю, но не слышу. Просто это незачем. Лишние слова, на которые положено отвечать «да, да, конечно, я всё понимаю». Или закатывать скандал. Говорить не хочется, скандалить – тем более. Просто как-то пусто внутри, как в бокале, что стоит на столе с рубиновой капелькой, оставшейся на донышке.

Наконец он выдыхается. И молчит. Ждет ответной реакции. Причем я слышу, как кто-то зовет его. Ну да, он на работе, зарабатывает деньги, а я тут лезу к нему со всякими глупостями.

- Конечно, милый. Без проблем. Люблю тебя. Такси я закажу сама, не беспокойся.

- У нас всё хорошо?

В его голосе слышны тревожные нотки.

- У нас всё отлично, - говорю я, и нажимаю кнопку отбоя. Когда говорить не о чем, это лучший вариант развития событий, причем для обоих.

Лучший антистресс – это душ. Залезаю под жесткие струи и начинаю переключать кран с холодной воды на горячую, вышибая из головы накопившееся. Человек – загадочное существо. Чтобы избавиться от психологических страданий, ему зачастую надо окунуться в страдания физические. Мое тело то колотится от холода, то дергается от кипятка, но я всё равно продолжаю эту пытку, которая сейчас мне просто необходима.

Наконец я чувствую, что всё, отпустило…

Делаю воду нейтральной, и расслабленно опускаю руку вниз, туда, где словно испуганный зверек затаилось нереализованное желание. Ему много не надо, чтобы вырваться наружу – несколько движений тренированными пальцами достаточно, чтобы по моему телу пробежала судорога наслаждения, и мои ноги стали ватными. Сползаю вниз по стенке душевой кабины…

И тут меня прорывает.

Я начинаю плакать. Реветь в голос. Всё то, что я считала благополучно похороненным внутри при помощи контрастного душа, теперь гейзером концентрированной обиды бьет из меня. Тело сотрясается в рыданиях, будто здание при землетрясении, которое вот-вот развалится на части. Возможно поэтому я обхватываю себя руками. Так легче сохранить себя, сжавшись в комочек на полу душевой кабины…

Наконец слезы кончаются, рыдания превращаются в всхлипывания. Струи душа больше не жесткие, словно плети. Сейчас они ласково смывают слезы с моего лица и противную дрожь с моего тела. Мне легче. Гораздо легче. Спасибо матушке-природе, заложившей в нас такой вот простой механизм освобождения от проблем. Мужчинам сложнее. Они хоронят в себе все переживания, трупный яд которых отравляет их души и тела. Возможно, именно поэтому и умирают они раньше женщин.

Выхожу из душевой кабины, растираюсь жестким полотенцем, так, чтобы тело горело. У меня на специальной полочке всегда два банных полотенца – мягкое, и жесткое. Первое использую когда хочется неги, умиротворения, расслабленности. Второе – когда нужно настроиться на боевой лад, вытереть из себя женскую сопливость, разозлиться на весь мир и, стиснув зубы, идти вперед.

Одеваюсь, застегиваю чемодан. Всё, пора заказывать такси.

Достаю телефон, выбиваю пальцами дробь на экране. Будет через девять минут. Присаживаюсь на пуфик в коридоре, окидываю взглядом квартиру. Перед разлукой со своей привычной норкой ощущаю приступ легкой тоски. Будто она, как живое, близкое существо, не хочет отпускать меня надолго. Да и я не хочу – надолго. Как я буду там, без привычных стен, пропитанных знакомыми запахами, без родной, мягкой кровати, без ощущения защищенности от окружающего мира, которое дарит твое жилище?

Но часы тикают, отсчитывая секунды, и слово «надо» становится не просто словом, а вполне себе осязаемой причиной подняться с пуфика, открыть дверь, и выйти на лестничную площадку, волоча за собой чемодан – так самоубийца тянет за собой камень, который поможет ему побыстрее опуститься на дно.

- Так, хватит себя накручивать! Не на казнь идешь, а в командировку летишь на неделю всего! – строго говорю сама себе, запирая квартиру и нажимая кнопку лифта. – Вернешься, и всё будет по-старому. Ты просто боишься, и это нормально. Это пройдет. Наверно…

Спускаюсь. Таксист предупредительно забирает чемодан. Сажусь сзади, по диагонали с водителем. Муж говорит, что так положено по этикету. Не знаю как там насчет этикета, но я не люблю разговаривать с незнакомыми людьми - и иногда заднее сиденье спасает от навязчивых разговоров с шоферами, которые таким образом развлекают себя, искренне считая, что беседа с ними доставляет удовольствие пассажиру.

Но не в этот раз.

В зеркале заднего вида ловлю внимательный взгляд. Зря я это, надо было смотреть в окно. А так контакт глазами можно расценить как желание клиента потрепаться.

Именно так он и расценивается.

- Куда летите, если не секрет?

- В Париж.

- А почему не с мужем?

- У него работа.

Взгляд в зеркале становится вопросительно-недобрым. Если водитель сейчас спросит «к любовнику собрались?», попрошу остановить машину и выйду.

Но нет, следующий вопрос поставлен по-другому:

- Попробую предположить. В гости к друзьям?

- Нет. Тоже по работе.

Взгляд в зеркале становится злым и одновременно тоскливым, как у собаки, которую избили и бросили на дороге.

- Эх… Моя вот тоже съездила. По работе… Там и осталась, с каким-то придурком. Извините, просто нахлынуло.

- Ничего. Понимаю.

Мне становится немного жалко этого мужика, которому жизнь сначала подарила любовь, а потом отняла ее, жестоко и равнодушно. Конечно, можно много говорить на тему, что «так судьба сложилась», «в разрыве виноваты оба» и так далее, и тому подобное. Но это всё для самоуспокоения. Когда люди расстаются, одному из них всегда больнее. Тому, для кого эти отношения были более важными и нужными.

В машине, нагретой солнцем за утро, пахнет пластиком, обивкой сидений, хорошим ароматизатором. И еще чем-то тяжелым, гнетущим, если подобное слово можно применить к запаху. Дезодорант вроде и глушит его, но нотка всё равно остается, как если бы недобросовестный повар попытался залить не очень свежие овощи каким-нибудь причудливым соусом. Возможно, так пахнет застарелая тоска, пропитавшая всё пространство этой машины, которая уже очень давно возит своего хозяина и успела стать частью него. Наверно он тоже не любит выходить из нее надолго, как я из своей квартиры. Давнее горе тоже может стать привычной атмосферой, которую не хочется покидать.

Мы неторопливо едем по городу, улицы которого, словно артерии огромного организма, забиты пробками. Мегаполис болен этими фырчащими тромбами, вылечить которые крайне сложно. Для этого нужно строить много новых дорог, и это делается потихоньку, но напоминает реанимацию умирающего. Без толку всё. Сколько себя помню, по утрам лучше сидеть дома, или ехать на метро, иначе непременно попадешь вот в такую медленно движущуюся затхлую реку из металлических, нагретых солнцем коробок с людьми, запечатанными внутри.

Наконец машина подъезжает к зданию аэропорта. Выхожу, расплачиваюсь с таксистом, и вместе с такими же, обремененными чемоданами пассажирами втягиваюсь внутрь огромного стеклянного здания, где начинается процедура просеивания багажа и человеческого материала через специальные устройства, предназначенные для поиска запрещенных предметов. Психологически не особо приятная.

Чувствуешь себя не кем-то, а чем-то, неким предметом на конвейере, который тщательно исследуют на предмет возможных изъянов. Хочется надеяться, что когда-нибудь изобретут некий коридор, чтоб люди спокойно шли по нему, ни о чем не подозревая, а в это время их вместе с багажом просматривали бы невидимыми лучами. А еще лучше, чтоб настало когда-нибудь такое время, когда все люди на планете начнут просто доверять друг другу, вылечив нашу маленькую планету от терроризма, злобы, зависти, и человеческой глупости, порождающей все вышеупомянутые недуги. Понимаю, что утопия это, так, несбыточные мечты… Но что еще делать, как не мечтать, стоя в очереди перед проходом через рамку, просвечивающую тебя насквозь?

Наконец этот театр недоверия заканчивается, и я прохожу в зону беспошлинной торговли – странное место, где по идее цены должны быть намного ниже тех, что вне здания аэропорта, но на самом деле всё наоборот. Говорят, раньше да, в «дьюти фри» все товары были дешевле, но это время осталось в далеком прошлом. Какой тогда смысл в этих магазинчиках с конскими ценами? Не понимаю. Впрочем, я сюда не понимать пришла, а дожидаться своего рейса, до посадки на который осталось не так уж много времени.

Гулять по магазинам, в которых никогда ничего не куплю, я всегда считала бесполезным времяпровождением. Лучше уж посидеть где-нибудь, попить кофе, потупить в телефон или фотоаппарат. И чтоб народу было поменьше.

Именно для этих случаев Он однажды подарил мне банковскую карту, открывающую доступ в лаунж-зоны аэропортов – и не только. Там еще было много чего, что я не запомнила, а что запомнила, тут же забыла за ненадобностью. Но сейчас, после того, как меня на досмотре заставили вывернуться наизнанку, а потом снова свернуться в свою привычную одёжно-вещевую оболочку, мне хотелось уединения. Думаю, это несбыточная мечта в аэропорту с его морем людей, снующих туда-сюда, но хоть приблизиться к ней уже за счастье.

В лаунже и правда было немного народу, что меня порадовало. Женатая пара с двумя послушными детьми, смирно сидевшими на диване, уткнувшись в детские книжки на немецком языке. Лысеющий мужчина с щекастым лицом человека, не привыкшего себе ни в чем отказывать, который увлеченно читал бизнес-вестник, уплетая при этом кусок шоколадного торта. Дама преклонных лет с внимательным взглядом бизнес-леди, способной по туфлям безошибочно определить содержимое твоего банковского счета. И никого больше. Идеальное место для убийства времени, оставшегося до посадки.

Стоически выдержав сканирующий взгляд старушки, беру кофе и ухожу в самый дальний угол, где предупредительно поставлены диван и столик для таких, как я, оберегающих свой внутренний мир от излишнего чужого внимания. Достаю фотоаппарат, начинаю листать последнюю фотосессию с Вик – всё как-то не было времени посмотреть, что тогда получилось. Хотя «не было времени» это обычно всегда отговорка для того, что забыла сделать, или просто когда лень оказалась сильнее меня. Думаю, не одна я такая.

Удаляю пару снимков, которые мне не нравятся, и тут слышу легкое, еле слышное фырканье. Поднимаю глаза от экрана.

Ну да. В лаунж зашел парень. Брюнет, подтянутый, в костюме, рубашка под которым расстегнута на одну лишнюю пуговицу, что, конечно, не могло не вызвать недовольства у престарелой дамы. Хотя, думаю, дело не в пуговице, а в подспудном осознании, что вряд ли когда этот молодой человек расстегнет ради нее остальные. Некоторые люди болезненно воспринимают собственное увядание, сожалея о том, что их время безвозвратно уходит, и завидуя молодым. Зря, по-моему. В каждом возрасте есть свои плюсы и минусы. Ближе к старости минусов, понятное дело, становится больше. Но тогда, наверно, нужно просто меньше обращать на них внимания, и больше радоваться плюсам. Жизнь слишком коротка для того, чтобы тратить ее на негатив – даже тогда, когда негатива в ней становится всё больше и больше…

Непроизвольно мой взгляд цепляется за эту непристойную пуговицу, поднимается выше. Потом опускается ниже, до ботинок, начищенных до блеска. Всегда уважала мужчин с ухоженной обувью – обычно тот, кто следит за ней, следит за собой в целом. И не только за внешностью, но и за своими поступками, которые тоже старается поддерживать в чистоте.

Одергиваю себя, отвожу глаза. Этот сканирующий взгляд заложен в каждой женщине изначально. Как у охотника, оценивающего добычу – надо оно мне, не надо... Вик как-то в шутку сказала, что девушки, даже будучи замужем, всё равно замуж хотят. Но это точно не про меня. В моем случае мне точно никто не нужен, Его достаточно вполне. Но против природы не попрешь. Поэтому и приходится иногда осаживать себя – в таких случаях, как сейчас, например.

Но мимолетный первичный вывод уже сделан. Мордашка, рост, стиль одежды, осанка – всё на уровне. При этом на лице нет неприступно-надменного выражения, свойственного красивым мужикам – мол, вот он я, любите меня все безоговорочно, а кто с этим не согласен, может засунуть себе свое мнение туда, куда не заглядывает солнце. Что, несомненно, парню в плюс.

Краем глаза отмечаю, что он берет чашку кофе и садится неподалеку от меня, через один столик. Видимо, тоже любит уединение. Думаю, если б не я, он сел бы на мое место. С некоторых пор я чувствую людей своей породы, старающихся как можно меньше контактировать с представителями своего вида. Может, конечно, всё это я себе придумала. Но как приятно порой убедить себя в том, что ты не одна такая на свете, что есть помимо тебя еще мотыльки, предпочитающие второй раз не подлетать к горящей лампе, чтобы не обжечь крылья.

Мой палец механически листает фото, но мысли уже далеко от них. Почему? Наверно потому, что я чувствую – парень тоже смотрит на меня. Не сказать, чтобы заинтересованно, просто в данный момент я несколько интереснее фикуса, стоящего справа от меня, а поле зрения менять неохота. Многие мужчины, увидев обручальное кольцо на пальце девушки, теряют к ней интерес. Другие наоборот, начинают разглядывать внимательнее – «ну ка, ну ка, посмотрим, что ж он в ней такого нашел?». А некоторые смотрят просто потому, что взгляду больше не за что зацепиться. Забавно. Почему ж мне сейчас интересно, какой из этих трех случаев – его?

Полагаю, потому, что мне просто больше нечего делать. Почти уверена в этом. Поэтому когда я чувствую, что он отвел взгляд, в свою очередь, рискую еще раз глянуть в его сторону. При этом рука отрывается от фотоаппарата и автоматически поправляет волосы.

Ну вот. Отмечаю с легкой досадой: стоило симпатичному мужчине посмотреть на меня, как тело автоматически реагирует, прихорашивается. Рефлексы, не зависящие от нас, порой выводят из себя. Впрочем, думаю, этот парень привык к таким непроизвольным жестам представительниц противоположного пола, поэтому не сочтет его за приглашение подсесть за мой столик и начать непринужденную беседу.

Кстати, он действительно симпатичный. Второй взгляд выявил детали. Темные волосы красиво подстрижены. На левой брови небольшой шрам, которые, как известно, украшают мужчину. Глаза цвета молочного шоколада. Морщинки в их уголках, свойственные людям, которые много смеются. Волевой подбородок. Широкие плечи, но при этом чувственные пальцы музыканта, которыми он рассеянно поглаживает экран телефона – наверно, тоже листает старые фото или новостную ленту, думая при этом о чем-то своем.

Здесь, в лаунже, у всех появляется время подумать. Время, совершенно свободное от обычной, повседневной жизни, которая осталась там, за границей государства, которое ты уже покинул. Время между регистрацией и посадкой на борт целиком принадлежит только тебе, и больше никому. Нет расписания важных дел, некуда бежать, не к чему стремиться. Ты словно попадаешь в некий вакуум, где есть только ты – и твое по-настоящему свободное время.

Нет, конечно, какой-то трудоголик с железными нервами, возможно, даже здесь уткнется в свой ноутбук и продолжит зарабатывать деньги, нажимая на кнопки клавиатуры. Я бы так не смогла. Перед полетом я чувствую легкую нервозность, замешанную на отрешенности. Странное состояние. Ведь каждый человек перед тем, как подняться в воздух, так или иначе думает о том, что самолеты имеют свойство иногда падать…

И каждый старается не думать об этом. Не нужно это. Ведь и автомобильные аварии случаются, и кирпичи с крыш порой падают, так что ж теперь в машины не садиться и по улицам не ходить? Глупо, верно?

А всё равно думается… Потому наверно я сейчас листаю фото, не видя фотографий, и тем же самым занимается тот красивый парень по соседству. И все остальные люди в лаунже. Отвлекаются. Стараются не думать…

Но тут механический женский голос в динамиках объявляет начало посадки. И тут же лаунж приходит в движение. Люди собираются, поднимаются из-за столиков, идут к выходу. Брюнет с волевым подбородком – в их числе. Ну и отлично. Посижу в одиночестве. Странно, почему после объявления на посадку люди идут к своим воротам и становятся в очередь? Раньше ли ты сядешь на свое место в самолете, позже ли – какая разница? Зачем стоять, дыша в чей-то затылок, когда можно спокойно ближе к окончанию посадки без всяких очередей пройти через ворота и занять свое место?

В лаунже пусто. Вместе с людьми ушла их тревога, витавшая в воздухе все это время. Теперь здесь пустота. Гнетущая, как вопросительный взгляд бармена из-за стойки - мол, все ушли, а эта чего здесь торчит? Даже не знаю, что хуже - то невидимое звенящее беспокойство, или вот это почти осязаемое ничто, давящее на плечи и стесняющее дыхание…

Понимаю, что это я себя накручиваю. Я редко летаю, и потому просто боюсь самолетов даже больше, чем автомобилей. К стальным гробам на колесах я привыкла как к неприятной необходимости. Авиаперелетов в моей жизни было крайне мало, так, пару раз до замужества, поэтому естественно, что непривычной опасности боишься больше, чем повседневной.

Наконец я не выдерживаю, встаю из-за столика, и иду искать свои ворота. Теперь я понимаю почему люди стоят в очереди на посадку, дошло наконец. Это естественно для общественных животных сбиваться в стаи перед лицом опасности. Вместе бояться легче. Поэтому лучше уж я постою среди таких же, как я, пытающихся загнать внутрь, в себя животный страх перед высотой, чем буду бороться с ним в одиночку сидя в лаунже.

Ворота нахожу быстро, становлюсь в конец очереди за молодой парой. Она в коротком белом платье, похожем на сложенные крылья бабочки-капустницы. Он – в новом, возможно, вчера купленном костюме. На их руках сверкающие обручальные кольца без бытовых царапин, которые за годы после женитьбы неизбежно появляются и на благородном металле, и на отношениях супругов.

Ее взгляд сияет. В его глазах неуверенное счастье мужчины-молодожена, еще не осознавшего произошедшее. Им некогда бояться полета. Их головы сейчас полностью заняты прошедшей свадьбой и предстоящим свадебным путешествием, и в них нет места настоящему...

Завидую им. Потому, что с каждой минутой боюсь все сильнее и сильнее. Последний раз я летала в самолете довольно давно. Не помню, как было тогда, но сейчас всё точно по-другому. Страх заполняет меня, подкатывает к горлу, и я лишь усилием воли передвигаю ноги, медленно, но верно приближаясь к неизбежному.

Наконец очередь проходит, и вот я уже в самолете. Досталось место у окна. Даже не знаю, хорошо это или плохо. С одной стороны, наверно это будет откровенный мазохизм в моем случае – бояться и одновременно смотреть в иллюминатор, упиваясь собственным страхом. Но может, оно мне и нужно, чисто для того, чтоб встряхнуться. Или же лучше будет опустить шторку, закрыть глаза и не открывать их до самого Парижа? Не знаю, не решила еще. Видно будет.

Рядом садится огненно-рыжая девушка в белой футболке с изображением Эйфелевой башни, и сразу же затыкает уши наушниками. Понятно. Не расположена к общению. Как и я. Спасибо ей. Люблю незнакомых людей, которые не хотят разговаривать со мной, предпочитая оставаться в своем мирке, где есть только один всегда приятный и понятливый собеседник. Не общение с тем, кто по воле случая оказался рядом – это своего рода вежливость, достойная уважения. В таких людях я чувствую родственную душу, и отвечаю им взаимностью, не пытаясь нарушить столь комфортное для них одиночество.

Проходит несколько минут. Командир корабля объявляет всё, что должен объявить, стюардессы показывают всё, что должны показать пассажирам – ремни безопасности, кислородные маски, спасательные жилеты, инструкции на тему что делать, если вдруг произойдет то, что, надеюсь, никогда не случится со всеми, кто сейчас сидит в самолете. Наверно этот ритуал всё-таки нужен, хотя ни разу не слышала, чтобы кому-то при авиакатастрофе помогли ремни, маски, жилеты и инструкции.

Наконец все формальности позади, самолет выруливает на взлетную полосу, разгоняется и отрывается от земли. Девушка рядом закрывает глаза и ставит на своем телефоне максимальную громкость. Там, в ее мире, гремит музыка. И даже если случится непоправимое, она навсегда останется там, обернутая любимой мелодией словно сплошным непробиваемым бронежилетом, ничего не поняв и не почувствовав.

Желудок мягко прижимает к позвоночнику, уши закладывает. Мне тоже очень хочется заткнуть уши наушниками, закрыть глаза, и утопить собственный страх в ревущем водопаде музыки – лучше максимально тяжелой, чтоб мозг вырубило напрочь от грохота ударных, чтоб забила она насмерть мой животный страх высоты и скорости...

Но я не отрываясь смотрю в иллюминатор на землю, стремительно уходящую вниз, на дома, в мгновение ока ставшие крохотными, на поля, уже похожие на неровные цветные заплатки старого лоскутного одеяла. Оказывается, мне зачем-то нужен мой страх, выворачивающий меня наизнанку... и одновременно дарящий знакомое приятно-щекочущее ощущение под ложечкой и внизу живота, предшествующее оргазму…

Это что-то новое. Никогда не думала, что смогу упиваться собственным ужасом, усилием воли тормозя руку, которая словно сама собой медленно сползает вниз, будто собирается расстегнуть пряжку ремня безопасности, затянутого поверх верхней части бедер…

Хотя зачем ее тормозить? Девушка слева погружена в себя, и вряд ли помешает, когда всё, что мне требуется в данный момент так это засунуть пальцы под ремень, и словно на тревожную кнопку нажать туда, куда требует тело, странно и необычно для меня возбужденное страхом.

Пальцы проникают под холодную пряжку… Сейчас я словно ворую у этого мира то, что и так принадлежит мне. Несколько нажатий – и мое тело сотрясается так, что я не могу понять, то ли самолет попал в турбулентность, то ли всё кончено и мы падаем вниз… то ли и правда всё кончено, но в хорошем смысле этого слова.

Проходит несколько секунд, я медленно извлекаю руку из-под ремня. По телу разливается приятная нега. Внизу горячо, но я надеюсь, что современное средство дорожной гигиены не подведет и заберет в себя весь мой ужас перед полетом, который излился сейчас из моего тела столь удивительным и – чего уж скрывать – неимоверно приятным для меня способом.

Тем не менее, сейчас мне стыдно за то, что я сделала. Перед собой. Той, для которой произошедшее – странная неожиданность, выпадающая за рамки моего привычного мира, где я добропорядочная девушка, которая никогда не позволит себе подобного в общественном месте. Стыдно… и одновременно сладко до щекотки в желудке, как у ребенка, укравшего конфету, и при этом не попавшегося на содеянном. Понимаю, что нельзя было, что плохо это – и улыбаюсь. Потому, что сейчас мне по-настоящему хорошо. Потому, что я гляжу вниз, на облака, похожие на белые круассаны, и больше не боюсь ни высоты, ни этого самолета, который может не только внушать страх, но и подарить освобождение от него.

Левой стороной лица чувствую чужой взгляд, поворачиваю голову.

Девушка в наушниках смотрит на меня. В ее глазах удивление, но без брезгливости, которую можно было бы ожидать. Скорее, это удивленная заинтересованность - которая через несколько мгновений сменяется пониманием.

Ее губы трогает легкая улыбка, которую можно было бы назвать дружеской. Она снова закрывает глаза, но при этом улыбка не покидает ее лица. Похоже, сейчас я обрела единомышленницу. Способов освобождения от своих страхов много, и каждый рано или поздно находит свой – либо до конца жизни продолжает бояться. Кажется, в эту минуту моя соседка вместе со мной поняла, что взращивать свои комплексы внутри себя, словно семейство колючих кактусов, терзающих душу – не самый лучший вариант, и лучше как можно быстрее найти способ вырвать их из себя с корнем. Во всяком случае, мне хочется так думать.

Подходит стюардесса. Ей хорошо за сорок, но выглядит она отлично. Видно, что ухаживает за собой, как за надежным инструментом, приносящим стабильный доход. По ее открытому лицу видно - она давно выбросила из себя мысли о безжалостном времени, уносящем молодость и красоту, и не позволяет им возвращаться. Это правильно. В любом возрасте есть свои проблемы, которые надо решать. И когда возраст сам становится проблемой, с ней нужно бороться точно так же, как и с остальными, только и всего.

- Чай, кофе, вино? – спрашивает она на отличном французском, которым может владеть лишь тот, кто родился и вырос в стране любви и романтики.

Обожаю этот язык, похожий на мурлыканье счастливой кошки. И сейчас искренне рада, что выучила его когда-то. Языки даются мне легко – я просто запоминаю значения слов, и почему-то потом их не забываю. У каждого свои способности, данные от природы, у меня – вот такая. Которую я до поры до времени считала абсолютно бесполезной. Профессия переводчика всегда казалась мне скучной, преподавать – тоже не моё. Каждый человек хорош на своем месте, и делать нужно только то, что приносит удовольствие от жизни.

Хммм… Интересные мысли приходят на высоте более десяти тысяч метров после бурного и сладостного освобождения от страха перед высотой. Доставляет ли мне удовольствие от жизни работа маникюрши? Запретная мысль, которую я раньше держала под надежным замком. Будет время, постараюсь ее обдумать, по-возможности оставаясь честной перед собой. А сейчас мне просто нужно немного расслабиться, забыться, оставив все мысли и проблемы за бортом самолета.

- Вино пожалуйста.

- Пожалуйста. Приятного полета.

В моих руках оказывается небольшая бутылочка каберне мерло позапрошлого года с лаконичной надписью:

WINE

PRODUCT OF FRANCE

К ней прилагается контейнер с обедом, состоящим из рыбы, тушеной с рисом и фасолью, вегетарианским салатом «Оливье», кусочком торта и булочки. Почему-то сейчас мне кажется, что ничего вкуснее я не ела. Возможно, чувство свободы и глоток напитка, ароматного и пьянящего, как запах цветущего винограда, есть лучшая из приправ к любому обеду.

Стюардесса идет по проходу между креслами, с заученной улыбкой забирая у пассажиров контейнеры. Думаю о ней. Каково это всю жизнь толкать перед собой нелегкую телегу, раздавая еду, а потом забирая ее остатки?

Наверно, как в жизни.

Ты идешь по узкой прямой дороге. Справа люди, слева люди, медленно проплывающие мимо – и уходящие потом куда-то, чтобы никогда больше не повстречаться на твоем пути. А ты посылаешь им свои неестественные улыбки как обязательную приправу к их кратковременной потребности в твоем внимании. Неискренне раздаешь себя, получая взамен столь же неискренние слова благодарности. Жизнь вообще состоит из маленьких и больших ритуалов, в конце которой всех ждет последний ритуал, завершающий путь по узкой дорожке. Поэтому наверно лучше всё-таки попытаться освободиться от обязательных телодвижений на этом пути, тяжелых, как тележка стюардессы, набитая пустыми контейнерами. Жизнь - она одна, и если это не твоя дорога, то лучше поискать другую, дарящую радость, где ты будешь сама собой.

Внизу уже другие облака, похожие на горы, облитые взбитыми сливками. За обедом и размышлениями время пролетело незаметно – как я понимаю, мы уже подлетаем к Франции. Облачные горы остаются позади, вместо них видны большие озера, похожие на золотистые кляксы, в которых отражается солнце.

- Первый раз летишь в Париж?

Поворачиваю голову.

В ушах девушки, сидящей рядом со мной, больше нет наушников. Интересно, зачем ей этот разговор? Надоело в своем уютном внутреннем мире, и она решила посмотреть, что творится в чужом? Впрочем, почему нет? Пусть смотрит. Может найдет что-то интересное в той радостной пустоте, что заполняет меня.

- Да, в первый.

- Осторожнее с ним.

- С кем? – не понимаю я.

- С Парижем. Он живой, как бы странно это не звучало. Может быть ты ему понравишься. Тогда он раскроется перед тобой, поманит за собой, опьянит своей атмосферой, закружит в лабиринте старинных улочек, словно в прекрасном вальсе. Обольстит, словно опытный любовник – и больше не отпустит, навсегда поселившись в твоем сердце. Но если ты не сумеешь ему приглянуться, он грубо оттолкнет от себя, разочарует, покажется серым, злым, коварным. Некоторых он бьет. Больно, до крови, оставляя на душе незарастающие шрамы. Будь осторожна с ним – но в то же время не бойся подойти к нему искренне, с добротой и пониманием. Он мигом различает в людях фальшь, и ведет себя соответственно.

- Наверно ты пишешь стихи, - улыбаюсь я.

- Почему? – девушка удивленно приподнимает брови.

- Очень уж красиво сказала.

- Я художница, - слабо улыбается она. – Вновь лечу в Париж учиться.

- У кого?

- У мертвых художников. Живые уже дали мне всё, что могли. Теперь имеет смысл лишь наслаждаться работами тех, от кого нас отделяют столетия. Наслаждаться – и пытаться понять, как они смогли через века передать нам эмоции, чувства, желания, которые их волновали. Причем так, что всё это до сих пор не оставляет равнодушными и нас: чопорных, важных, пресыщенных достижениями прогресса… И до сих пор замирающих в немом восхищении перед работами великих мастеров, не в состоянии постичь как они смогли сотворить такое чудо.

- Но ведь картинные галереи есть во многих больших городах, - замечаю я. – Почему именно Париж?

- Просто я люблю этот город, - говорит она с легкой грустью. – Но до сих пор не пойму, любит ли меня Париж. Каждый раз он разный со мной. Например, в прошлый раз был откровенно жестоким. Но я все равно лечу к нему, словно дура, получившая пощечину – и вновь возвращающаяся к тому подонку, что позволяет себе бить женщину. И которого невозможно забыть, как бы этого не хотелось.

По щеке девушки катится слеза, которую она не вытирает. Не замечает за бурей нахлынувших воспоминаний. А может, это слеза радости. Часто боль, причиненная другими, со временем теряет свою остроту, и человек вспоминает о ней с грустью. Тогда эта боль казалась невыносимой. Сейчас же, на сером фоне обыденности, кажется – вот тогда я жила, чувствовала, страдала. А сейчас просто существую, как кактус на подоконнике: ощетинилась иглами, никого не подпускаю к себе – и вот, добилась того, чего хотела. Осталась одна. Никому не нужна. Никто не причинит больше боли, но и радости взяться неоткуда. И вот девушка снова летит в Париж, туда, где ей было плохо когда-то. Но сейчас-то еще хуже. Вот и выбрала из двух зол то, что теперь, по прошествии времени уже кажется не злом, а наслаждением, без которого плачет душа…

Неожиданно для себя я ощущаю некое теплое чувство к этой девушке, словно она была моей сестрой. Родственной душой, также однажды испытавшей боль – и теперь летящей вновь туда, где эту боль причинили, чтобы новыми страданиями вылечить последствия так и не зарубцевавшегося прошлого. Звучит странно, но у многих народов существует пословица «клин клином вышибают», или «для борьбы с огнем используют огонь». Этой девочке сейчас плохо. Похоже, она использовала все способы, чтобы помочь себе, и сейчас, наконец, нашла оптимальный для себя. Что ж, удачи ей в излечении. Жизнь в боли – это тоже жизнь, возможно даже более яркая, чем у многих других.

Самолет начинает снижение. Теперь облака похожи на серое вспаханное поле, через которые внизу огнями просвечивает город. Некоторое время самолет скользит прямо по облакам, словно по вспененному гребню волны, в который погружается медленно, но уверенно. Немного закладывает уши, сердце начинает биться чаще. Скорее всего, от перегрузки. А может это плещутся во мне остатки того самого страха, который, как я думала, исчез полностью. Хотя не исключаю, что это просто волнение, навеянное словами художницы. Как встретит меня Париж? Понравлюсь ли я ему? Примет с настороженным доверием, или же оттолкнет от себя как чужеродное тело, неизвестно зачем прилетевшее в этот прекрасный город?

Шасси касаются взлетной полосы. Самолет встряхивается, будто гончая собака, удачно окончившая длинный забег. Я жду аплодисментов от пассажиров салона, которые в нашей стране есть своеобразный ритуал, благодарность пилотам и экипажу за отличный полет.

Но их нет. Видимо, на французских авиалиниях другие обычаи. Похоже, здесь в порядке вещей хорошо сделанную работу принимать как должное. Мы заплатили, вы сделали. Контракт окончен. И на этом всё.

Опускаю руки. Первый щелчок по носу от Парижа. Меньше эмоций, дорогая. Я хоть и город любви, но у меня всё по регламенту. И если не записаны в правилах авиакомпании твои аплодисменты, то они и не нужны никому. Дождись пока самолет остановится, забирай свои вещи с багажной полки, и вливайся в поток сосредоточенных людей, идущих к выходу. Будь как все. По-другому здесь не принято.

Подхожу к окошку паспортного контроля. За стеклом сидит невозмутимый темнокожий атлет в униформе. Он похож на ожившую скульптуру, вырезанную из эбенового дерева, что растет во влажных тропических лесах Африки. Внимательный взгляд, штамп в паспорте – и вот я вновь перехожу невидимую границу, между «там» и «здесь». И сейчас «здесь» - это уже Париж с его равнодушной и монотонной бегущей дорожкой, горизонтальным эскалатором, несущим меня к выходу из аэропорта.

Забираю свой чемодан с движущейся ленты, прохожу через стеклянные двери - и вдыхаю вечерний воздух, так же, как и дома пахнущий нагретым за день асфальтом, бетонной пылью и выхлопными газами автомобилей. Возле аэропортов и вокзалов он во всех странах пахнет одинаково.

Легкий ветерок шаловливо гладит меня по щеке. Ну здравствуй, Париж, вот я и приехала…

Никто меня не встречает. Ничего странного, это и не обговаривалось. Вызываю такси по телефону, задаю точку геолокации. Ожидание – одна минута. Это радует. Не особенно хочется торчать с чемоданом среди множества людей, снующих туда-сюда, словно сосредоточенные муравьи.

Подъезжает автомобиль представительского класса, водитель с предупредительной улыбкой забирает у меня чемодан, кладет его в багажник. После чего, скользнув по моей фигуре оценивающим взглядом, с легким поклоном открывает передо мной дверь. Он тоже темнокожий, лет двадцати пяти, с правильными чертами лица и грациозными движениями гимнаста. Думаю, Вик точно такого парня не пропустила бы. Судя по его взгляду, я ему понравилась. Однако торможу руку, тянущуюся поправить волосы. Сейчас мне нужно просто доехать до отеля и отдохнуть с дороги. Всё остальное – не нужно.

По моему взгляду парень сразу всё понимает. И бросает ответный, мол, всё в порядке, понял, без проблем. Интересно, здесь во Франции все такие предупредительные и понимающие? Хотелось бы в это верить.

В машине сразу набираю Его номер – надо же сказать, что нормально долетела, узнать как он там без меня...

Серия длинных гудков оканчивается… ничем. Закусываю губу, кладу руку с телефоном на колено. Понимаю, что он может быть занят, но почему-то мне неприятно. Хотелось, чтобы он ответил. Очень хотелось. Наверно, я успела соскучиться.

Автомобиль летит по шоссе…

Вдали, в сгущающейся вечерней темноте горят огни большого города, над которыми возвышается усыпанная яркими светящимися точками стрела, воткнувшаяся острием в небо. Наверно это Эйфелева башня. Мне хочется спросить водителя, но я не делаю этого. Начиная разговор с человеком, которому понравилась, ты даешь ему шанс. Сейчас же я по-настоящему хочу лишь одного – чтобы Он перезвонил, остальное не так уж и важно. Даже если это Эйфелева башня, усыпанная ночными огнями.

Телефон коротко вибрирует. Пришло смс-сообщение:

«Зая, прости! Я всё еще на встрече, пока не могу говорить. Как ты долетела? Хочешь, перезвоню, как освобожусь?»

Становится легче. Ну да, он же говорил, что у него переговоры, которые могут затянуться. Ну вот, затянулись. Бывает. Ничего страшного.

Набираю ответ.

«Спасибо, долетела нормально. Уже поздно, давай завтра созвонимся. Люблю тебя».

«Хорошо» - прилетает в ответ. И куча смайлов: поцелуйчики, сердечки, розочки. В наше время девушки гораздо чаще получают электронные поцелуи и цветы, нежели настоящие. Пиксельная романтика, грустная дань прогрессу.

Набиваю смс «Нильской» - той самой стриженой брюнетке, ради свадьбы которой я прилетела.

«Я уже в городе. Еду в отель.»

Ответ приходит через минуту.

«Отлично! Мы уже ложимся спать, завтра рано вставать. Вас будут ждать завтра на ресепшене отеля в восемь утра. Доброй ночи!»

И опять смайл с улыбочкой, плюс еще один, с ладошками, сложенными, словно в молитве. Думаю, тому, кто изобрел эти электронные картиночки, когда-нибудь непременно поставят памятник. Сложно написанными словами передать настроение. А здесь в конце предложения поставил улыбочку с ладошками – и уже понятно, что ты не отшил человека, дав ему понять, что не хочешь общаться, а просишь понять и простить.

Вздыхаю. Ладно. Завтра так завтра.

Пишу Вик: «Я в Париже!!!»

Ответа нет.

Ну, тут понятно. У подруги каждый вечер – это приключение, о котором можно отдельный рассказ писать. В общем, не до смс ей сейчас. Потом пришлет что-то типа: «Ой! Круто! Поздравляю! Как долетела?!» с кучей восклицательных знаков, должных изображать феерический всплеск эмоций по поводу моего прилета, которых на самом деле нет. «Ну прилетела, зашибись» - подумает Вик, стряхивая пепел на пол очередного гостиничного номера. И выполнит необходимый ритуал, соответствующий статусу «подруга». Так же, как я сейчас выполнила свой…

Почему-то ощущаю пустоту на душе. Все люди, с которыми я в этой жизни связана незримыми ниточками, сейчас заняты. Им не до меня. Да и я, если разобраться, пишу им скорее потому, что у меня сейчас просто есть свободное время, которое нечем занять. Ну и, конечно, если я не сделаю этого, потом они не поймут. Начнется «Почему не позвонила? Почему не написала?»

Мы живем в мире условностей, придуманных обычаев, обязательных ритуалов, большинство из которых никому из нас не нужны… Если всерьез об этом задуматься, можно, наверно, сойти с ума, придя к выводу, что любые отношения между людьми, любые переживания – любовь, ненависть, ревность, отчаяние – есть просто клишированный набор действий, которые мы включаем в себе по собственному желанию… И выключаем потом, как телефон, по которому звонить некому, да и тебе больше никто не позвонит. Чисто чтоб заряд не тратить впустую, иначе батарейка сядет, и может сдохнуть раньше времени.

- Проблемы? – тактично спрашивает водитель не оборачиваясь.

- Если только надуманные, - слабо улыбюсь я. И, увидев в зеркале заднего вида непонимающий взгляд, добавляю: - Спасибо, всё хорошо.

- Просто у вас был очень грустный вид.

- Жизнь вообще невеселая штука, - отвечаю, отворачиваясь в окно и давая понять, что не расположена к беседе.

- Позвольте с вами не согласиться, - не унимается парень. - Жизнь - отличная штука. Вы в Париже, городе мечты и сбывшихся надежд! Разве это не прекрасно?

- Наверно, - соглашаюсь я.

- А еще этот город умеет хранить чужие тайны – поверьте, я знаю о чем говорю! Поэтому если вы захотите поделиться с настоящим парижанином чем-то сокровенным, разделить с ним свою боль, то можете не стесняться.

- Спасибо, я подумаю над этим, - говорю я. Просто чтобы он отвязался.

Сейчас его веселый голос немного раздражает, как жужжание жизнерадостного комара над ухом. Хотя, надо отдать должное, от тягостных мыслей этот парень меня отвлек, за что ему спасибо. Да и вообще, пора заканчивать с моей дурацкой привычкой по малейшему поводу загонять себя в депрессию. Вик говорит, что жалеть себя тоже нужно позитивно. «Всё плохо? Да наплевать! Я же сильная, красивая, я прорвусь, у меня всё получится!» Я так не умею, но когда-нибудь наверно научусь. Во всяком случае, буду стараться.

За окном в сумерках проплывают очертания зданий, похожих на большие корабли, очень похожие друг на друга.

- Нравится? – с нескрываемой гордостью спрашивает водитель. – Все эти дома построены по проекту барона Османа в девятнадцатом веке.

Я не сильна в истории Парижа, поэтому переспрашиваю:

- Барон Осман? Он был турком?

Водитель смеется.

- Все иностранцы задают один и тот же вопрос. Конечно нет! Он был настоящим французом немецкого происхождения, и его фамилия на немецком звучит по-другому.

В голосе водителя звучит нескрываемая гордость коренного жителя за свой город, свою историю, и свою страну. Ничего удивительного. Люди, приехавшие из менее благополучных мест, словно борющиеся за выживание растения быстро врастают корнями в более благодатную почву, которую тут же начинают считать своей. И даже если порой возмущенно шелестят по этому поводу листвой некоторые деревья, родившиеся здесь - без толку это. Новая поросль более жизнеспособна, так как привыкла выживать в жесточайших условиях. И теперь хочешь, не хочешь, но новых соседей приходится принимать как равных себе.

Автомобиль останавливается возле одного из таких домов-кораблей, в котором расположен отель. Расплачиваясь с водителем, оставляю щедрые чаевые – парень помог мне на время избавиться от неприятных мыслей, а это дорогого стоит.

Строгий вестибюль отеля украшен живыми цветами, разноцветными лентами, легкомысленными воздушными шарами. Видно, что гостиницу сняли целиком для одного-единственного праздника, на котором чужим не место. Интересная судьба у этих одинаковых домов, которым уже почти двести лет. Как у людей. Кто-то живет своей размеренной жизнью, десятилетиями давая приют целым поколениям добропорядочных семей. А кого-то снимают, словно уличную девку, чтобы получить своё, расплатиться, и уйти, забыв о ее существовании.

Регистрируюсь у стойки, получаю ключ-карту, после чего захожу в узкий лифт, где есть место только для меня и чемодана.

Лифт сделан «под старину» - с дверью, открывающейся наружу, и соответствующим оформлением кабины. Пока рассматриваешь фигурные завитушки на стенах и панель с бронзовыми кнопками, перестаешь замечать тесноту. Радует ход мысли администрации отеля: если клиенту некомфортно, постарайся отвлечь его красивой картинкой. Глядишь, и простит мелкие недостатки, на которые и правда вполне можно не обращать внимания.

Из лифта к моему номеру ведет узкий коридор. От стен пахнет стариной. Хоть и ремонтировали их, и покрасили по-современному, а всё равно идешь и понимаешь, что дому этому больше ста пятидесяти лет. Когда-то по этому коридору ходили господа с тросточками и в модных цилиндрах, гордо шествовали дамы в роскошных платьях… И не исключено, что в дни парижской коммуны, опираясь на эти стены, тяжело шли уставшие, израненные революционеры, мечтающие о коротком отдыхе в одной из многочисленных комнат этого здания.

Мой номер оказывается неожиданно просторным – в Европе не принято баловать постояльцев размерами их временного жилища. Широкая кровать с двумя большими подушками, большое зеркало в полный рост, куча вешалок в шкафу, фен в ванной – все это поднимает настроение. Отель и правда продумывал специалист своего дела, пусть ему этой ночью приснится что-нибудь хорошее.

Теплый душ смывает с меня дорожную усталость и ошметки тяжелых мыслей. Я – в Париже! Городе, побывать в котором мечтает каждая женщина на земле. Не знает зачем, но всё равно желает этого всем сердцем, потому, что с детства слышит «ах, Париж! Как же это прекрасно!»

Наверно это действительно так. Пока всё, что я видела, это аэропорт, ночные огни, и внутренность старинной гостиницы, которая, словно пожилая кокетка, старается выглядеть моложе своих лет. Но ощущение того, что вот оно, счастье, уже наступило, присутствует. Поэтому я стою под струями воды, что шаловливо щекочут мое тело, и улыбаюсь.

После душа заворачиваюсь в большое, мягкое полотенце. Беру телефон, вырубаю звук, чтоб не будили среди ночи случайные звонки и оповещения. Потом ставлю будильник на семь утра, кладу телефон на тумбочку, и ложусь в кровать. Прекрасное ощущение ничегонеделания охватывает меня. Никуда не надо бежать, ни о чем не надо думать. Просто лежи себе, сквозь тяжелеющие ресницы смотри в потолок, потихоньку проваливаясь в нежные объятия сна…

Звонит отельный телефон, стоящий на тумбочке возле кровати. С усилием отрываю голову от подушки, беру трубку.

- Добрый вечер. Не позволите ли принести ужин вам в номер?

Ай да сервис! Приятно, черт возьми. Но понимаю, что на ужин у меня просто нет сил. Да и желания тоже. Разнежившееся тело просит сна, да и вообще вредно есть на ночь.

- Благодарю, ужинать я не хочу.

- Тогда позвольте пожелать вам приятных снов.

- Спасибо. Вы очень любезны.

Кладу трубку. И едва успеваю донести голову до подушки, как прохладная парижская ночь, прокравшаяся через полуоткрытое окно, ласково заключает меня в свои объятия. Я не сопротивляюсь ее нежности, и тут же растворяюсь в ней – бархатной и мягкой, словно огромным одеялом накрывшей собою город наконец-то сбывшейся мечты…

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в нашу книгу!

Ваши комментарии, замечания, мнения о героях, сюжете и иллюстрациях очень важны, ведь для нас они являются неиссякаемым источником вдохновения!

Будем искренне благодарны, если вы добавите нашу книгу в свою библиотеку, поставите "Мне нравится" и подпишетесь на нас как на авторов.

Огромное вам спасибо за внимание к нашему творчеству!