Он, она, секс и...

Он, она, секс и…  или Чего хотят мужчины и женщины

Пролог. Знакомство по объявлению

«Виртуальное знакомство

всегда опасно —

ждешь принца на коне,

а приезжает гном на самокате».

Шутка из ВК

 В полумраке среди бликов двух десятков свечей плывут прозрачные покрывала вслед за гибкими руками, колышутся складки ткани на бедрах, дрожат мелкими волнами на ягодицах. Под летящим краем кисеи дразняще движутся босые изящные ступни — носок, пятка, носок, пятка. Тонкая щиколотка, мелькнувший между полотнами мягкий изгиб колена, очерченный тканью… Дрожат, скользят под прозрачным покрывалом плечи, груди, оставляют на ткани росчерки напряженные соски. Призывная улыбка на губах, влажным перламутром поблескивают зубы. Полуприкрытые глаза мечут взгляды из-под ресниц. Рассыпаются как бусины с оборванной нити резкие синкопы ритма, в такт им «удары» бедра, направленного на него, отдаются прямо в солнечном сплетении, рассылая острые стрелы почти болезненного желания в пах, в центр груди.

Звенят сагаты... Звенят сагаты... Звенят сагаты... Звенят сагаты... Звенят сагаты...

Черт!!! Будильник! Ром ошалело открыл глаза. Приснится же. Сбросил звонок будильника на телефоне. Шумно выдохнул, окончательно просыпаясь. Резво скинул одеяло.

Аа-рх. Одеяло наждаком прошлось по головке члена – утренний стояк. Нет, не так. Железный стояк, который преодолел резинку боксеров. Спать надо, а не сны смотреть. Ага, или нормально сбрасывать напряжение с реальной женщиной.

Под прохладными струями душа хватило двух быстрых движений рукой, чтобы получить разрядку. Такое себе. Стояк перестал быть железным, но не опал. Ну да. Остался привкус сна: почти реальные ощущения, видение светлой гладкой кожи бедер, розовых ореол сосков под прозрачной тканью. Уфф... Ведь чуть не кончил во сне.

Заработался. Месяц бабу в руках не держал. Давно пора поискать «птичку-рыбку-киску-зайку» – хоть с кем-нибудь на раз перепихнуться. В клуб, в бар? Только где на это время взять?

В общем баобаб, ебибаб, бабубы. Трам-пам-пам.

***

Маргарите тридцать два. Еще совсем недавно было ощущение вечных шестнадцати лет, а теперь пропало. Чувствует себя заезженной клячей. Она – одинокая мать троих детей, убитая неудачница, и просвета не видно.

Почему неудачница? Да потому, что только сейчас, когда подрос младший, Мара – как зовут ее в семье, и как воспринимала себя сама – задалась вопросом: а чего, собственно, она хочет в этой жизни? Раньше (это сразу после школы) аксиомой была мысль, вдолбленная родителями – институт, замуж и дети. Собственно, институт – ярмарка женихов. Ни слова о карьере и самореализации.

Даже когда у нее случился бунт, и она развелась с первым мужем (хорошо, что детей не нажили), Мара вместо того чтобы переосмыслить жизненные ориентиры, пустилась во все тяжкие (вечеринки, травка, случайные ни о чем романы). И по глупости залетела. Послушалась идиота: ты такая сладкая… с другими только в презервативе… Да и не особо он ее спрашивал. А она была не в том состоянии, чтобы здраво рассуждать. И сразу же снова оказалась замужем. И можно подумать, она кого-то приперла пузом к стенке. Нет!

Случайный осеменитель тут же под локоток отволок Маргариту в ЗАГС. Конечно, не совсем случайный, они встречались некоторое время, но, как говорится, секс не повод для знакомства, так и она считала, что их короткие отношения – не повод для брака...

Как выяснилось, Мара в состоянии беременности как будто оказывалась в стеклянной банке, обложенная ватой: почти ничего не слышала, уйдя в себя, а событиями за стеклом интересовалась мало. Так что она почти не сопротивлялась. В ЗАГС – так в ЗАГС. Нельзя же считать сопротивлением вялый вопрос: «А может, не надо?»

И три беременности с небольшим интервалом и маленькие дети (сначала дочь, потом сыновья), выходу из каталептического состояния никак не способствовали.

Если бы не внезапная болезнь, которая положила конец ее репродуктивным подвигам, возможно, ничего бы и не изменилось. Наверняка муж уговорил бы её вернуться, но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. 

Как развелась, так и не вернулась.

Ага. Зато теперь она совершенно самостоятельная и профессионально ориентированная. Хорошо, что все же получила образование по любимому делу. Только теперь ей нужно растить и обеспечивать деток, троих, так что ориентиры поменялись, а жизнь проще не стала. Кому сделала лучше, не очень понятно, правда, возвращаться к исходной ситуации ни за что не стала бы.

Ночь за окном. Дети вымыты, усыплены сказками, поцелованы, спят. Мара сидит и устало пялится в монитор компьютера, шерстит почту, удаляет письма с ненужной рассылкой, потому что отписываться сил и времени нет.

Обнаружив письмо от сайта знакомств, перешла по ссылке и по инерции заполнила анкету:

«Не красавица, но по утрам я выгляжу лучше, чем вечером. Другими словами, если когда-нибудь проснетесь рядом со мной, Вы не испытаете шока. Большая просьба, во время первого свидания не лезть под юбку. И вообще, я очень романтична».

Это было ее стандартное мини-резюме для сайтов знакомств. Чуток интриги, чуток пожеланий, а вообще, как сама считала – полная фигня – на такое объявление ни за что бы не повелась.

И никаких позитивных ожиданий – только слабая тень надежды непонятно на что.

Сделала это по привычке, без особого предвкушения, уже не задавая себе вопрос «зачем?», ответ и так знала, могла себе признаться – ей не хотелось быть одинокой. И размещала объявления, и не верила, что может получиться что-то путное. Снова замуж не хотела, но...

Младшему исполнилось четыре года, то есть почти пять лет у нее не было мужчины. Другими словами, едва она забеременела третьим, мужа и отца семейства в их жизни не стало. Можно подумать – умер? Нет. Жив-здоров и где-то рассекает, но уже в своей отдельной жизни.

В общем, пять лет без мужика. А Маре хотелось, чтобы был мужчина, ей хотелось чувств, хотелось оживления, ласки, неспешного общения, уютного молчания и... секса тоже хотелось, страстных порывов, нормальных женских эмоций.

Хотелось. Очень хотелось. Пока младший был совсем маленьким, не до того было. А теперь все чаще с началом лета она, разморенная жарой, чувствовала нарастающее, изматывающее томление.

Снились знойные сны. Иногда во сне настигал оргазм, не приносящий облегчения. Просыпалась и не могла потом уснуть. А высыпаться было просто необходимо – с утра ждал новый день: мелкого в садик, старших в школу, работа, магазин, вечерние хлопоты с детьми.

Мара, рассеянно отправив свою анкету, как и не раз прежде, анкеты претендентов не просматривала.

Тут же посыпались знаки внимания.

Злилась на дурацкие «приветы» и не отвечала, считала, что могли бы сразу что-нибудь написать о своей заинтересованности, или о себе, или о ней: ведь фото добавила актуальное, свежее, свое, а не кто знает чье из интернета.

И вдруг вместо «привета» получила просто подмигивающий смайл. Сначала испытала раздражение, подумала, что этому даже «привет» написать лень.

Посмотрела на фотку, и чем-то он ее зацепил. Отправила в ответ удивленный смайл, получила такой же удивленный. Кинула в него краснеющий смайлик, и, наконец, он написал: «Долго ты мне будешь глазки строить? Давай, встретимся».

Удивилась его нахальству и решилась, однако заранее выстраивая баррикаду: я не такая. Да, а вот обломитесь! На первом свидании в койку не пойду!

«Общение со мной 

первый месяц знакомства

чем-то напоминает попытки

выманить барсука из его норы».

Шутка из Инета.

 Они встретились на закате. Весеннее солнце еще не скрылось, но было уже не так жарко, как днем.

Он сидел, лениво развалившись в симпатичном кованом креслице, вытянув длинные ноги к такому же симпатичному кованому заборчику, что ограждал веранду кафе. Так же лениво смотрел на нее.

Познакомились.

Роман – Маргарита.

– Меня можно называть коротко – Роми.

– Роми? Это чтобы было местным удобнее? – прищурилась Мара.

– А ты все еще не считаешь себя местной?

– Мне даже до ватики* еще далеко, не то что до сабры*.

(* ватик/ватика – не рожденный в Израиле, но долго проживший в стране, сабр/сабра – рожденный в Израиле.)

– Да, Роман – слишком сложно для местных. Что поделать, любят люди сокращать имена, видимо, так звучит демократичнее. Но, во всяком случае, я не стал вместо Петра - Пинхасом, или вместо Максима – Мордехаем*.

(* распространенная практика у новых репатриантов в Израиле, считается, что это способствует ассимиляции.)

– О-о!

Она поняла, что это его почему-то задевает.

-– Ритуля, а почему ты написала, что утром выглядишь лучше, чем вечером, – он быстро поменял тему.

Настолько быстро, что Мара опешила. У нее появилось ощущение, что ему до лампы – Рита, Марго, Агува*, Хая*.

(* распространенные женские имена– в переводе с иврита Агува – Любовь, Хая – Жизнь.)

Мару внутренне перекосило.

– Пожалуйста, давай без этого.

– Без чего? – по-прежнему лениво поинтересовался он.

– Без Ритули. Меня зовут Маргарита.

«Ну, фигли, мы –королева...» -– хмыкнул про себя Ром.

– Может, Марго? – он усмехнулся открыто.

Как показалось Маре, нехорошо.

– Просто Маргарита, можно Рита.

– Хорошо. Так почему утром ты выглядишь лучше, чем вечером?

Начало знакомства уже не понравилось, однако Мара все же рассказала ему несколько баек о женщинах, которых мужчины никогда не видели без макияжа, а увидев случайно ненакрашенными, в лучшем случае удивлялись, в худшем – пугались, бывало, просто не узнавали.

– У мамы в России была подруга, которая ложилась в постель с мужем только при полном параде: макияж, прическа – прямо королева Шантеклер. Так вот эта дама всегда засыпала позже мужа, чтобы смыть макияж, и просыпалась раньше него, чтобы успеть наштукатуриться. И так всю жизнь. И еще мне знакомый рассказывал, как у них в офисе перед окончанием рабочего дня женщины начинали прихорашиваться, подкрашиваться. Как-то зимой он у одной и спросил: «На улице уже темно, кто увидит тебя?» На что та ответила: «Вдруг на меня маньяк нападет под фонарем, а я не накрашена!»

– Ах-ха-ха, –рассмеялся он, – ты это к чему?

– Ну а я утром – свеженький заспанный поросеночек с розовыми щечками и блестящими глазками, вечером – глазки от усталости не блестят, да и щечки не розовые.

– Как сейчас? – спросил он нахально.

– В общем, да, хотя, сегодня был не худший день.

Мара не обиделась, улыбнулась, а про себя подумала: «Нарываешься? Цену себе набиваешь? Сейчас! Я уже вот прям, вся такая несчастная и невостребованная никем, растерялась. Ага. Не дождешься!»

***

Рассказы Риты его позабавили и удивили, как-то о женщинах с макияжем и без Ром никогда не задумывался, воспринимал девушек «как есть» и очень просто – приятно или неприятно на нее смотреть. Как в шутке о двух типах женщин: «ябывдул» и «данунах». И всё!

На его взгляд поборница натурализма, определенно, нуждалась в макияже – до того невзрачной казалась ему её внешность. Этакий миленький верблюжонок: на худощавом лице нос с горбинкой, крупная, изогнутая луком верхняя губа, пухлая нижняя, длинная изящная шея.

Говорят, нижняя губа пухлая – капризная, верхняя – страстная. Интересно. Так ли это?

Далее почти в ультимативной форме он озвучил свои ожидания от знакомства:

– Давай, поужинаем. Я снял номер в отеле, перепихнемся без всяких розовых соплей… Ритааа, – специально почти пропел ее имя, - мы же взрослые люди. Чего тянуть кота за хвост? 

***

Последовавшее от него предложение – вернее сама формулировка – Риту взбесило. Она была голодна после работы. Вот почему бы не посидеть за столом, не поболтать, присмотреться друг к другу. Это ему все равно в кого член совать, а ей бы еще хоть как-то захотеть этот член. И на тебе: «… перепихнемся без розовых соплей…» Это просто какая-то жопа!

***

Ещё читая ее анкету, Ром отметил фразу о романтичности, но сознательно пропустил мимо. Чего только не напишет женщина в поисках мужчины, чтобы придать себе значимости, загадочности, может быть, напомнить мужикам, чтобы не забывали про конфеты-букеты. Да все что угодно. Тем более что эта Рита – одна из многих, а он выбрал именно её – ему и карты в руки.

Потому, делая заявление, даже не пытался плести кружево обольщения. Взрослые? Да. Хотим секса? Да! А что еще?! Остальное – только трата времени, нервов и денег, хотя последнее совсем не критично, а вот первые два – весьма ценный ресурс. Ведь еще и «продинамить» может.

То, что Ром услышал в ответ, привело в уныние, подтвердив его худшие опасения по поводу «продинамить». Четко и однозначно эта Рита заявила, что не пойдет с ним в гостиницу просто перепихнуться. И начала объяснять, чтобы донести до него мысль, почему – нет.

Его не интересовало, почему нет! Ему бы нужно было сразу уйти, но он еще не допил свой кофе, и еще было лень шевелиться после напряженного рабочего дня, потому сидел и слушал, и не верил своим ушам. Ром так разозлился, что ее голос периодически уплывал из его сознания, поэтому монолог он воспринимал отрывочно. И потом помнил ее разглагольствования как тезисы, которые отзывались ощущениями, схожими с начинающейся зубной болью.

Некоторые фразы поднимали в душе мутное недовольство, почти ярость, которую Ром сдерживал, и отвечал ей мысленно, убивая сарказмом.

***

Маргарита: … Не поддавайся скуке...

Роман: (тебе хорошо удалось меня развлечь)

М: … Ты хочешь меня трахнуть просто так, от нечего делать, во время первой встречи...

Р: (ну да, ну да, все трахаются только потому, что больше делать нечего)

М: … но не наступает же конец света, и мы не единственные на Земле мужчина и женщина...

Р: (бля-аа, с такой единственной на Земле сделаешься импотентом или маньяком)

М: … И, конечно же, у нас не случилось любви с первого взгляда, мы не пылаем страстью...

Р: (тоска! с чего ты взяла, что в тебя можно влюбиться с первого взгляда)

М: … Ты кончишь, у тебя будет оргазм, похожий на утреннее мочеиспускание, когда мочевой пузырь переполнен, и пописать в кайф...

Р: (смело, образность впечатляет, это надо запомнить)

М: … Тебе будет скучно, потому что скучно будет мне, ведь ты не обновил меня, не омыл как летний дождь, ничего во мне не изменил...

Р: (женский эгоцентризм! да мне делать в жизни больше нечего, кроме как менять что-то в тебе, иди в баню мыться)

М: … И с тобой, как много раз прежде, ничего не случится, твои неясные ожидания не исполнятся, напряжение никуда не денется, все кончится, так и не начавшись...

Р: (тоже мне капитан-очевидность — секса мне хочется! секса! регулярно и не по одному разу за раз)

М: … Устрой что-нибудь неожиданное, романтическое и забавное, заинтересуй меня...

Р: (сейчас, все брошу и начну клоуна изображать)

М: … Я буду благодарна, я буду лететь, стремиться к тебе как мотылек на свет...

Р: (ой, лети ты, куда подальше).

***

Внешне Роман выглядел совершенно бесстрастным, поглядывал на нее сквозь пушистые рыжие ресницы, оглядывал кафе и улицу, возвращал взгляд к ее лицу.

Когда Рита сделала паузу в своих умствованиях и глянула на него изучающе, он решил на этом поставить точку.

- Да, конечно, я тебе позвоню… – пробормотал Ром отрешенно, мысленно убеждая себя быть вежливым, хотя на язык просились вовсе не цензурные слова, когда она, не получив вразумительного ответа, прощалась.

Его потряхивало от злости, с криком «кия» хотелось что-нибудь разбить.

Если бы всю эту галиматью она вывалила на него мурлыкающим тоном, обольщая его, он не был бы так разочарован и, возможно, увяз в дискуссии, которая, в конечном счете, все равно привела бы в койку, но нет. Рита все это выдала как профессор студенту-двоечнику.

Если б она после своего отказа просто молча ушла, он не был бы так зол: «Будет она меня учить жить!»  

«Если человек звонит вам просто так,

чтобы спросить, как у вас дела,

и ему ничего от вас не нужно,

радуйтесь, что у вас есть такой человек».

Мудрость Инета

 Жизнь Мары была размеренной, однообразной и сильно отличалась от беспорядочной, бесшабашной, веселой, иногда несколько опасной жизни до рождения детей. Вернее, изменившаяся сразу после появления первого.

Последние пять лет – после переезда в Израиль, рождения младшего и короткого декрета – основной маршрут не менялся. Утром всех, в том числе себя, разбудить, поставить на ноги, умыть, накормить. Дочь Настю и старшего сына Лёву отвезти в школу и младшего Дениску – в садик, потом на работу, после работы в магазин по дороге домой.

Основные закупки делались раз в неделю, но каждый день оказывалось, что еще что-то нужно срочно докупить, потому редко удавалось исключить поход в магазин после работы.

И это убивало: бесконечные полки, поиск необходимого, очередь на кассе.

К счастью, детей из школы и садика чаще всего забирали ее родители-пенсионеры, живущие на соседней улице. Она возвращалась из магазина уже в сумасшедший дом, где уставшие за несколько часов дедушка и бабушка не всегда могли построить внуков. Поэтому у нее не было передышки, она сразу же впрягалась в процесс. Хорошо еще, что ее мама готовила и кормила всех ужином, иначе, Мара давно бы уже протянула ноги от истощения.

Вот эта суматошная, но, тем не менее, упорядоченная жизнь с детьми и работой была совсем отдельно от ее личной, совсем личной женской жизни, по той простой причине, что этой личной жизни вовсе и не было.

У Мары была подруга, тоже мать троих детишек – двух мелких и старшего, школьника. С Лерой можно было поболтать, поделиться мыслями, планами на будущее, даже чуток пожаловаться на жизнь, пока их малышня резвится на игровой площадке.

Четверо: средняя дочурка подруги и трое «краснокожих» Риты.

Подруга, любительница младенцев, рожала своих с интервалом в шесть лет (во время прогулок третий ее ребенок еще мирно гулил или дрых в коляске).

С мужем Леры Борисом можно было выпить пива, послушать о КС* или о других ММОРПГ**, в которые он играл наравне с их старшим сыном. Можно было, сдав детей бабкам и дедам, сыграть втроем в преферанс в выходные. И все. Все!!! И вот это – личная жизнь?!

(* КС – Counter-Strike – многопользовательская компьютерная игра в жанре «стрелялки» от первого лица.

** ММОРПГ (англ. Massively multiplayer online role-playing game) – Массовая многопользовательская ролевая онлайн-игра, компьютерная игра, в которой жанр ролевых игр совмещается с жанром массовых онлайн-игр. Основной чертой жанра является взаимодействие большого числа игроков в рамках виртуального мира в режиме реального времени.)

Да, ей хотелось даже не любви, этого непонятного явления, обозначающего так много совсем разных чувств, а элементарной возможности к кому-то прикасаться мимоходом, обнимать, прижиматься, чувствовать себя маленькой и слабой, нуждаться в ком-то, заботиться, быть нужной, поддерживать. Да чтоб был кто-то хотя бы ей спинку почесать, а то Мара уже давно привычно чесала спину о косяк, как медведь о дерево, что уж там говорить о сексе.

Секс вообще стал абстрактным понятием. Все знают, что это приятно, улетно, восхитительно, но... Как это было, когда у нее был свой мужчина, уже не помнила, остались блеклые образы и какие-то смазанные кадры, как в старом кино.

Она уже не помнила, какой была смелой и раскованной в юности, ведь были мужчины: когда-то познакомилась с первым мужем, хотя и была робкой девственницей, потом были любовники, сошлась со вторым мужем, а теперь не могла себя представить с чужим, совсем чужим мужчиной.

Это было выше ее сил и понимания. А как сделать так, чтобы он перестал быть чужим, как захотеть его? Так же, как и секс, мужчины, временами проступающие из общей массы ежедневно окружающих её людей, тоже казались абстрактным явлением.

От секса без рамок семьи хотелось праздника, захватывающего дух приключения, нежности, страсти, но было страшно, что будет убого, стыдно, неинтересно, как в немецкой порнушке: «дас ист фантастише» – старательно и безлико.

Страшно, что чужой мужик будет касаться ее лица, груди, вторгаться в интимные места и ожидать от нее того же. Чужой, безразличный, бездушный, как металлическая машина. Машина для секса. Вот механического ей совсем не хотелось. Не надо механического!

И этот рыжий с предложением перепихнуться на пробу и есть тот самый механический.

Как в учебнике физики: «Фрикция – синоним трения физического механизма, создающего силу, противодействующую движению». Поршень производит фрикции в стакане цилиндра двигателя внутреннего сгорания. Бу! «Так вот мне не нужен ваш поршень в моем стакане», —– думала Мара.

***

«Я тебе позвоню». Это уже было.

Года три назад знакомая Риты – очень деятельная девушка Эллочка, которая все время что-то организовывала, то газету, то информационное бюро, на тот момент организовала брачное агентство и явилась с целью подобрать ей пару. И, конечно же, подобрала.

Он заехал за Марой около семи вечера и повез на барбекю к друзьям в соседний город.

Зимой темнеет рано, и в свете фонарей она даже не смогла как следует его рассмотреть. Чуть выше нее ростом, полноватый, на лицо вроде симпатичный. Еще терзали последние сомнения: как это ехать куда-то с человеком, которого видишь впервые, но Мара не почувствовала в нем даже следов агрессии, ее не задела несколько показная самоуверенность. Показная, должно быть, от такого же неудобства и неуверенности, что и у нее. Махнула про себя рукой и поехала.

Когда они катили по серпантину горной дороги сначала вверх к перевалу, а потом вниз, он периодически клал руку на ее коленку. Мара методично возвращала его руку на руль. Ею руководило не только осознание неуместности и поспешности его попыток сблизиться, но и то, что в каком-то метре справа от нее всю дорогу была пропасть, совершенно черная в темноте, и ей было страшно. Очень страшно, что он просто не впишется в очередной поворот.

Потом она сидела за столом с незнакомыми людьми – тремя семейными парами, что-то ела, что-то пила. Ей не хотелось подводить его и выставлять дураком перед друзьями, потому она терпеливо сносила его жирные от мяса руки на своем светлом платье и мягко отклоняла такие же, с потеками жира на губах, попытки поцеловать.

Мара чувствовала себя полной дурой. Спрашивается, зачем поперлась в такую даль, и даже денег не взяла на обратную дорогу. Да и на чем отсюда можно уехать? В этой стране ночью даже такси не ездит. Нет, ну ездит, конечно, но надо заказывать заранее, и стоит это просто фантастических денег. Потому на такой расклад она и не рассчитывала, но если бы знала, как оно все будет, то и в долг влезла бы, но денег не пожалела, а еще лучше было бы вовсе никуда не ездить.

Когда он привез ее домой, она попрощалась и закрыла дверь у него перед носом. Хотя было очевидно – мужик рассчитывал на продолжение вечера. Уже в закрытую дверь он сказал: «Я позвоню».

Ни на завтра, ни через день звонка не было. Мара уже выбросила его из головы, но он позвонил через неделю, видимо, дав ей время осознать бестактность и неуместность ее поведения. А у нее был тяжелый грипп, о чем Мара и поведала, хрипя, и с одышкой.

Он понял это по-своему, что она еще не осознала неправильность своего поведения, и решил дать ей еще время подумать, ничуть не озаботившись ее нездоровьем: может, помочь, поухаживать надо или в аптеку сходить. Мара бы отказалась, но он хотя бы предложил. Это был бы плюс ему, но, видимо, он или боялся, что она от помощи не откажется, или даже в голову ему такое не пришло.

В следующий раз он позвонил еще через две недели, сообщив, что заедет пообедать, наказав, быстренько метать все на стол. Интересно! Что метать? А если у нее в холодильнике мышь повесилась? 

Было это после полудня, перед кануном субботы*. Настя была с бабушкой на бальных танцах. Лёва «помогал» дедушке на участке вокруг дома родителей косить траву. А она, укладывая Дениску поспать днем, и сама с ним задремала. И проспала момент, когда мелкий проснулся. Что-то разбудило, но показалось, что проснулась в оглушительной тишине. Обычно Мара спала чутко и слышала дыхание спящего младшенького.

(* канун субботы – у евреев выходной день суббота, пятница сокращенный рабочий день, примерно в 15-16 часов почти все закрывается до воскресенья. Воскресенье – рабочий день.)

Непонятно, чего испугавшись, подхватилась и, уже открывая дверь спальни, услышала хлюпанье воды в ванной. Еще больше всполошилась и метеором ворвалась в санузел, с перепугу не поняв, что в коридоре шлепает по приличному слою воды. Хорошо, что не упала, поскользнувшись на мокрой плитке. Вот был бы номер, если не со смертельным исходом, то с травмой точно.

Картина маслом! Мелкий стирал в раковине рулон туалетной бумаги. Как он пришел к этой мысли, выяснить не удалось, потому что, увидев маму, сделал жалобную мордочку, начал шмыгать носом и разревелся. Дениска – такой. Шкода жуткая: маленький, но уже живет по принципу «знает кошка, чье мясо съела», и все равно делает, что ему вздумается.

Что бы ни подвигло его на эту стирку, результат оказался плачевным – туалетная бумага размокла, забила водосток и теперь пол всей квартиры, кроме спален, покрывала вода.

К счастью, она проснулась вовремя, а порожки спален, в которых пол покрыт ковролином, оказались чуть выше поверхности моря-разливанного. Иначе это было бы катастрофой: ковролин при зимней влажности высох бы нескоро и – что вероятно – заплесневел, а сушить тридцать квадратных метров пола спален феном – такое себе мероприятие.

Дурацкий ухажер позвонил в то самое время, когда Мара, злобно пыхтя, собирала с пола гостиной воды потопа. Уже плюнув на мокрые по самое «немогу» леггинсы, на карачках доползла до аппарата, потому на предложение срочно накормить его сказала не особенно любезно, что звонит он не вовремя, и положила трубку.

Он тут же перезвонил опять.

– Ты не поняла! Я сейчас заеду.

– Это ты не понял, – завопила она. – Я умерла, не перенеся грипп, 10 дней назад.

Мара шарахнула трубкой по аппарату так, что тот свалился с журнального стола. Видимо, очень громко.

Он понял и больше не звонил.

Конечно, мелочно сваливать на человека свои неприятности и надуманные обиды, но тон у него был настолько самоуверенный и непрошибаемый, что это взбесило, и раздражение она сдержать не смогла.

***

Второй ухажер был еще хуже.

Это был музыкант, живущий на соседней улице. Голос его саксофона вдохновенно оглашал окрестности и навевал романтические неясные фантазии и совершенно определенные плотские желания. Мара точно знала, что и в окрестных городах, и у них в городе музыканты дают концерты, но не зная «что, где, когда», так ни разу и не попала ни на один из них. Ей хотелось, чтобы он пригласил ее на свое выступление. Тогда, чем черт не шутит, может, Мара бы плюнула на то, что он женат, и согрешила с ним, хотя никогда раньше не путалась с женатиками, помня о женах, сидящих в ожидании дома – сама такой была. Но она не претендовала ни на что большее, чем маленькая, даже крошечная, интрижка, потому мысленно уже подвинула собственные не особенно монументальные принципы, которые до сих пор, в силу обстоятельств и не были ей нужны. Даже мыслей на эту тему не было, не до того.

Мара никаких телодвижений в его направлении не совершала, но как-то они оказались случайно в одной компании у ее приятельницы на барбекю, он сказал: «Я позвоню». Как оказалось, у него тоже были на нее планы, и даже где-то раздобыл ее номер телефона.

Вместо того, чтобы позвонить заранее, под шумок притащился к ней поздно вечером с бутылкой шампанского и коробкой конфет-ассорти. И внезапные появления, и ассорти, и шампанское как символ намерений она терпеть не могла, потому даже не предложила ему присесть, да и в дом впустила, только чтобы не давать пищу для разговоров соседям. Он же разлился соловьем в рассуждениях о том, что женщине одинокой быть нехорошо.

«Все ясно, он думает, что от одиночества я лезу на стенку и готова на все.  Ну, да, готова, но не так же. А где концерт и саксофон?» Да и мысли о его жене не давали покоя — все же принципы не дремали. Настроение было испорчено. Романтические мечты помахали ручкой и скрылись в неизвестном направлении. Слушать его было противно.

– Ты обо всех одиноких женщинах так заботишься?

Сарказм в голосе Мары был им явно замечен, но он не сдавался:

– Это вредно для здоровья.

– Я знаю, что вредно, поэтому я мастурбирую хотя бы один раз в день. И ты, наверное, меня неправильно понял, я очарована твоей игрой на саксофоне, а как мужчина ты мне не интересен. И вообще, я вполне обхожусь без мужчин.

На самом деле, она очень редко шалила пальчиками – скучно и тускло.

Он был неприятно удивлен ее насмешливой откровенностью, сконфужен и, скомкано попрощавшись, ушел. Наконец-то! Счастье, что не проигнорировал её неуступчивость и нежелание продолжать дебаты и не стал навязываться агрессивно. Не пришлось в собственном доме искать пятый угол.

И, к его чести сказать, в дальнейшем не перестал здороваться, и, кстати, нераспечатанные конфеты и шампанское с собой не забрал, а Мара, увлеченная дискуссией, сразу не сообразила, но догонять потом не стала.

Так что она на следующий день, поздно вечером, уложив детей спать, задумчиво напилась нелюбимым шампанским – на халяву и уксус сладкий – и объелась дешевыми конфетами. Фууу-у, и-ик, – заела и запила очередное разочарование. Хорошо, что вечер пятницы, налакаться нелюбимым шампанским на халяву в ночь на субботу – самое оно.

***

И теперь новая встреча не удалась и ничего не изменила. «Я тебе позвоню».

И что бы это значило? 
Дорогие мои читатели! Не жалейте, плиз, лайков и комментов. Автора это очень вдохновляет и радует! И предводитель муз Аполлон активней брынькает на своей арфе прямо автору в мозг.-))) 

«Судя по имени, сексуальная жизнь

Мальчика-с-пальчик

даже не планировалась?»

***

У Мальчика с-пальчик

действительно был с пальчик,

Но, после кротов и ученых,

Дюймовочку мало что смущало.

Шутки из Инета

Чего уж лукавить и строить из себя недотрогу? Как Колобок – и от этого ушел, и от того ушел – и тому не дала, и этому не дала. Был и тот, кому дала. А вот лучше бы и этому не давала.

Он был сослуживцем. Сидели в одном офисе каждый день. И был он русскоговорящим интеллектуалом. Всегда было, о чем поболтать. И они этим вовсю пользовались.

В офисе говорили мало (как-то неприлично было трещать среди непонимающих, о чем речь, сослуживцев), но, если вели один заказ или по разным заказам где-то пересекались за пределами фирмы, отрывались по полной. Даже иногда заходили в кафе перекусить или попить кофе.

Её начитанность и его почти энциклопедическое образование затейливо и вольно переплетались в беседах. Им обоим было интересно общаться. И он Маре нравился внешне.

Не её любимый типаж, но очень симпатичный: чуть выше неё ростом, худощавый, ширококостный, одевался непритязательно, но с шармом, сутуловатый, но не скованный, со свободной, уверенной манерой движений, приятным низким голосом и вечно насмешливым выражением лица. Жгучий брюнет, очень смуглый, с очень яркими серыми глазами, густыми широкими бровями, крупным ртом и мужественным подбородком, но совсем не семитского типа, скорее, южный европеец с примесью турецкой крови или русский с примесью татарской.

Темы секса тоже не обходили. Их от этого не пёрло и не плющило, и на фривольные темы болтали свободно и весело. Пока однажды на волне обычного стеба по поводу гигиеничности генитально-анальных и орально-генитальных контактов, едва ли не на грани пошлости, она, вдруг, почувствовала нарастающее тепло внизу живота и зарождающееся возбуждение.

Вероятно, Мара как-то по-особенному посмотрела на него, потому что он осекся и спросил:

– Что?

Она молчала, так как не в её привычке было проявлять инициативу. Не правило, а именно привычка, что ее окучивают, а она снисходит. Возможно, поэтому не обладала особой иезуитской и коварной способностью некоторых женщин вывернуть так, чтобы мужчины невзначай делали, будто сами по себе, как ей хочется. Мара помялась и все же неуверенно сказала:

– А если мы сейчас займемся копуляцией*?

(* Копуляция – то же, что и спаривание, совокупление, коитус, половой акт и далее по списку.)

Сразить его чем-то наповал было сложно. Всегда язвительный, даже ядовитый, он любую ситуацию встречал во всеоружии. А его саркастические замечания убивали влёт. Особенно ей нравилась его убойная фраза, которую она с удовольствием подхватила: «Сокращай речь до смысла, чтобы понятнее было».

Ей удалось его убить. Он несколько мгновений ловил ртом воздух, а потом все же сумел спросить:

– Сейчас?

Мара пожала плечами:

– Лучше сейчас.

Это подразумевало – пока она не передумала. Как он это понял, Мара выяснять не стала. А он прокашлялся и неуверенно предложил:

- Ну, тогда пойдем ко мне?

Да, он жил рядом.

Пятнадцать минут шли молча. Наверное, впервые за все их знакомство – молча. Молчание в офисе во время рабочего процесса не считается, конечно.

Не зря говорят, что самая эрогенная зона – это мозг. Вот Мара шла и накручивала себя до дрожи от нетерпения. Ничего представить себе не пыталась, просто лелеяла рябь возбуждения и жар внизу живота, чувствовала, как от мысли «что вот – сейчас» влажнеет в трусиках.

Его квартира походила на гостиничный двухкомнатный номер: санузел рядом с входной дверью, дальше сразу небольшой салон с крошечной кухней и общей зоной с журнальным столом, диваном и телевизором, и еще дальше маленькая спальня.

Мара присела на диван, пока он отошел на пару минут и вернулся с двумя бокалами вина.

Он не присел, стоял рядом. Она подняла на него глаза:

- Поцелуй меня.

И тут он поморщился, из него попёрла привычная язвительность:

– Я тебя умоляю, давай, не будем усеивать одеждой путь до постели.

Тут бы ей отправиться восвояси, но эрогенная зона – мозг – требовала превратить привычное интеллектуальное удовольствие в физическое. Она согласилась:

– Хорошо, не будем, – и, проигнорировав предложенное вино, отправилась в спальню.

Разделась и легла на спину, слегка подтянув к себе сведенные, согнутые в коленях ноги.

Он сел рядом на кровать, быстро разделся, подивив ее семейными трусами. Обсуждать его нижнее белье как-то не приходилось, потому получилось удивиться. Не ожидала такой детали – все известные ей мужчины носили боксеры разной степени минималистичности и тесноты, даже ее отец – мужчина другого поколения.

Все это время он был к ней спиной. Так же, не оборачиваясь, надел презерватив, потом, слегка развернувшись, развел ее колени и сразу же лег между ними, и ткнулся во влажное и разгоряченное ЕЁ воображением лоно. Да, без поцелуев, ласк, без прелюдии.

Мара почувствовала презерватив, и только. У него был мальчик-с-пальчик, реально, размером со средний палец руки: и в длину, и в толщину. Ее руки, а ручки у нее изящные — при росте метр семьдесят у Мары были маленькие ступни и кисти рук. Она ничего не чувствовала, кроме скольжения презерватива. Мелькнула мысль: «Где он взял презерватив такого размера?» Вероятно, он тоже ничего не чувствовал, потому что минуты две совершая возвратно-поступательные движения, наконец, замедлился и снова сел на край кровати, опустив ноги на пол:

– Извини, не получится.

Она тоже поднялась, села с ним рядом, пожала его запястье:

– Не страшно. Ты же не виноват, что я тебя не возбуждаю, – решила подсластить пилюлю, потому что он – какой-то слишком тихий, без привычной уверенности и язвительности – ее слегка пугал.

Мара оделась, отказалась от сопровождения, попрощались у двери, и ушла.

На следующий день в офисе общались, как обычно. Он снова насмешничал, но неожиданно выловил ее, когда она отправлялась по делам очередного заказа, зажал на крыльце – пока никто не видит – и попытался поцеловать. Она едва сдержалась, чтобы не треснуть его по голове. То есть вчера, когда она себя предлагала – «давай обойдемся без поцелуев»?! А сегодня с чего вдруг? «Пусть попробует обидеться, точно прибью», – подумала Мара. Она вывернулась, улыбнулась ласково и помчалась дальше, на ходу бросив: «Извини. Нет. Проехали».

Мара не злилась на него, и даже не злилась на себя. Да, разочарование от случившегося испытала и сделала вывод, что с таким «достоинством» только и остается, что «сокращать речь до смысла». Ага, только «смысл» и остался.

Само собой, делиться с ним или, не дай Б-г, еще с кем-либо своим выводом Мара не стала. Общаться они не перестали, даже делать вид, что ничего не было, не пришлось. На самом деле ничего не было. Ну разделись, ну полежали, ну совершили щадящие гимнастические упражнения. Скажем так, слегка размялись. Ну и что? Никого не потревожили. Никому ничего не должны.

Общались после этого случая недолго, он разругался с хозяйкой фирмы и ушел в другую, переехав в центр страны. Иногда переписывались, еще реже перезванивались.

Единственно, это фиаско пробудило боязнь повторения подобного: да, она трижды рожала, не девочка, а если снова такой «мальчик-с-пальчик». Ну не Дюймовочка она! Это не добавляло энтузиазма и желания с кем-то встречаться. Не спрашивать же у мужика о размере причиндалов.

Все же не зря люди сначала встречаются, целуются, обжимаются – так можно и размеры «желания» прочувствовать, пусть и через одежду. Хотя, может, дело и не в размере.

У нее в промежутке между первым и вторым мужем был любовник с очень скромными размерами, не мальчик-с-пальчик, но около этого. Тот был редкостным пофигистом, и на его скромные размеры ему тоже было пофиг, он говорил: «Главное, чтобы член был веселый, и все будет ништяк». И, помнится, он ее затрахивал до изумления, и кончала она с ним весело. Правда тогда она была еще нерожавшей девушкой.

«Благоразумный, искусный, разбирающийся в поведении,

знающий, где и когда действовать, человек

без труда овладеет даже недоступной женщиной».

Кама Сутра. Пятая часть. Пятая глава.

Хотя он сохранял видимость спокойствия, Мара видела его игру желваками на скулах. Ах, как он стискивал зубы! После такого нужен стоматолог. Сдержанность и вежливость оценила, но не верила, что он еще раз позвонит.

Роман не звонил до конца недели. После встречи весь вечер был раздражен непонятным и возмутительным, с его точки зрения, поведением женщины, с утра и на неделю закрутился в делах, а ближе к выходным вспомнил о ней. Лезть снова на сайт и снова искать «птичку-рыбку-киску-зайку» было лень, а тут уже знакомый объект.

Он так и думал о ней как об объекте.

Нельзя сказать, что Рита поразила его своей неземной красой. Обычная женщина, обычная мордашка, более детально помнил немного. Разве что волосы красивые – кудрявые, солнечно рыжие. Осенняя астра на длинной изящной шейке, а что ниже, кто знает – она была одета в какое-то невообразимое мешковатое платье до середины икр то ли серого, то ли серо-голубого цвета. Да, еще заметил — когда она уходила от него – тонкие щиколотки. Не фетиш, но его предпочтение.

И она, вроде, не отшила его совсем, просто хочет каких-то непонятных вещей, поэтому Ром позвонил ей в пятницу с утра, и они договорились встретиться тем же вечером.

***

Мара не понимала, зачем пыталась ему что-то сказать после его хамского предложения «трахнуться, как взрослые люди», но взбесила фраза про «розовые сопли», и ее понесло. В результате чувствовала себя психологом на приеме. А какое ей дело до его психологических проблем? Со своими бы разобраться.

Она не ждала, что он позвонит, но не удивилась и на встречу согласилась, потому что вспоминала его всю неделю, каждый день думала о нем.

Внешне Роман ей очень понравился: крупное лицо, крупный хорошей формы нос, выразительные серо-зеленые глаза, чаще всего прищуренные, опушенные густыми длинными рыжими ресницами (что несколько забавно смотрелось на лице взрослого мужика), крупный твердый рот. Не красавец, но очень симпатичный, и сам крупный, не атлет, но и не толстый, без пивной мозоли, но и, как пить дать, кубики на животе не найти. Судя по уверенности и непрошибаемости, сам себя, наверное, считает красавцем.

Наглая рыжая морда с явной печатью интеллекта! Возможно, Мара потому его и выбрала, что произвел впечатление интеллектуала, или потому, что раньше не случалось у нее рыжих мужчин.

Плохо, что высокий, она макушкой едва до подбородка ему будет. Значит при поцелуях стоя у нее будет болеть шея (этому она была научена опытом с отцом ее детей), а поцеловать его ей хотелось, поцеловать и выяснить хотя бы для себя, на что она все ещё способна, что может чувствовать. И плохо, что кроме секса на раз ему ничего не нужно.

Правда, Мара и сама не знала, готова ли она на что-то большее, чем секс, но не на один раз, это точно. Что можно впопыхах за один раз распробовать? Чужие же люди, нужно время, чтобы хоть как-то приладиться, хоть чего-то захотеть. Это для него достаточно того, что она просто женщина, а не резиновая кукла. Хотя, при его подходе, женщина не сильно от куклы отличается – просто обладательница места, куда можно сунуть член.

***

В этот раз они присели за столик в том же кафе, где встретились и в первый раз.

– Привет.

– Привет.

– Рита, зачем ты все усложняешь? Тебе нужны цветы? Пожалуйста.

В прошлый раз Ром пропустил романтическую составляющую свидания и пришел без цветов (не из жадности, просто не понимал, что это может изменить). В это раз, подумав, что, возможно, этого будет достаточно для обозначения романтики, он пришел с букетом, но не вручил ей, а положил на столик между ними. Он ни на секунду не задумался, что вот это «пожалуйста» звучит как одолжение, а бесхозно лежащий букет, а не врученный лично, вообще может потянуть на оскорбление. То есть очередную ошибку он сделал без задней мысли, вовсе не намереваясь ее задеть.

– Ты хочешь что-то кроме секса? Зачем? У тебя есть время на скучный поход в кино или в клуб, или куда еще ходят?

И его рассуждения, и вот эти цветы, бессмысленно лежащие между ними на столе, выглядели с ее точки зрения оскорбительно. Этакое одолжение непонятливой дурочке. После такого вступительного пассажа Мара мгновенно забыла, что решила не болтать лишнего, взвилась и перебила его.

Ром услышал только первую фразу, дальше опять воспринимал ее высказывания как белый шум, улавливая речи лишь урывками, уже не пытаясь возражать даже мысленно, как это было в прошлый раз.

– Но у тебя же есть время ходить в ресторан на встречи? Секс – это праздник. Он не должен быть будничным… Разве ты собираешься делать детей? Ты обманываешь природу, занимаясь сексом не для того, чтобы произвести потомство, так почему ты не хочешь устроить праздник? … Зачем наказывать себя обыденностью и скукой… Будь виртуозным мошенником… Сотвори чудо… Ну, пока, звони…

Пока она говорила, он смотрел на нее и думал: «Когда ты устанешь болтать, я доберусь до тебя. Я отлуплю тебя по заднице… Ой, мля, о чем это я? Нет, конечно, – он вздохнул, – лупить ее я не буду. Я бы нашел, чем занять ее болтливый рот…»

Мара не ждала, что он ответит. Ушла в сторону стоянки маршрутного такси, мягко, но решительно, ступая туфельками на маленьком каблуке.

Ром устало смотрел вслед. Походка красивая, как у танцовщицы, и бедрами красиво покачивает, даже ее дурацкий балахон позволяет это увидеть.

Черт! Вот, что ей нужно? Он мог бы попытаться подкрасться к ней, изучая ее повадки и притворяясь, что она ему интересна, но не хотел этого делать, даже не потому, что лень, нет, порядочность не позволяла ему дать надежду на что-то большее, чем краткое знакомство ради секса. Большего он не хочет. Это же женщины! Дай только повод, сразу планируют жизнь на годы вперед. А мужик, не оправдав их ожиданий, чувствует себя потом последним дерьмом. Даже самый толстокожий только делает вид, что ему все пофиг.

***

С работой у нее не ладилось, она едва успевала делать заказы, которых, кстати, было много, а вот оплата совершенно не соответствовала затраченным силам и времени.

Мара знала, что можно найти место и получше, где оплата была бы в разы выше, но там не было ненормированного рабочего дня. А это было просто необходимо, иначе никак не получалось. Всегда в семействе кто-то простужался, получал вывихи, наступал на гвозди, болел. То дети, то мама, то папа. Поэтому постоянно были визиты в поликлинику, кроме того, случалась необходимость посетить отдел социальной защиты или заскочить в банк, рабочий день которого заканчивался раньше, чем рабочий день по трудовому договору в приличной фирме.

Была еще одна неприятная причина, по которой в более престижных местах ей было бы работать некомфортно, и, кстати, могли просто не принять на работу, — она до сих пор плохо говорила на иврите.

Каждый, кто узнавал, что в стране она уже девять лет (во всяком случае, по документам), считал своим долгом попенять ей, что нельзя не знать язык.

А когда ей было его изучать, если она приехала первый раз уже с животом под самый подбородок? После рождения Насти уехала обратно к мужу. Потом так же со вторым в животе и с малышкой на животе приехала рожать еще раз. С третьим животом, Лёвой на животе и Настей за ручку Мара приехала уже окончательно. То есть три раза за девять лет.

С увеличивающимся количеством детей, странными семейными обстоятельствами, переездами туда-сюда как-то было не до изучения языка, в ульпан* она не попала, куда уж с животом, а потом и с детьми.

(* Курсы, где изучают язык новые репатрианты в Израиле.)

Дома в редкое свободное время честно зубрила по учебникам слова, времена глаголов, но, во-первых, урывками, во-вторых, чаще всего все изученное оседало где-то в глубинах памяти и не позволяло себя использовать.

А в это же самое время во время забегов или в детскую поликлинику, или в магазин, или в соцзщиту, как и перед встречей с клиентами Мара проговаривала мысленно на английском, что нужно сказать или спросить. Так что английский она улучшила до такой степени, что уже не задумывалась, что говорит, а иврит так и потерялся в тех самых глубинах памяти.

Пусть в конторе, которая давала работу, относились к ней практически как к фрилансеру, но зато всем было наплевать, на иврите она говорит или на английском.

Только последний год Мара внезапно начала говорить на иврите лучше, видимо, количество перешло в качество, но все же недостаточно хорошо. Тем не менее, теперь ей давали работать с клиентами, не говорящими по-английски, и уж тем более по-русски.

***

Уходя с неудавшегося свидания, она думала о том, что не успела сегодня доделать все, что было запланировано, значит, нужно будет как-то наверстывать. Это свидание – кусок потраченной зря жизни, потерянное время, которого ей так не хватает. Подавила подступающие слезы от жалости к себе и обиды непонятно на что.

Чтобы отвлечься и не расплакаться, начала представлять лица мужчин мировой известности. Этих самых, которые секс-символы. Вот представила рядом лицо Шона Коннери – очаровательный, добродушно хитрый бонвиван, вот Тимоти Далтон – тоже Бонд, просто Бонд и тоже очаровательный хищник, Брэд Питт – притча во языцех, х-мм, просто очаровательная прелесть, но все не ее. Милашка Бельмондо ей ближе. И Роман из тех же, которые не лакированные красавцы, а мужик со зрелой, грубоватой кожей лица, неидеальными чертами, чуть обветренными губами, смешной, прозрачно-рыжей небритостью к вечеру, ага и тоже очаровательный, добродушно хитрый. Да, он ей нравится, но... Не срослось.

Мара задремала в маршрутке, увозящей ее домой и вдруг в полусне вспомнила.

Был в случайной компании когда-то один рыжий претендент на ее тело, как он сам говорил о себе со значением – потомок первосвященников. Настолько фриковатый персонаж, что она даже как мужчину его не восприняла: с длинными патлами, впрочем, ухоженными, с челкой и локонами, как у киношного принца, в казаках на высоком каблуке с барабанными палочками за голенищем.

Мара была крайне удивлена, когда он сказал: «В койку» – и, сидя на кровати в чужой спальне, начал снимать свои сапоги. Была удивлена – не то слово! Да она просто офигела!!! Ведь ничто не предвещало. Потому просто развернулась, едва взглянув на его мгновенно ставшее обиженным лицо, и ушла и от него, и от уже пьяной компании. Так что, наверное, все рыжие евреи ненормальные, вот так на пустом месте сразу «в койку». Конечно, это неправда, но почему-то от этой мысли стало легче. Да. Даже смогла улыбнуться.