Он придёт, когда зажгутся свечи

Дверь захлопни в полнолунье
Скрип, ключа поворот
Тот, кого боятся люди
Ходит мимо ворот

Он так весел и опасен
В пляске лунных теней
Но на шорох маракасов
Отзываться не смей

Не ходи за ним, не надо
Хоть зовет, ну и пусть
С ним до рая и до ада
Я пойду и вернусь...*

Чугунные ворота распахнулись бесшумно, будто раздвинулись шёлковые занавеси, и чёрный Кадиллак неторопливо «вплыл» во двор. Я с любопытством прилипла к окну, но суровый шофёр, за всю дорогу не произнёсший ни слова, полуобернувшись, рявкнул:

— Приехали!

Я тут же выпрямилась в стойку «смирно». Едва Кадиллак остановился, не дожидясь, пока шофёр откроет передо мною дверь, выпрыгнула из автомобиля и огляделась. Яркий свет луны, раскидистые дубы, свисающий с ветвей испанский мох, так широко распространённый в Луизиане, и величественный особняк в колониальном стиле. Белый, с резными балкончиками и верандами он мог бы казаться сказочным замком, но я, глядя на него, испытывала скорее мрачное чувство, словно готовилась войти в дом с привидениями. Может, всё из-за того, кому принадлежит этот «замок»? Освещены в нём только окна верхнего этажа, но вот «зажглось» одно из нижних, и входная дверь открылась. На пороге стоял высокий чернокожий дворецкий, тощий, словно мумия.

— Добрый вечер, мисс, добро пожаловать, — вежливо склонил он седовласую голову. — Ваш дядя ждёт.

Мой дядя... Старший брат отца, в юности эмигрировавший в Штаты и вскоре полностью оборвавший контакт с оставшейся в России роднёй. Папа рассказывал, в детстве они были очень дружны, и неожиданное отречение дяди от всех родственных уз глубоко его ранило. Их родители, мои бабушка и дедушка, тоже избегали говорить о блудном сыне, будто тот перестал существовать. Но около года назад дядя Слава вдруг напомнил о себе. Позвонил папе и пригласил посетить его в Новом Орлеане. Папа отнёсся к приглашению прохладно, как и к идее возобновления братских отношений, но дядя проявил завидную настойчивость. Не касаясь темы более чем тридцатилетнего молчания, звонил, присылал подарки, а потом просто объявил, что хочет оставить мне часть своего немалого состояния. Папу это решение повергло в шок, и тогда дядя признался, что неизлечимо болен и в оставшееся ему время хочет исправить, всё, что натворил в жизни, насколько это возможно. Папу задело, что брат вспомнил о нём лишь перед лицом близкой смерти, но упрекать умирающего не стал — просто отказался от «милости» в виде наследства для меня. Тогда дядя предложил хотя бы оплатить мою учёбу — я как раз заканчивала школу — отметив, что Тулейнский университет в Новом Орлеане — один из самых престижных в стране. И пусть родители не боятся отпускать единственное чадо так далеко от дома — дядя ведь тоже живёт в Городе Полумесяца и за мной присмотрит. Папа снова собрался отказаться, но тут вмешалась мама, знавшая о моей давней мечте учиться в англоязычном вузе, на который родители никогда не смогли бы собрать достаточно средств. Правда, мечтала я об Австралии, но... Луизиана, на которой настаивал дядя, всё же лучше, чем ничего. Так карта и легла.

Я закончила школу в России, получила место в Тулейнском университете на факультете маркетинга и прибыла в NOLA в конце августа — около месяца назад. Дядя встретил меня в аэропорту, был любезен, дал номер своего сотового и попросил звонить ему в любое время, если понадобится помощь. Я искренне его поблагодарила, вручила переданные родителями подарки… и никак не могла избавиться от необъяснимого гнетущего чувства в его присутствии. Убеждала себя, что причина в давней обиде на него всех членов семьи, которая каким-то образом передалась и мне. Ругала себя, потому что мне обижаться на него было не за что... и поспешно отводила глаза, стоило его пристальному взгляду остановиться на мне. Впрочем, дядя не беспокоил меня своим обществом. За прошедший месяц я видела его всего три раза, успела познакомиться с его женой и сыном, но до сегодняшнего вечера ни разу не была в похожем на дворец особняке. Приглашение явиться сюда было неожиданным — мне просто позвонили час назад, сказали, что дяде очень плохо, и он хочет видеть меня немедленно — его личный шофёр уже за мною выехал. И вот я здесь...

Рассеянно глянув на светлячков, суетившихся над пышным цветущим кустом возле самого входа, я переступила порог. Внутри — полумрак и тишина. А ещё щемящее чувство чего-то непоправимого, что должно произойти очень скоро.

— Сюда, мисс.

Я подняла глаза на дворецкого, вежливо указавшего на лестницу, ведущую на верхние освещённые этажи. Свет — это хорошо. Здесь в полумраке кажется, что портреты на стенах смотрят прямо на меня и сожалеюще качают головами. Поёжившись, я пересекла гостиную и шагнула на первую ступеньку. Но, чем больше приближалась к свету, тем сильнее становилось ощущение неизбежности происходящего, и я поняла: хотя никто не сказал прямо, я знала, что дядя умирает, и именно это осознание давило на меня так, что трудно дышать. Мы поднялись на второй этаж, и дворецкий остановился возле одной из дверей.

— Подождите здесь, мисс. Я доложу о вас мистеру Ларрокетту.

Приехав в США, дядя Слава стал Уильямом, а потом ещё и принял фамилию жены, весьма уважаемую в Городе Полумесяца: Ларрокетт.

— О, la petit russe тоже здесь! Значит, дела у отца действительно плохи!

Я резко обернулась. Небрежно прислонившись плечом к одной из барельефных колонн, стоял Ларрокетт-младший — на редкость заносчивая и крайне неприятная личность. Когда дядя, познакомив нас, выразил надежду, что мы будем относиться друг к другу по-родственному, лицо его сынка так перекосилось — я с трудом удержалась, чтобы не плеснуть на него горячий кофе. Одно радовало — часто видеться мы не будем. Но эта надежда не оправдалась. Ларрокетт-младший изучал право в том же Тулейнском университете и, хотя наши факультеты расположены в разных зданиях, я постоянно на него натыкалась. При этом кузен не оставлял ни единой встречи без ехидного замечания. Я в долгу не оставалась, а иногда его просто игнорировала и, кажется, пренебрежение задевало высокомерного «братца» даже больше моих шпилек. Сейчас, мимолётно на него глянув, я безо всякого выражения бросила:

— А, Джерри. Привет!

— Джеральд, — поправил меня он.

— Кузен, — расплылась я в улыбке.

Привлекательное лицо парня неприязненно скривилось.

— Не называй меня так, la petit russe.

— Почему? — невинно вскинула я брови. — Мы ведь — родственники. И, как бы старательно ты ни прикидывался креолом, в тебе тоже течёт русская кровь. Братик.

Он отлепился от колонны. Вскинув голову и, засунув руки в карманы брюк, двинулся ко мне, будто собирался вызвать на дуэль. Но дверь, за которой исчез дворецкий, открылась, и я услышала голос:

— Пожалуйста, войдите, мисс.

Скосив насмешливый взгляд на Джеральда, с издевательским сожалением пожала плечами и исчезла за дверью. Дядя лежал на широкой кровати, к руке тянулась капельница, лицо — бледное, глаза — запавшие, но блестящие и осмысленные. Их взгляд впился в меня, едва я вошла. Возле капельницы суетилась сиделка, за столиком что-то писал пожилой тип — наверное, доктор. А рядом с дядей расположилась миссис Ларрокетт. Настоящая «Southern belle» из уважаемой на Юге семьи, она одержимо гордилась своей креольской кровью, считая всех остальных человеческих букашек вокруг себя бесполезным сбродом. В категорию «букашек» немедленно попала и я — мадам ничуть не скрывала своего отношения ко мне и к тому факту, что я приехала в «благословенный» Заболоченный штат, как называют Луизиану, благодаря щедрости её великодушного мужа. Сейчас, не удостоив меня и взглядом, она заботливо промокнула лоб супруга.

— Тебе что-нибудь нужно, mon chère? 

— Да, — голос дяди очень тихий, взгляд не отрывался от меня. — Мне нужно, чтобы ты вышла, Беатрис. Чтобы все вышли.

— Mon chère... — с лёгким возмущением начала миссис Ларрокетт.

Но взгляд дяди вдруг оторвался от меня и вонзился в неё, голос стал ещё тише:

— Выйди, Беатрис. Составь компанию Джеральду. Могу только представить, как он... раздавлен происходящим, — в голосе явная издёвка. — Иди и ни о чём не беспокойся. Я помню, что обещал.  

Мадам оскорблённо выпрямилась. На лице — уже ни тени мягкости. По-прежнему делая вид, что меня нет, она прошествовала к выходу.

— И... ma chérie, — бросил ей в спину дядя. — Не забудь и ты, что обещала мне.

Она полуобернулась, с усмешкой кивнула и ступила за порог. За ней самоустранились и остальные, а дядя как будто ожил. Приподнявшись на постели, протянул мне слегка подрагивающую ладонь и прошептал по-русски:

— Подойди, детка, не бойся.

Я приблизилась. Повинуясь его взгляду, села в кресло, только что оставленное миссис Ларрокетт, и, чуть поколебавшись, вложила руку в горячую дядину ладонь.

— Спасибо, что пришла, — он стиснул мою руку, будто это было единственным, что ещё удерживало его в этом мире. — Мне нужно так много сказать... Я сильно обидел твоего отца и твоих бабушку с дедушкой, но думал, что, отдалившись, защищаю их. Духи капризны и непредсказуемы...

— Д-духи? — растерялась я.

— Да, духи. Ты крещённая? Верующая?

— Да... — неуверенно кивнула я. — В смысле... знаю несколько молитв.

— Может, они и помогут, — дядя вздохнул. — Но с остальным тебе придётся справляться разумом, а не молитвами.

— С остальным?

— Я не из прихоти сделал всё, чтобы ты приехала сюда. Мне осталось совсем немного, и я должен передать то, чем владею, одному из моих потомков. Так случилось, что ты — единственная, кому я могу это передать.

— Наследство? — нахмурилась я. — Папа ведь уже сказал, нам не нужно...

— Это твой отец не решает, — дядя сильнее стиснул мою ладонь. — И ты не решаешь. Мне жаль, но это было решено за вас... Прости меня... Я был молод, честолюбив... и одержимо хотел чего-то добиться в жизни. Он мне помог. Всё, что у меня есть, я получил благодаря ему. Но подобные услуги не оказываются безвозмездно — я должен был пообещать что-то взамен, и я пообещал. Теперь, когда жизнь готова оставить меня, я передаю тебя его власти, а его — твоей. Я оставлю тебе и деньги, много денег. Моя жена попытается оспорить завещание, не позволяй ей. Ты и твои родители сможете жить безбедно, и это — самое малое, что я могу для вас сделать... после всего...

Перестав что-либо понимать, я растерянно смотрела, как дядя откинулся на подушку. Признание явно его ослабило, а меня просто привело в ступор и напугало. Я попыталась высвободить руку, но дядя, словно очнувшись, сжал её крепче и, снова приподнявшись, прохрипел:

— Прости меня, девочка. А теперь... посмотри мне в глаза.

Странная просьба. Заподозрив неладное, я отвернулась, снова попыталась высвободиться. Но дядя не отпускал, и ладонь его становилась всё горячее, а воздух в комнате — плотнее, будто за окном жгли костёр, и весь дым попадал сюда. Мне даже начал мерещиться запах гари...

— Прости меня... — снова зашептал дядя. — Прости... прости...

Его шёпот стал совсем тихим, неразборчивым, и до меня вдруг дошло: он уже говорит не на русском... и не на английском! Странная смесь звуков, произносимых словно заклинание. Лихорадочный шёпот эхом разносился по комнате, и уже казалось, что вместе с дядей шепчут мебель и стены. Эхо призрачных голосов всё громче, где-то далеко забили барабаны... Свет в комнате начал тускнеть, и я перепугалась по-настоящему. Странные взгляды дяди, необъяснимое напряжение, испытываемое мной в его присутствии, ощущение чего-то ужасного, что должно произойти этой ночью — всё было вовсе не из-за его приближающейся смерти, как я думала. Беда ждала меня... хотя я ещё не понимала, в чём она заключалась... Хотела броситься к двери, хотя бы закричать... но не могла пошевелиться. Просто слушала становившийся всё громче бой барабанов, смотрела расширенными глазами, как от стен отделяются тени со светящимися фиолетовым газами и как они кружатся в безумной пляске...

— Посмотри на меня... — шёпот уже на английском, и голос не дядин.

Стиснув зубы, я зажмурилась.

— Посмотри, посмотри, посмотри-и-и-и... Осторожно, змея!

И я попалась на этот старейший трюк... Распахнув глаза, уставилась себе под ноги... и содрогнулась от тотчас раздавшегося издевательского хохота — никакой змеи не было. Но дядина ладонь, продолжавшая сжимать мою руку... светилась. А на ней, повторяя каждый изгиб дядиных пальцев, лежала другая ладонь с длинными скелетообразными пальцами — полупрозрачная и тёмная, будто принадлежала тени. Не в состоянии даже моргнуть, я подняла глаза на дядю... и на себе испытала значение фразы «в венах стынет кровь». Дядины глаза светились фиолетовым огнём, сквозь его лицо проступали совсем иные черты — резкие, похожие на череп. По моей руке, словно вены, побежали светящиеся лиловые полосы. Нечто чужеродное проникло в грудь и горячими костлявыми пальцами сжало сердце. Я попыталась вздохнуть, но что-то душило меня изнутри. А в сознании вдруг пронеслись слова дяди:

— Ты крещённая? Верующая?

И из последних сил борясь с лишающей дыхания дьявольщиной, я хрипло выдавила:

— Отче... наш...

Жуткий хохот, внезапно обступившая меня темнота, сильное головокружение... и боль в голове, будто я обо что-то приложилась, а потом язвительный голос:

— Кажется, она мне нравится, старик! Считай, что выкупил покой на Той Стороне!

А потом всё смолкло. Ни слов заклинания, ни барабанов, ни хохота... только тихий стрёкот насекомых за приоткрытым окном и шелест листвы...

Комната, где собрались все бенефициары дядиного наследства, была небольшой, но странно обставленной. На стенах — жутковатые маски, на полках — множество книг с растрёпанными обложками, за стеклом на витрине — тканевые мешочки с вышивкой, потрёпанные тряпичные и соломенные куклы... Поёжившись, я заняла свободное кресло и, стараясь не замечать «любящие» взгляды «родни», посмотрела на мистера Бэррингтона, замершего возле витрины.

— Начнём, — объявил он.

Оглашение завещания было недолгим. Почти всё дядя оставил... мне. Жене отходил дом и ежемесячное пособие, а сыну — фонд на весьма внушительную сумму по достижении им двадцатипятилетия. Мадам разразилась негодующими стенаниями, Ларрокетт-младший покусывал губы. А я просто сидела и растерянно таращилась перед собой. Внезапное богатство совсем не радовало. Наоборот, я не могла отделаться от чувства, что, осыпав деньгами, взамен у меня забрали что-то гораздо более ценное...

— Милая? — я подняла глаза на мистера Бэррингтона. — Могу я поговорить с тобой наедине?

Услышавшая это, мадам Ларрокетт демонстративно поднялась и выплыла из комнаты. За ней последовал мой разлюбезный кузен, одаривший меня взглядом, буквально означавшим «Иди и убейся!», и я осталась с душеприказчиком.

— Уильям понимал, что ты будешь чувствовать себя потерянной, — старик протянул мне конверт с копией завещания. — Но был уверен, ты со всем справишься. От себя хочу добавить, если понадобится помощь, просто сообщи мне, ладно? Я — давний друг Уильяма, и с удовольствием помогу его племяннице. Когда немного придёшь в себя, жду на чай — познакомишься с моей дочерью. Она твоего возраста, думаю, вы подружитесь. Было приятно с тобой познакомиться, милая, — и, дружески улыбнувшись, направился к двери.

А я, проводив его взглядом, медленно пошла вдоль стен, разглядывая маски. Жутко оскаленные, с торчащими зубами и выпученными глазами... пришло же в голову хранить такое дома!

— Он увлекался всей этой чепухой.

Вздрогнув, я обернулась, тотчас поймав на себе взгляд замершего на пороге Джеральда.

— Вуду, йоруба, сантерия, — пояснил кузен. — Большой Лёгкий считается столицей вуду — кроме всего прочего. Ты это знала? Отец постоянно читал какие-то книги, встречался с шаманами, иногда уезжал куда-то на несколько дней и не давал о себе знать. Матери это не нравилось, но сделать она ничего не могла.

Вот оно что... вуду. Дядя ввязался во что-то нехорошее и, кажется, ввязал в это меня... Джеральд неторопливо подошёл, вглядываясь в моё лицо, будто пытался рассмотреть что-то, до сих пор ускользавшее от его внимания.

— Что именно произошло в ночь, когда он умер, belle?

— Belle? — хмыкнула я.

— Ведь так назвал тебя этот старый лис Бэррингтон, — съехидничал кузен. — Или ты с этим не согласна?

— Боишься назвать меня по имени? Или в Большом Лёгком так не принято?

Он усмехнулся, но тут же посерьёзнел.

— Так что произошло?

— Не помню, — соврала я. — Он просил прощения за то, что оборвал связь с моим отцом, а потом... мне стало нехорошо, и я потеряла сознание.

— И всё?

Его настойчивость показалась мне странной.

— А что ещё должно быть?

Джеральд вдруг сморгнул и отвернулся.

— Не знаю. Просто он никогда даже не вспоминал о родственниках из Матушки-России, но когда узнал о диагнозе, словно помешался. В доме только и было разговоров о тебе и твоём приезде. Кажется, мать возненавидела тебя уже тогда.

— И ты тоже, — подсказала я.

Джеральд как-то странно посмотрел на меня и неопределённо пожал плечами.

— Что? — фыркнула я. — На самом деле всегда хотел иметь младшую сестру, но боялся признаться?

— Младшую сестру? С такими-то жуткими глазами?

Я тут же отвела взгляд. У меня гетерохромия. Не очень явная: один глаз — голубой, другой — зелёный, и я убеждала себя, что, если не приглядываться, её можно даже не заметить. Но в школе все приглядывались, и это портило мне жизнь из-за постоянных вопросов и насмешек. И кузен, очевидно, тоже пригляделся тщательно...

— Я пошутил, — вдруг заявил он. — На самом деле это смотрится скорее необычно, чем жутко. И... я не ненавижу тебя. Даже не против, что тебе отошла бóльшая часть состояния. Отец никогда не делал ничего просто так, и, думаю, он забрал у тебя больше, чем дал. Пожалуй, я у тебя ещё и в долгу.

Я стиснула пальцами конверт, переданный мистером Бэррингтоном, и тихо попросила:

— Можешь... рассказать мне о нём? Как он разбогател? Как встретил твою мать?

— Для чего тебе?

— Ещё не знаю, — я посмотрела на витрину с мешочками и куклами. — Всё кажется нереальным и происходящим не со мной. Будто я одна из этих кукол, и кто-то управляет мною из теней...

— Может, так и есть, — «утешил» Джеральд. — Новый Орлеан — столица вуду, помнишь?

— Думаешь, испугавшись, уеду обратно в «Матушку-Россию» и всё же оставлю вам наследство? — хмыкнула я.

Но кузен неожиданно рассмеялся.

— Ну уж нет, прикасаться теперь к этому наследству любому, кроме тебя, опасно! Это наверняка своего рода подношение за... что-то. Мать не хочет это признавать, но я знаю, что прав. Так что владей всем на твоё усмотрение. Я вполне доволен тем, что имею! — и, махнув на прощанье, направился к двери.

А я вспомнила слова дяди:

— ...я должен передать то, чем владею, одному из моих потомков...

Потомков! Его прямой потомок — сын, живущей под одной с ним крышей, и всё же он... Догнав Джеральда уже у порога, я вцепилась в его локоть.

— Он защитил тебя! Передал мне то, что должен был передать тебе, как своему наследнику! Ты это хотел сказать?  

В тёмных глазах Джеральда, необычно смотревшихся в сочетании со светлыми волосами, мелькнул слабый огонёк.

— Значит, отец всё-таки что-то тебе передал?

— Нет, — тут же открестилась я. — Но, как бы то ни было, зачем нужна я, если был ты?

Он усмехнулся и, стряхнув мою руку, исчез за порогом. А я, не в силах больше находиться в этой комнате, тоже бросилась прочь. Думать ни о чём не хотелось. Хотелось просто заказать первый же самолёт в Россию и навсегда оставить за собой и дядю, и его наследство, и Город Полумесяца, и всю эту вудовскую чепуху... Но что-то подсказывало, мои приключения в Новом Орлеане только начинаются. И мои желания оставить всё позади ничего не значат.

Из дядиного дома я ушла незамеченной. Именно ушла — без такси и дядиного шофёра. Позвонила родителям, написала короткое сообщение Стелле — сокурснице, с которой успела сдружиться, и отправилась бродить по городу. Чувствуя себя энн-райсовским Луи из «Интервью с вампиром», я кружила по улицам, пока не начало темнеть. Уже в глубоких сумерках вышла на площадь Джексона, одну из самых красивых в Новом Орлеане. Раньше на площади проводились казни, а сейчас уютно расположились парк, собор Святого Людовика и старая городская ратуша — как раз в ней подписали договор о покупке Луизианы американцами. Пройдя мимо повозок с лошадьми — местного аттракциона для туристов, я вышла к собору. Это — главная католическая святыня и сердце исторической части города, построенная на месте трех сгоревших французских церквей. Как напоминание об этом, собор устремляется к небу тремя шпилями. А у его подножия нашли себе пристанище многочисленные гадалки, шаманы и прочие заклеймённые христианством элементы, в полном смысле слова перехватывающие пришедших помолиться прихожан у самого порога святилища. В этом весь Новый Орлеан — город, сочетающий в себе несочетаемое.

— Hey, sugar! Сюда, cher!

Я обернулась на зазывания высокого парня-мулата, чем-то смахивавшего на Доктора Фасилье из мультика «Принцесса и лягушка». Не хватало только высокого цилиндра и трости.

— Хочешь узнать свою судьбу? — он приглашающе махнул на столик, заваленный всякой всячиной. — Или, может, приобретёшь гри-гри? На счастье, удачу, любовь? Хотя, в любви тебе помощь наверняка не нужна! От кавалеров нет отбоя, а? — он шутливо подтолкнул меня локтем. — Или, может, заглянем в твоё будущее?

— «Кто карт язык понять сумел, для тех уже не существует предел»? — процитировала я строчку из песни Доктора Фасилье.

Но парень её не знал. Снова приглашающе махнул рукой... и мы оба подскочили от завывания, раздавшегося за моей спиной:

— О, господин! Прости моего сына за то, что так неуважительно отнёсся к твоей Избранной!

Оторопело обернувшись, я увидела невысокую африканку, смотревшую на меня широко распахнутыми белесоватыми глазами.

— Прости, Папа Гедé! — она начала дёрганно кланяться, не переставая причитать. — Прости, Маман Бриджит! Прости, Папа Барон! Мой сын не рассмотрел вашего сына, я плохо его обучила! Простите нас, простите!

— Это вы... мне? — с трудом выдавила я, оглянулась на парня и растерялась ещё больше. Шустро отскочив от меня, он залепетал в такт причитаниям матери:

— Прости, Папа Гедé! Прости, Маман Бриджит! Прости, Папа Барон!

— В-вы что, р-рехнулись? — отшатнулась я от них.

Но парень, тоже кланяясь, пробормотал:

— Тебе лучше уйти, мисс. Попроси лоа не гневаться, мы не собирались тебя обманывать... на большую сумму. Попроси его не гневаться.

— Кого попросить? Вы о чём?

Но оба шамана поспешно отступили к самым стенам собора, по пути чуть не опрокинув столик «коллег» — ещё двух шаманок. Те было возмутились, но слепая африканка указала на меня, что-то бормоча и шаманки, заохав, тоже начали мне кланяться. Оживление не осталось незамеченным и остальной шаманской братией. И вся площадь превратилась в место поклонения... невесть чему в моём лице. А я, всё больше недоумевая, просто развернулась и помчалась прочь без оглядки.

Не очень помнила, как добралась в общежитие. Но, оживлённое в любое время суток, оно встретило меня такой обыкновенностью и нормальностью, что, оказавшись перед входом, я рассмеялась. Вот она — реальность, ощущения которой мне так не хватало в последние дни. Обыкновенное кирпичное здание, входящие и выходящие из него студенты, огоньки окон... А завтра — лекции, болтовня со Стеллой, подготовка к практическим семинарам. Вуду, гадалки, странные слова Джеральда — всё чепуха. Отныне и впредь я буду придерживаться только фактов, а они таковы: мой дядя умер и оставил мне огромное состояние. Мне оно не нужно, но скоро в Новый Орлеан прилетят мои родители — они со всем разберутся. Я же сосредоточусь на том, что важно для меня: учёбе. И, может, теперь всё же смогу перевестись в Австралию и забуду весь этот мистический бред по принципу: «Что произошло в NOLA, то в NOLA и осталось»!

С лёгким сердцем я вошла в общагу, поднялась в свою комнату, собралась включить свет... и в ужасе застыла на пороге. На фоне незанавешенного окна чётко выделялась тёмная фигура, стоявшая посреди комнаты спиной ко мне. Не в силах издать ни звука, я просто смотрела на это явление, забыв опустить протянутую к выключателю руку.

— Так и будешь стоять там? — сразу узнала Голос, преследовавший меня всё утро. — Или уже забыла? Я жду извинений!

— З-за что? — выдавила я.

— Нет, это ни на что не похоже!

Существо раздражённо обернулось, щёлкнуло пальцами — и дверь, захлопнувшись, втолкнула меня в комнату. А незванный гость направился ко мне, и я вжалась спиной в дверь — дальше пятиться было некуда.