Она предназначена Графу

— Согласны ли вы, Березина Василиса Владимировна, взять в мужья… — сквозь шум в ушах, в сознание проникает голос регистратора. Осматриваюсь вокруг. Красивая картинка. Шикарное свадебное платье, которое сшили на заказ в смешные сроки. Жених — мечта любой девушки: красивый, богатый, образованный. Роскошный ресторан, куча народа.

— Василиса, — настойчивый голос жениха привлекает мое рассеянное внимание.

— Что простите? — трясу головой, словно это поможет вернуться в реальность.

— Скажи "да" , — цедит практически шепотом и улыбается во все тридцать два, потому что на нас направлены сотни пар глаз.

— Не тормози, — доносится раздраженный голос дяди из-за спины.

Открываю рот, чтобы сказать заветное «да», как двери ресторана распахиваются с шумом и все внимание присутствующих привлекают, судя по всему, незваные гости.

— Мы просим прощения за столь грубое вторжение, — мягкий, приятный баритон эхом разлетается по залу. — Но, боюсь, эта свадьба не состоится.

— Какого черта происходит, охрана, — взрывается дядя, пока все остальные переводят завороженный взгляд с высокого темноволосого мужчины, в идеально сидящем на нем ослепительно белом костюме, на его свиту. Даже на расстоянии чувствуется, что они настолько же опасны, насколько красивы. Все как на подбор. Я уже видела их раньше, может не конкретно их, но парни в белых костюмы запомнились мне надолго, как и тот, кому они «служат».

— Не нужно повышать голос, а то мои ребята могут занервничать, мы же не хотим, чтобы кто-нибудь пострадал.  

— Да кто ты такой? Выведите их отсюда немедленно, — дядька распыляется пуще прежнего, но ни охрана, ни люди моего будущего тестя не двигаются с места. Почему?

— В определенных кругах меня называют Аид, — все также спокойно продолжает «гость», — а эта девочка принадлежит Графу, и я ее забираю.

Больше дядька не перечит. Поворачиваю голову и наблюдаю, как стремительно бледнеет его лицо, глаза округлились, даже зрачки, кажется, расширились. Граф. Что все это значит? В ужасе пячусь, понимая, что отступать мне, в общем-то, некуда. Какого черта происходит? Почему никто ничего не предпринимает?

— Василиса, не заставляйте нас применять силу, — теперь мужчина обращается ко мне.

Оглядываюсь, взглядом молю хоть кого-нибудь что-то предпринять, но все словно застыли на месте.

— Я с вами никуда не поеду.

— Боюсь, решать не вам, — качает головой и дает очередную команду: — В машину ее.

— Лиса, ты чего встала, сейчас Мегера заметит, влепит штраф, — ворчит Аська и подталкивает меня вперед. — Ты какая-то странная сегодня.

Улыбаюсь. Не странная я, просто засмотрелась на жениха с невестой. Невероятно красивая рыжая девушка и высокий статный брюнет. Мужчина явно намного старше, но смотрятся они гармонично, да и выглядят безумно счастливыми. А за то, как смотрит мужчина на свою избранницу, душу можно продать. Такое не сыграть.

Тряхнув головой, отбрасываю ненужные мысли и иду работать, ведь и правда прилететь может. А мне на штраф нарываться никак нельзя, мне каждая копейка сейчас дорога.

Мысль о болеющей матери больно бьет в самое сердце. Ей нужно лечение, дорогостоящее лечение, которое пока мы себе позволить не можем.

Мама только отмахивается, считает, что жить я должна для себя, что ее время уже прошло, а я не могу. Как? Как, скажите мне, жить для себя, когда самый близкий, самый родной человек…

А потому я хватаюсь за любую работу, за все, где посчастливится урвать куш побольше. Ничего, главное маму вылечить, главное, чтобы она жила, а все остальное не важно.  

— Не самый плохой расклад, — усмехается Аська, — гости-то непростые, все при деньгах, можно и…

— Ася, — торможу ее поток сознания. Навязчивая идея коллеги захомутать мужика побогаче уже порядком раздражает.

— Ну чего ты такая правильная, Лиса, вот была бы чуть пластичнее, давно бы уже ни о чем не думала, с твоей-то мордашкой.

— Ася, — рявкаю не выдержав.

— Что Ася, дура ты, Лиса, не понимаешь, как тебе повезло, так и будешь до конца жизни подносы таскать, да в клубе своем для пьяных придурков танцевать.

— На не болтай, отнеси лучше, — сую ей серебряный поднос с закусками и взяв второй, иду следом за ней.

Больше стараюсь с девушкой не пересекаться. Достала. Каждый раз одно и тоже. Нет, какой-то смысл в ее словах, конечно, есть, но не могу я через себя переступить, а она не понимает, наседает бесконечно со своими непрошенными советами. Может она и права, дура я. Может и стоило бы воспользоваться ситуацией, только вот внутренний барьер никак не позволит переступить черту.

Я могла бы зарабатывать больше, в том же клубе могла бы. Знаю, что девочки за отдельную плату оказывают клиентам особого рода услуги, а я не могу. Даже представить себе не могу. Мне на расстоянии их кричащих похотливых взглядов хватает… Нет. Лучше с ног валиться, чем вот так.

Свадьба в самом разгаре, алкоголь льется рекой, и гости становятся развязнее. Нет, никто себе лишнего не позволяет, но многозначительные взгляды, направленные в сторону официанток, немного напрягают. Напрягают, судя по всему, только меня. Остальные и рады. И вот что тебе, Лиса, мешает улыбнуться в ответ, глядишь и чаевые хорошие получишь, но нет, мы же гордые, мы не можем. 

— Ого, ничего себе, — слышу перешептывания девчонок впереди.

И чего, спрашивается, встали? Работы что ли мало? За их спинами не сразу замечаю предмет восхищения и чрезмерного слюноотделения. Не вижу лиц, конечно, но уверенна, что челюсть уже тоже где-то на земле отдыхает. Не в первый раз. Проходили. Их понять можно: не самое радужное детство, такая же юность, им хочется сказки. Только у сказки, порой, очень страшный конец.

Подхожу ближе, чтобы понять, что происходит. У въезда в усадьбу стоят огромные черные джипы, из которых один за другим появляются вновь прибывшие гости. Признаться, повышенным слюноотделением начинаю страдать и я.

Все мужчины, словно на подбор: высокие, стройные, в белоснежных костюмах. Не к месту вспоминается Пушкин:

«Там еще другое диво:

Море вздуется бурливо,

Закипит, подымет вой,

Хлынет на берег пустой,

Расплеснется в скором беге,

И очутятся на бреге,

В чешуе, как жар горя,

Тридцать три богатыря,

Все красавцы удалые,

Великаны молодые,

Все равны, как на подбор —

С ними дядька Черномор.

И той стражи нет надежней,

Ни храбрее, ни прилежней.»

Или к месту?

Тем временем, пока все дружно пускают слюни по красавцам в белых костюмах, из самого дальнего джипа показывается еще один гость.

— Вот это экземплярчик, — присвистывает Аська, глядя на движущегося в нашу сторону, светловолосого мужчину. Нет, на дядьку Черномора он явно не тянет. Такой же ослепительно красивый, как и его свита. Краем глаза замечаю, как срывается с места невеста и с по-детски открытой улыбкой бежит на встречу гостю. Интересно, кто он? Осматриваюсь вокруг, время словно остановилось. Гости притихли и во все глаза пялятся на только что прибывших.

— Я не поняла, вы почему стоите? — вот черт, Мегера собственной персоной.

Нет, ну ладно девчонки, ну я-то куда. Пока Мегера не успевает разойтись по полной, быстренько разворачиваюсь и покидаю свою «приятную» компанию. Дальше все возвращается на свои места: работы завались, гости слегка буянят, тамада проводит какие-то абсолютно идиотские конкурсы, в которых приходится участвовать взрослым солидным мужикам, но они, кажется, вполне довольны, или просто пьяны.

Ближе к ночи выматываюсь так, что хочется сложиться пополам и умереть где-нибудь в сторонке. Я больше суток на ногах. Сначала программа в клубе, потом быстрый душ и смена здесь. Ноги, с натертыми на них мозолями, гудят так, что желание снять к чертовой матери туфли и продолжать работать босиком достигает своего апогея. И все бы хорошо, все можно вытерпеть, если бы не долбанная кочка, за которую цепляется моя многострадальная нога.

Споткнувшись, едва удерживаю равновесие, чтобы не свалиться, зато валится поднос с шампанским, удачно так валится, с грохотом. Однако вся плачевность моего положения доходит до меня в тот момент, когда рядом с разбившимися вдребезги бокалами, я замечаю чьи-то черные туфли. Медленно, но неизбежно поднимаю взгляд и понимаю — вот он мой конец. Передо мной стоит тот самый блондин, на которого даже гости до сих пор с опаской озираются, стоит весь в игристом напитке. Молодец, Лиса. Сколько там его костюм стоит? Ага. Зарплаты твоей точно не хватит!

— Ради Бога, простите меня, — начинаю бормотать и присаживаюсь на корточки, чтобы собрать с пола разбившееся стекло, еще не хватало, чтобы кто-нибудь поранился по моей вине. Острая боль внезапно простреливает руку, и я чертыхаюсь, когда на землю падают алые капли. — Простите, я все оплачу, — поднимаюсь, пряча руку и держа в другой поднос, смотрю на мужчину и жду.

— Не переживайте, — произносит, а у меня в ушах звенит от ужаса.

— Нет, нет, я все оплачу, — стою на своем зачем-то. Ну не дура? Дура, конечно.

— Успокойтесь, я в состоянии оплатить химчистку, — готова поклясться, он даже улыбается, но мне от этого не легче. Потому что взгляд у него холодный, пустой совершенно, словно неживой. Мужчина, тем временем, берет мою пострадавшую руку, выгибает бровь и продолжает: — Пойдемте, нужно обработать вашу рану.

— Что? Нет, спасибо, — качаю головой, — мне еще работать.

Перспектива остаться с ним наедине меня как-то совсем не радует.

— Не спорьте, — произносит он тоном, не терпящим возражений и, взяв меня за локоть, ведет в сторону входа в дом. А я иду, потому что выбора у меня нет, не кричать же мне теперь.

Мужчина уверенно ведет меня за собой, то и дело обходя встречающихся по пути гостей и официантов. Кожей чувствую на себе любопытные взгляды девчонок, еще бы, они пол вечера по нему слюни пускают, так и эдак стараясь привлечь внимание мужчины или хотя бы его спутников. Безрезультатно. Мужчина весь вечер дарит свое внимание только одной женщине — невесте, то и дело не добро поглядывая на жениха. Как я это заметила? Сама не знаю.

И вот сейчас он ведет меня в дом, чтобы обработать мою пострадавшую руку, а я не смею сопротивляться, бреду за ним, как овца послушная. И с чего такая покорность? Нет, ну значительную роль играет шампанское на его костюме, оказавшееся там по моей вине, собственно говоря. А еще взгляд этого мужчины. В жизни таких глаз не видела. Ярко-голубые, как небо в самый ясный летний день, блестят, словно два алмаза, переливающиеся на солнце.

—Посидите пока здесь, — произносит мужчина, когда мы входим в помещение для персонала. Я растеряно оглядываюсь по сторонам, не желая привлекать к себе еще более пристальное внимание. — Присядьте, — повторяет он настойчиво и указывает на стул.

— Послушайте, со мной все в порядке, я справлюсь, а вам стоит вернуться к гостям, — говорю и сама офигевают от собственной смелости. Это я сейчас ему приказываю что ли? Смотрю на непроницаемое выражение лица. Да что ж такое. Кто ты такой и почему от тебя хочется бежать сломя голову и сверкая пятками?

— Запомните, Василиса, я не люблю, когда мне перечат, надеюсь, это было в последний раз, — открываю рот от удивления. И хочу уже спросить, откуда он знает мое имя, но вовремя затыкаюсь. Бейдж. Идиотка. Конечно, он его прочел.

А потом снова открываю рот, чтобы возмутиться, правда, шанса мужчина мне не дает, разворачивается и выходит, оставив меня с уже заготовленной и, так складно звучащей в голове, речью.

Как же хочется крикнуть ему в спину, что да, в последний раз, потому что больше мы с вами не увидимся. Я надеюсь, во всяком случае. Что-то в нем меня пугает до чертиков. Выдыхай, Лиса, и позволь ему сделать так, как он считает нужным.

Мужчина возвращается спустя несколько минут с аптечкой в руках.

— Я, кажется, просил вас присесть, — смотрит на меня своими голубыми озерами, так, словно видит меня насквозь, и мне в очередной раз не по себе становится. По телу пробегается холодок. — Может оно и к лучшему, — продолжает он, — пойдемте, — снова хватает меня свободной рукой и ведет к стоящей в углу раковине.

— Я и сама в состоянии промыть руку.

— И почему вы в таком случае до сих пор этого не сделали? — спрашивает вполне серьезно, на лице ни тени улыбки. Начинаю думать, что там, во дворе, мне показалось и он не умеет улыбаться.

Его заботу можно было бы принять за своего рода ухаживание, флирт, если бы не сухой тон и просьбы, больше похожие на приказ.

—Ссшш, — шиплю, когда на руку попадает теплая струя воды. Боль, о которой я успела позабыть, сейчас напоминает о себе с новой силой. Стираю уже успевшую подсохнуть кровь и какое-то время держу руку под водой.

— Покажите, — мужчина перехватывает мою ладонь и внимательно ее разглядывает.

— Если там и остались осколки, то вы их не увидите, — зачем-то произношу очевидное, на что получаю очередной предупреждающий взгляд.

— Вы чересчур разговорчивы, Василиса, — говорит с прежней серьезностью и ведет меня к стулу. А я просто позволяю ему это сделать. Потому что сил спорить не остается. Да и не хочется мне отчего-то с ним спорить.

Пока мужчина обрабатывает мою рану и накладывает повязку, краем уха слышу доносящиеся снаружи возмущения. Голос Мегеры я узнаю из тысячи.

— Вы понимаете, что люди должны работать? — сокрушается моя начальница, а я перевожу вопросительный взгляд на мужчину.

— Не люблю, когда мне мешают, — отвечает он на мой молчаливый вопрос.

— А что вы еще не любите? — язвить не самая моя лучшая идея, но это я понимаю потом, когда взгляд мужчины внезапно темнеет и мне становится по-настоящему страшно. Я в разные ситуации попадала, работать при всяких условиях приходилось. Были и пьяные, и агрессивные, были те, кто делал откровенно непристойные предложения, даже в темном углу меня зажать однажды пытались. Но никогда, ни разу я не испытывала такого всепоглощающего ужаса, как сейчас. Одним взглядом этот мужчина, казалось, мог убивать.

— Длинные языки, — не сразу понимаю, что это ответ на мой вопрос, — обычно они дорого обходятся своим носителям, — он смотрит не меня пристально, прожигает своим взглядом и я понимаю, что это намек, и что интуиция меня не подводит. Опасный человек и нужно держаться от него как можно дальше.

Меня спасает беспрепятственно вошедший в помещение мужчина. Один из тех, что сопровождают загадочного гостя.

— Граф, — он произносит достаточно тихо, — нам пора.

— Впредь, Василиса, будьте внимательнее. Невнимательность может дорого стоить, — я ничего не успеваю ответить, слова застревают в горле, а мужчины тем временем скрываются за дверью и только спустя несколько секунд я позволяю себе облегченно выдохнуть. Кажется обошлось.

Поднимаюсь с места, рука все еще ноет, но работу никто не отменял. Меня теперь добрая половина персонала будет ненавидеть. Выхожу наружу как раз в тот момент, когда черные джипы трогаются с места.

— А говорила, что не может. Лицемерка ты, Лиска.

Оборачиваюсь, немного поодаль стоит Аська и осуждающе качает головой.

— О чем ты?

— Да брось, не надо строить из себя овцу невинную, вон как ты удачно вылила на него шампанское, только не получилось ничего, да? Прокатил?

Понимаю, что нет смысла ее разубеждать, а потому, вздохнув, просто иду работать. Нужно лишь дождаться окончания смены. А потом несколько часов сна и в больницу к маме.

Граф

— Почему я узнаю об этом только сейчас? — я смотрю на Аида, а этот черт даже взгляд не отводит. Не боится, демон проклятый. Его промах, расслабился совсем.

— Потому что я узнал об этом только сейчас, — отвечает так, словно я еще и виноват. Будь на его месте другой… не было бы его уже на этом месте. А Аиду я многое могу спустить с рук и спускаю.

— И, позволь спросить, как же так вышло, что в моем клубе процветает проституция, а ты ни сном, ни духом?

— Это не моя зона ответственности и ты это прекрасно знаешь, — он садится напротив, откидывается расслаблено на спинку кресла. Я, порой, даже не уверен, кто из нас двоих босс.

— Серьезно? — усмехаюсь. — Теряешь хватку, друг мой.

— Ты так считаешь? — странный у нас диалог получается. — Напомню, это ты решил сбежать на край света и ничего не знать, несколько месяцев шныряя по Богом забытым местам. И я с тобой. Наверное, мне нужно было остаться, приглядеть тут за клубом?

— Не ерничай.

Прав он, конечно. Я бежал, от себя бежал, так далеко, как только мог. Отомстил, а потом бежал, прячась от всего мира и от себя самого. Говорят, что месть — не выход и ее нужно оставить Богу, только не готов я был так долго ждать. Кто-то скажет, что она ничего не решает, не приносит успокоения. Приносит!

Особенно если она жестокая и изощренная. Особенно, когда ты горишь внутри, когда каждый твой день проходит в Аду, когда ты просыпаешься и засыпаешь с одной мыслью: отомстить, уничтожить тех, кто когда-то уничтожил тебя, забрал самое дорогое, что было в жизни с особой жестокостью.

Несколько месяцев я скитался по миру, таская за собой Аида. Искал что-то, какой-то смысл, но так его и не нашел. Вместе с удовлетворением пришло опустошение. Жизнь потеряла смысл, я разобрался со всеми, стал тем, кого бояться, чье прозвище наводит ужас на каждого, кто хоть раз обо мне слышал. Я превратился в монстра, чудовище, что не гнушается ничем в достижении собственных целей.

— И что мне с вами всеми делать? — вздыхаю, глядя на единственного друга.

— Сегодняшнее шоу уже отменять нельзя, — игнорирует мой вопрос. — Пусть сегодня оттанцуют, а потом будем решать.

— Седой?

— С ним уже беседуют.

Сложно в наше время найти толкового управляющего. Казалось, нормальный мужик, не дурак, образованный, в управлении понимает, грамотный опять же. Ушлый больно оказался. Несколько месяцев и мой клуб превратился в элитный бордель. И как после этого доверять людям?

— Сюда мне его доставьте.

Друг только удивленно вскидывает брови, но вслух ничего не говорит. С проштрафившимися я беседы лично не веду, я в принципе их не веду. Для этого у меня есть Аид. А Седой не просто проштрафился, он за моей спиной действовать решил. На моем бизнесе свой построить. Хороший бизнес, прибыльный, только забыл на кого работает и чем это чревато. Человеческая глупость и недальновидность, порой, даже расстраивает. Придется преподать урок, чтобы остальным неповадно было.

— Хорошо, пусть Амир присутствует, у нас для него вакантная должность освободилась. И привези мне Реми, — встаю и иду в сторону двери.

Шоу, говорите. Посмотрим, так ли они хорошо выполняют свою основную работу. Танцевальные шоу конек этого клуба, во всяком случае так было, когда я его приобрёл. И ведь ясно дал понять, что здесь только танцы и ничего больше. Никаких дополнительных услуг. Люди, однако, часто не понимают по-хорошему.

Выхожу из кабинета управляющего. В большом зале аншлаг. Аид прав. Отменять сегодняшнюю программу поздно. Слишком много желающих взглянуть.

С балконов на втором этаже открывается отличный вид на сцену. Танцевальная программа уже в разгаре, гости выглядят довольными и поддатыми.

Девочки действительно хороши, публика в восторге. Тела, обтянутые латексом, симпатичные мордашки, каждое движение в такт, еще бы не торговали телами в моем заведении, цены бы не было. Собираюсь спуститься вниз, когда глаз цепляется за знакомую фигурку. Все естество кричит, что я что-то упускаю. Присматриваюсь и глазам своим не верю. ОНА. Одна из танцовщиц.

Дерзкая официанточка со свадьбы сестренки. Острая смесь разочарования и гнева зарождается где-то глубоко внутри меня, когда девочка вместе с напарницей забирается на пилон. Задерживаюсь, продолжая наблюдать за тем, как содрогается от восторга и обожания публика, пока девчонки вращаются на шесте. Зрелище действительно потрясающее, если бы не одно «но».

Что ж, мне казалось, я не ошибаюсь в людях. Еще тогда на свадьбе что-то прострелило. Какое-то необъяснимое желание прикоснуться, странное притяжение, стоило заглянуть в голубые глаза и словно удар под дых получил.

Давно я ничего подобного не испытывал. Я вообще ничего не испытывал. Похоронил свои чувства в тот день, когда потерял Леру, и себя прошлого вместе с ней похоронил. Умер вместе с ней, осталась только оболочка, пустая и жаждущая крови. А на свадьбе кольнуло, давно забытое чувство выстрелило в самый неожиданный момент. Дерзкая девчонка, тряслась, как осиновый лист на ветру, но не тушевалась. Оставил ее, не нужно мне это, мне давно ничего не нужно.

Однажды я уже потерял любовь всей своей жизни. Смотрел, пока она, корчась от боли и страданий медленно умирала, глядя в мои глаза и ничего не мог сделать, только умирать вместе с ней. Ничего после нее не осталось. 

Стряхиваю болезненные воспоминания, не сводя глаз с тоненькой фигурки, извивающейся на пилоне в такт музыкальному сопровождению. Как же так вышло девочка, и как я мог ошибиться на твой счет…

Усмехнувшись собственным мыслям, возвращаюсь в кабинет. Что ж, люди существа непредсказуемые, способные играть роль и надевать маски. В полной мере я это осознал в тот день, когда меня предал человек, которому я доверял, как себе. Он, конечно, заплатил. Жизнью. Я с того света вернулся, чтобы достать тварей, убивших ЕЕ, убивших на моих глазах.

Седого приводят спустя пару часов, за что парни, конечно, по головам своим светлым получат, потому что, когда я отдаю приказ, выполнять его нужно своевременно и они это прекрасно знают. Их сейчас спасает только то, что не ожидали. 

— Ну здравствуй, Борис Михайлович, — смотрю на поддерживаемого парнями, изрядно помятого Седого. А не нужно было, Борис Михайлович, меня за дурака держать. Со мной такое не проходит.

Постарались мои ребятки: опухшие от ударов скулы, разбитые в кровь нос и губа, глаза затекшие, костюм, залитый кровью. Грязно, однако, сработали ребята, за это они, конечно, тоже поплатятся. Сколько можно говорить? Чище работать надо, чище. Это вам пока не показательная казнь. Новички, черт бы их побрал.

— Скажи мне, Борис Михайлович, может я тебе мало плачу? — продолжаю смотреть в упор на своего управляющего, которого вот-вот Кондратий хватит. Глядит на меня своими заплывшими глазами, взгляд полон ужаса и в то же время удивления.

Мне понятно и то, и другое. Ужас, потому что знает, что его теперь ждет, а удивление, как и у всех, потому что ожидал, что Граф выглядит иначе. Раньше мы с ним не встречались. Внешне все решает Аид, он мое лицо, моя правая рука, я же большую часть времени остаюсь в тени. Седой, как и все, кто был перед ним, наверняка ожидал увидеть кого-то постарше, посолиднее. А сейчас видит перед собой сопляка, по его, конечно, мнению.

— Ну так что, мало? — повторяю вопрос. Привык уже, что порой из ступора их выводить приходится. Практика у меня в этом уже относительно небольшая имеется.

Последний такой застывший на месте с открытым ртом, сейчас женат на сестренке моей, зятек, чтоб его. Это ж надо было себе мужа в два раза старше найти и глядит на него своими лисьими глазенками так, словно он Бог, не меньше. Он, конечно, тоже в своих намерениях вполне серьезен, в общем-то именно поэтому жив до сих пор. Смотрит на меня, правда, волком, но здесь я его, конечно, понимаю. Он из-за меня чуть на тот свет не отправился, а потом я сестру еще в ту историю втянул. Нехорошо вышло. Откуда ж я знал, что сестру мою он не просто поразвлечься купил. Меня тогда только Аид от необдуманного шага остановил. Служили они с зятьком, будь он неладен, вместе. Давно это было, Аид тогда другим был, все мы другими были. Только жизнь та еще сука, никогда не знаешь, в какое дерьмо она тебя ткнет завтра. Меня ткнула так, что до сих пор выплыть не могу, дышать себя с трудом заставляю, изо дня в день свой Ад проживая.

— Граф, я…— к Седому, наконец, возвращается способность говорить. Я уже знаю, что он мне сейчас скажет, но позволяю ему считать иначе. Ему все равно конец, пусть подышит свободно, напоследок.

Словно в подтверждение моим мыслям, в кабинет возвращается Аид, вместе с Реми на поводке и идущим следом Амиром, у которого уже кровь от лица отлила. Бледный как стена. Чего испугался-то? Вроде промахов за ним пока не водилось, нечего бояться, я же не беспредельщик, все-таки. Или так приглашением впечатлен?

— Ты, Седой, решил, что самый умный? Думал, если ни меня, ни Аида в стране нет, то можно безнаказанно делать все, что тебе вздумается?

— Нет, но…— запинается, глядя на появившегося в комнате Реми. Да, впечатление мой друг производит, что надо. Самый крупный из моих питомцев, самый мощный и опасный. Даже для питбуля он имеет весьма впечатлительные размеры. Наслышан Седой о моих питомцах, иначе бы сейчас не трясся от ужаса. Главное, чтобы в штаны не наделал. С него станется.

— Тебе, кажется, ясно дали понять, что в моем заведении таким способом клиентов не обслуживают, — повышаю голос, все-таки теряя терпение.

— Граф, да я не…они сами захотели…

— Сами? — в том, что они сами я и не сомневаюсь, но "сами" явно с согласия босса. — Ты, Борис Михайлович, сейчас себя еще глубже закапываешь, — качаю головой, поглаживая по холке усевшегося у моих ног пса. — Сами они, значит, бизнес организовали, сами себе кабинки для этого дела отвели и процент себе, наверное, они сами себе отстегивают, да?

Конечно, Аид успел побеседовать с парочкой девочек, умолчав, естественно, о последствиях их ожидающих.

— Я же не заставлял, Граф, они сами хотели, а клиенты люди серьезные, таким не отказывают, я…— спускаю с поводка пса. Он у меня выдрессированный, без слов понимает, что от него требуется. Скалясь, обнажая длинные, острые клыки, он медленно, походкой хищника, подбирается к Седому, который практически потерял сознание уже. Без команды Реми его не тронет, мне это и не нужно. Пока.

— Ты, Борис Михайлович, дурак? — прикрываю глаза и зажимаю устало переносицу. Как же меня достала человеческая глупость. Клиенты у него серьезные. Сутенер на минималках. А я, значит, несерьезный. Распустились в конец. Свободу почувствовали. — Гостей ты боишься, а меня нет? Скажи мне, Борис Михайлович, это кто же такой страшный оказался страшнее меня?

По факту только один человек в этом городе мог стать мне достойным соперником. Дмитрий Демин. Правда, врагами мы с ним так и не стали. На его статус хозяина города я не претендовал, о чем сообщил в нашу с ним первую встречу. Теперь вот, вроде как, родственники. И опять же зятек, чтоб его, отцом приемным жене Демина приходится. Черт знает что.

— Я просто не хотел конфликтов, да и раз девочки сами хотели…Все же по желанию и все довольны были и проблем никаких.

— Ты, Седой, за идиота меня не держи. Ты не о проблемах беспокоился, а свой карман набить хотел. В общем так, неделю тебе даю, чтобы вернуть все, что на этом бизнесе здесь заработал и еще дважды столько сверху, — он открывает рот, но вовремя замолкает, потому что мой взгляд падает на пса, который находится в непосредственной близости от Седого. — Покроешь неустойку, которая теперь возникнет по твоей вине. Мне, Седой, клуб закрывать, замену девочками искать. Так что давай, пошурши по счетам. А если денег не будет, сам понимаешь…

Продолжать вести беседу с ним не собираюсь, даю команду вывести его. Он, конечно, попытается сбежать, все они пытаются. А потому за ним будут пристально следить до тех пор, пока деньги не вернет. А дальше. Помянем в общем.

— Теперь ты, — перевожу взгляд на застывшего у дальней стены Амира. — Займешь его место, повышение, так сказать. Надеюсь, его ошибки ты не повторишь.

В ответ он только кивает. Тоже впечатлен моим Реми. Оно и правильно, в общем-то представление это не для Седого было. Тот уже труп, ему поучительные представления ни к чему, деньги вернет и к предкам отдыхать отправится. А этот пусть учится на ошибках предшественника, учить мы умеем.

— Молодец, приступишь через недельку, по всем вопросам к Аиду. Свободен, — кажется только глухой его облегченный выдох не услышал. — Реми, место.

— Что с девочками? — уточняет Аид, когда мы остаемся вдвоем.

— А что с ними? — усмехаюсь. — Рассчитать и разогнать, мне здесь проститутки не нужны.

— Всех? Замену найти не так просто будет, да и жаль девчонок, оступились.

— С каких пор ты такой сентиментальный стал, брат? У меня не оступаются, Аид, а те, кто оступается, плохо заканчивают. Пусть будут рады, что живы и здоровы остаются, репутацию они мне подпортили изрядно. Сутенера из меня сделали, — откидываю в сторону ручку, которую все это время держал в левой руке.

— Понял.

К утру гости постепенно расходятся. Тех, кто не желает уходить сам, провожает охрана. Обычно клуб работает до последнего клиента, но сегодня я не в духе. Да и завидев мою личную охрану, гости понятливо кивают и покидают клуб. Танцовщиц собирают в зале, сквозь открытую дверь кабинета до меня доносятся ожидаемые возмущения, кто-то даже голос умудряется повышать. Были бы умнее — продолжали бы работать. Платим мы столько, сколько в других заведениях и не снилось никому, и ни к чему не принуждаем, — еще одно наше отличие. Чего не хватало?

Поднимаюсь из-за стола, подхожу к небольшому столику с крепкими напитками и только успеваю налить жидкость в бокал, как крик разрезает пространство и уже знакомый голос где-то поблизости.

— Никуда я не пойду, пропустите меня, вы не имеете права меня увольнять вот так, пустите я сама ему все скажу.

— Успокойтесь, — а это Аид, — и уходите, пока не стало хуже.

— Пропусти.

Василиса

— Да, мамуль, все хорошо, на работу иду, ага-ага, мам, мы сотню раз с тобой это обсуждали, прекрати себя хоронить раньше времени, все мам, я уже пришла, утром заскочу, — прощаюсь наспех с мамой и кладу трубку.

Совсем не хочется в очередной раз ссорится. Она хоронит себя, совершенно не думая о том, как при этом чувствую себя я. Как я без нее? После смерти отца мы остались вдвоем, никому не нужные и для всех чужие. Родственники отца сразу же отказались от нас, сделав вид, что не имеют с нами ничего общего. Оно и понятно, отец пошел наперекор всем, пошел на принцип, отказавшись жениться на женщине своего круга и выбрал простую школьную учительницу.

Его родня нас так и не приняла, а нам и не нужно было. Мы были счастливы втроем. А потом папы не стало. Он ехал домой, торопился с очередной важной встречи, говорят летел на огромной скорости из аэропорта, когда на встречу, откуда не возьмись, выехал грузовик. Отец погиб на месте, говорят не мучался, умер сразу.

Хоронили мы его в закрытом гробу, как сейчас помню. И все тогда от нас отвернулись, и друзья его, так называемые, и партнеры. Никто даже помощь не предложил. Хоронила отца мать, на похоронах практически никого не было. Только мы, да подруга мамы. Никто больше не пришел попрощаться.

Родители и брат отца, правда, вскоре заявились к нам в дом с документами, подтверждающими, что дом принадлежит отнюдь не нам. Распиской в нос ткнули, мол, отец деньги в долг брал, а покрыть долги не покрыл. Нас попросили освободить особняк, бизнес отца тоже отошел в чужие руки. Маме тогда не до того было, она только мужа похоронила и жила на каком-то автопилоте, только ради меня. А я…я словно почву под ногами потеряла, замкнулась в себе, говорить перестала. Молчала несколько месяцев, переживая свою боль.

На улице мы, слава Богу, не оказались, у мамы осталась ее однушка, которая принадлежала только ей одной и была получена в наследство от ее родителей. Там мы и поселились. Вернуть наш дом и то, что по праву принадлежало нам, мама не пыталась, хоть и подозревала, что дело там не чисто было. Не мог отец в такие долги влезть и ничего матери не сказать. Но бороться она не стала, у нее дочь осталась несовершеннолетняя. Так и сказала: «Пусть подавятся».

Время шло, я постепенно пришла в себя, не без помощи специалистов, конечно. Мама работала, много, очень много. Услуги психологов уже тогда не были дешевыми. Две смены в школе и частные уроки по вечерам. Она с ног валилась, но виду старалась не показывать. А полгода года назад у нее обнаружили рак. Он хорошо поддавался лечению и, казалось, болезнь отступила. К сожалению, ремиссия длилась недолго. Наш враг вернулся. Мне пришлось оставить университет, взять академ и идти работать. Мама была против, но я даже слушать не стала. Хваталась за все подряд, потом вот в клуб повезло попасть. Училась на месте, можно сказать. Прошлое в секции, сначала художественной, а потом спортивной гимнастики, значительно увеличило мои шансы получить место. Разные вещи, конечно, одно дело на соревнованиях двенадцатилетней девчонкой выступать и совсем другое полуголой перед озабоченными мужиками на пилоне извиваться, то и дело отсвечивая стратегически важными местами.

Вхожу в клуб, улыбнувшись охраннику и иду внутрь. Кто-то из девочек уже разогревает собравшихся гостей. Я сегодня заступаю во вторую смену. Сегодня у нас аншлаг, народу тьма, а все из-за долбанного танцевального шоу с практически полным обнажением. Клиенты слюни пускают, только ведра подставить успевай, но пятничные вечера самые прибыльные. Здесь и девки голые, и приват, и потрогать можно. Последнее, впрочем, каждый раз вызывает у меня приступ тошноты. Сначала я отказывалась работать по пятницам, все никак не могла переступить через себя, девчонки только у виска крутили пальцем. А потом счета за лечение мамы стали расти, и начальник надавил, уволить грозился. Мне ничего не оставалось, как стиснув зубы идти и танцевать. И позволять себя касаться гребанным извращенцам, у половины из которых на пальце сверкали обручальные кольца. Хоть бы постеснялись.  

В гримерке целая толпа девчонок, по пятницам нас всегда много. Морщусь и покашливаю от едкого сигаретного дыма. Сколько раз просила не курить здесь, но кто меня слушать будет. Я и без того здесь белая ворона.

— О, неженка наша явилась, — противный прокуренный голос Алины заставляет меня закатить глаза. Она у нас тут вроде местного авторитета, любовница Седого, одна из… Я давно перестала обращать внимание на ее трепыхания и попытки плюнуть желчью, как можно дальше. Остальные девочки только скалились всегда, поддакивая своем негласному лидеру. А мне плевать было. Я работать приходила. — Ну как там твои подносы, спинку еще не надорвала?

— Главное, чтобы ты ничего не надорвала, клиентов обслуживать неудобно будет, — огрызаюсь, одновременно натягивая на себя резиновое нечто. Презерватив какой-то, ей-богу, а не костюм.

— Что ты сказала, — он дергается в мою сторону, но тут в гримерку забегает Катька.

— Девчонки, слышали новость? — чуть ли не пищит от восторга. — Говорят сегодня сам большой босс пожаловал. Смотреть будет. И вроде как он очень даже ничего.

Обо мне сразу же все забывают, наперебой обсуждаю владельца клуба, которого никто никогда не видел раньше. Всем заправлял Седой, Борис Михайлович, то есть. Тот еще мудак. Меня не уволил только лишь потому, что я танцую хорошо и народ на меня поглазеть приходит. Пару раз намекал, правда, что пора бы мне на новый уровень переходить. В общем послала я его на этот самый уровень и огребла штраф хороший.

Когда наконец приходит время выхода, облегченно выдыхаю, потому что слушать бесконечные планы по очарованию хозяина заведения мне начинает надоедать. Дуры безмозглые. На сцену выхожу, полностью отключив все эмоции, правда, от приступа тошноты избавиться так и не получается. Музыка заполняет пространство, публика свистит и ликует. А я работаю на автомате, бесконечно себе повторяя, что это только работа и так надо. Извиваюсь в такт музыке, повторяя отточенные до автоматизма движения. Настолько отключаюсь, что забываю о порезе на руке, который напоминает о себе, стоит мне забраться на пилон. Острая боль и мгновенное потемнение в глазах. В последний момент успеваю удержаться второй рукой, обхватив бедрами холодный метал.

— Ты что творишь, идиотка, — практически визжит снизу Алинка. Программа на пилоне парная и, если сорвусь я, то сорвется и она. Обе шеи себе свернем. Благо гости ничего понять не успевают, да и не слышат нас, а мое не свершившееся падение воспринимают как фишку программы и оглушающие свисты теперь становятся еще громче.

Дальше обходимся без казусов, боль, конечно, никуда не исчезает, приходится терпеть. Слава Богу, что руки задействованы минимально и сразу обе, поэтому удается сделать упор на вторую. Взбираюсь выше, обхватываю ногами пилон и, откинувшись назад и вниз, подаю руки Алине. Опасный маневр, но гости в восторге. Начинаем вращение, здесь важны полное доверие и концентрация, стоит сорваться мне и Алине тоже придется несладко. Наращиваем скорость, Алина теперь держится только одной ногой, согнутой в коленном суставе, в остальном все зависит от меня, моей ловкости и способности держаться. Страшно, конечно, но рев толпы того стоит. Купюры летят на сцену, когда мы наконец заканчиваем представление и спускаемся вниз.

Внезапно чувствую на себе чей-то пристальный взгляд, не знаю, как это объяснить, но чувствую. Оборачиваюсь в сторону балконов и замечаю какое-то движение, кто-то медленно удаляется вглубь второго этажа.

— Чего встала, топай давай, — шипит Алинка, хватая меня за руку и не забывая попутно улыбаться. Быстро собрав купюры, мы уступаем место следующей группе.

Ближе к утру выматываюсь так, что еле удерживаю глаза открытыми. Только саднящая боль в руке не дает заснуть. Свою обязательную программу я оттанцевала, теперь остаются только приватные танцы, если кто-то из гостей пожелает со мной уединиться. От одной мысли меня передергивает, в прошлый раз меня практически стошнило на гостя. А нечего было руки распускать, касаться можно только в определенных места и в пределах разумного. Я тогда, совершенно случайно, естественно, соскользнула и коленкой по одному очень важному органу заехала. Джентльмену потому не до касаний было.

Пока отдыхаю в гримерке, в помещение снова залетает Катька. Она вообще наш информационный центр местный.

— Видали, что в зале происходит, гостей выпроваживают, во дела.

Поднимаю голову, не сразу осмыслив сказанное. Сегодня пятничная ночь, слишком рано для закрытия.

— Приказ владельца, девчонки, там такие парни из его охраны…ммммм…— произносит мечтательно, а я второй раз за вечер глаза закатываю и тихо радуюсь сказанному. Правда радость моя длится недолго. Ровно через двадцать минут нас всех созывают в зал, и моя жизнь в очередной раз летит прямиков в огромную такую задницу.

Ничего не понимая, мы толпимся в неожиданно пустом зале, когда вдруг появляется уже знакомый мне мужчина. Высокий брюнет в белом костюме, выглядящий также, как и на недавней свадьбе. Тот самый, что спас меня от затяжного знакомства с неприятным типом, встречу с которым я еще долго не забуду. Особенно взгляд его. Бррр.

— А что, собственно, происходит? — подает голос Алинка, не забывая при этом хлопать глазками и призывно скалиться. На Седого это действует безотказно, а вот брюнета, кажется, ее старания совершенно не трогают. Он только окидывает ее мимолетным взглядом и усмехается криво. А потом громко рушит мою жизнь.

— Сегодня был ваш последний рабочий день, расчет получите вместе с выходным пособием. Приказ владельца. А сейчас попрошу собрать вещи и пройти на выход.

По залу проносятся возмущения, девочки наперебой что-то выкрикивают, а я стою словно вкопанная и не понимаю, шутка это или кошмар. Из-под ног в очередной раз почва исчезает. Что значит последний день и на выход?  

— Вы не имеете права, вот так, без объяснений, — вырывается прежде, чем я успеваю осознать, что это мой голос звучит на весь зал.

— Вам требуются объяснения? — мужчина переводит на меня суровый взгляд, и я непроизвольно делаю шаг назад. — Вас, когда на работу принимали, кажется, предупреждали, что здесь вы только танцуете, не более, — отрезает, несказанно меня удивляя.

Что он такое несет? Седой ведь сам девочкам зеленый свет дал, а теперь нас увольняют? Остальные тоже выходят из шокового состояния и начинают гоготать, озвучивая мои мысли, правда, быстро затихают, когда узнают, что Борис Михайлович здесь больше не главный и деятельность его активная является причиной его увольнения, и нашего за одно. Пока девочки, тихо возмущаясь, хлопают глазами, на меня накатывает такая ярость, что я сама от себя не ожидая, дергаюсь резко и проскользнув мимо неожидающего такой прыти мужчины и его коллег, прорываюсь к лестнице, и мчусь на второй этаж, туда, где находится кабинет Седого. Отчего-то уверенна, что застану там того самого загадочного владельца, уже прекрасно понимая, кого увижу. Но сейчас мне плевать, на все плевать. Я ни в чем не виновата и эта работа мне как воздух нужна.

Уже у самой двери меня перехватывают и тянут назад.

— Никуда я не пойду, пропустите меня, вы не имеете права меня увольнять вот так, пустите я сама ему все скажу, — упираюсь пятками в пол.

— Успокойтесь, — тот самый брюнет больно сжимает мой локоть и тянет в сторону лестницы, — и уходите, пока не стало хуже.

— Пропусти, — вдруг доносится из кабинета, и я невольно вздрагиваю. Я, конечно, не ошиблась в своих ожиданиях.

Мужчина качает головой, говорит что-то вроде: «доигралась» и отпускает мою руку. Я не жду ни секунды, врываюсь в кабинет и нарываюсь на старого знакомого. На тот самый пустой и холодный взгляд голубых глаз. Мужчина стоит с бокалом в руке и откровенно меня разглядывает. Не так как те, что аплодировали у сцены, без похотливости и неприкрытого желания, а скорее с каким-то презрением.

— Выпьете? — усмехается и эта усмешка вызывает у меня желание влезть в душ и хорошенько отмыться. Становится так мерзко и неприятно, что к горлу подкатывает огромный ком, не дающий сделать вдох. Открываю рот и вдруг краем глаза замечаю какое-то движение у стола. Поворачиваю голову и застываю в ужасе. Неподалеку от меня лежит огромный черный пес и опасно скалится, глядя на меня. Душа уходит в пятки и я, кажется, начинаю седеть. А пес продолжает глядеть на меня в упор, обнажая длинные белые клыки.

— Он вас не тронет, — сквозь шум в ушах различаю голос большого босса.

— Вы, вы не имеете права меня вот так увольнять, — произношу машинально, при этом продолжая смотреть на зверюгу. Господи, какой же он страшный. Монстрюга такой. Разорвет и не подавится.

— Вы так считаете? — надменный, пропитанные презрением и снисходительностью голос немного возвращает меня в реальность. Вновь поворачиваю голову к мужчине, когда ко мне возвращается способность двигаться. — Это мое заведение, Василиса, и здесь я могу делать все, что считаю нужным. Вас уволили не просто так и вы должны прекрасно понимать, что каждое совершенное вами действие, ведет к определенным последствиям, — я понимаю, что за мнимой вежливостью и спокойствием кроется огромный такой намек. Вот только я ничем подобным не занималась и вообще не виновата. Да как он смеет вообще?

— Послушайте, я честно работала здесь несколько месяцев, я...— запинаюсь, потому что в очередной раз замечаю движение сбоку от себя. Пес поднимается на лапы и уже откровенно рычит. До меня наконец доходит, что я позволила себе повысить голос и эта зверюга чувствует угрозу хозяину.

— Реми, место, — произносит мужчина и пес, успокоившись, возвращается на место, но глаз с меня не сводит. — Честно работали, говорите? — он выгибает бровь и делает шаг ко мне.

— Да и меня уволили несправедливо, — еще один шаг и еще, я и глазом моргнуть не успеваю, как мужчина оказывается возле меня. Его запах окутывает пространство вокруг, а потемневший взгляд цепляет мой.

— Ваш «честный» заработок, — он усмехается, — за пределами этого клуба меня не волнует, но в его стенах правила для всех одинаковы. Если это все, то попрошу на выход, уверен, с вашими способностями, надолго без работы вы не останетесь.

Я даже не успеваю понять, что делаю. Рука сама взмывает в воздух и тишину разрезает звонкая пощечина. Осознаю, что натворила, когда громкий лай приводит меня в чувство, а потом меня резко хватают и выводят из кабинета.

— Ты хоть понимаешь, с кем ты имеешь дело, идиотка, — откуда не возьмись появившийся брюнет хватает меня за горло и пригвождает к стене.

— Отпустите, — хриплю, пытаясь вырваться. — Мне плевать кто он, ясно, все вы одинаковые, гребанные богачи, считаете, что вам все дозволено.

— Откуда ты только взялась на мою голову. Собирайся и проваливай, пока еще можешь, не доводи до греха, девочка.

С этими словами он передает меня выросшим из ниоткуда двум парням в таких же ослепительно белых костюмах, а сам направляется в кабинет. Меня силой затаскивают в пустую гримерку, дают время собрать вещи и переодеться, после чего вышвыривают за порог клуба и захлопывают дверь. А я стою посреди улицы и думаю, что вот она, беспросветная задница, еще не догадываясь о том, что беспросветная задница меня ожидает впереди.

Василиса

Не знаю, сколько стою перед закрытыми дверями уже ставшего родным клуба. Словно жду, что они вот-вот откроются и мне сообщат о досадной ошибке. Быть может, даже извинятся. Но нет. Ничего не происходит и на смену злости приходит отчаяние и дикая усталость. И в голове ни одной путной мысли. Поверить не могу, что он просто выставил меня, даже не дослушав. Обвинил черт знает в чем и опустил ниже плинтуса, добивая своими грязными намеками.

Не собиралась я руки распускать, само как-то вышло. А потом взявшийся из ниоткуда брюнет и взгляд его бешенный, умей он им испепелять, от меня бы горстка пепла осталась, не более. Его слова до сих пор звоном в ушах отдаются. И понимаю, что все могло закончиться гораздо хуже, для меня хуже, только не легче от этого ни разу.

Домой добираюсь в полубессознательном состоянии, только чувствую, как слезы по щекам катятся. Вхожу в маленькую прихожую нашей малогабаритной однушки. Заперев дверь, скатываюсь по ней на холодный пол и наконец отпускаю себя, позволяя себе разрыдаться. Побыть слабой, пока никто не видит и не слышит. Потому что больно, так больно и страшно, что выть хочется. И никто не придет на помощь, никто не решит твои проблемы, потому что это не гребанная сказка, а ты не сказочная принцесса, Лиса. Это реальность. Жестокая, не терпящая слабых, реальность.

Жизнь, которая в очередной раз тебя поимела, потому что нет в ней места слабым и обездоленным, они где-то там, на окраине, проживают свой век, пока сильные одним взмахом руки решают судьбы тех, до кого им в общем-то и дела нет. Как нет дела этим хозяевам жизни, до какой-то танцовщицы, каких десятки, свистни и прибегут. И плевать, что у этой танцовщицы мать больна и лечение вообще-то денег требует.

Плевать, что какой-то там танцовщице жрать, порой, нечего, потому что экономия должна быть экономной. И еще больше плевать, что невиновата ни в чем эта танцовщица и уволили ее незаслуженно. Плевать. Плевать. Плевать.

Да провались ты пропадом и клуб твой туда же, чтобы ни следа, ни единого упоминания не осталось. Ненавижу. Как же я всех их ненавижу.

Долбанные вершители судеб. И нет никакого бумеранга на самом деле, не существует он, а если и существует, то предназначен он исключительно для слабых. И сейчас я об одном только жалею. Жалею, что не расцарапала в кровь эту наглую, самодовольную физиономию. Сволочь!

Когда моя маленькая истерика наконец стихает, я поднимаюсь на ноги и бреду в душ. Все, Лиса. Это всего лишь еще один плохой день, будет лучше, обязательно будет. Нужно только продержаться, потерпеть. Найти работу, еще одну. Может две. А дальше…дальше видно будет. Нужно держаться, ни ради себя, ради мамы. Потому что она уже сдалась, а тебе, Лиса, сдаваться нельзя, иначе все эти старания были в пустую. На увольнении жизнь не заканчивается, этот клуб не единственный в городе. А если не клуб, то что-нибудь еще подвернется. Да хоть бы и грузчиком. Лишь бы платили.

Теплый душ возвращает былой настрой. Нужно лишь пережить эти сложности и шагать дальше, с гордо поднятой головой. Я не сломалась в тот день, когда маме сообщили о диагнозе, не сломалась, когда случился рецидив. И сейчас не сломаюсь. Потому что нет никого роднее у меня в этом мире, и лучше умирать от усталости, валясь с ног, чем потерять единственного близкого человека в этом огромном мире. В мире, в котором ты никому не нужен.

После душа позволяю себе немного вздремнуть и когда мой четкий сон нарушает громкий звон будильника, чувствую себя так, словно меня танком переехали, а потому еще бульдозером раскатали по поверхности, чтобы наверняка. Отметаю желание поваляться в постели, потому что там, на другом конце города, в белой, тоскливой палате лежит мой самый родной человечек.

Собравшись и перекусив наскоро сварганенной яичницей, покидаю квартиру и быстро сбегаю по лестнице. Примерно через час стою у входа в палату мамы, не решаясь войти. Потому что знаю, что там увижу. И мне будет больно, как это бывает всегда, когда я прихожу ее навестить. Она сгорает на глазах, тает, словно снег, встретившийся с теплыми лучами солнца. Больше нет тех сияющих жизнью, светящихся глаз, нет тех пухлых розовых щек, на которых то и дело появлялись до ужаса милые ямочки, нет той счастливой улыбки, вселявшей надежду даже в самые плохие дни. Ничего нет. На смену им пришли осунувшийся вид, потухший взгляд и обтянутые бледной кожей острые скулы.

Вдохнув в легкие побольше воздуха, нажимаю на ручку и открываю дверь. Мама лежит с закрытыми глазами и, кажется, не замечает моего появления. Бледная и совершенно замученная бесконечными процедурами, которые, кажется, делают только хуже. Смотрю на нее и первая мысль: «она снова похудела». Неудивительно, если каждый прием пищи вызывает у нее тошноту, а порой и рвоту.

— Привет, — произношу тихо, словно боюсь разбудить. Мама едва заметно вздрагивает и разлепляет тяжелые веки, а я смотрю на темные круги под глазами, на обветренные и потрескавшиеся губы, на тонкие, покрытые гематомами руки, на которых от постоянных капельниц уже живого места не осталось, и у меня сердце до размеров крохотной песчинки сжимается. Не могу я на нее такую смотреть, это тяжело, больно. И от понимания, что изменить ничего не могу, еще больнее становится. Так, что дыхание спирает и грудная клетка горит.

— Привет, — отвечает мама и делает попытку улыбнуться, правда, получается совсем плохо. Беру стоящий неподалеку стул, ставлю его возле кровати и сажусь напротив мамы.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — стандартный ответ. Всегда один и тот же. Моя мамочка она такая, никогда не жалуется и не сетует на судьбу. Только вот сдается раньше времени. — Как твои дела? — спрашивает едва слышно, внимательно вглядываясь в мое лицо. А я сейчас понимаю, что дура я беспросветная. Потому что следы заметать надо и опухшие от слез глаза очень многое могут сказать. И нужно было замазать, привести себя в порядок прежде, чем появляться на глаза матери. Она же как сканер, все видит, а что не видит — чувствует.

— Все хорошо, мам, — пытаюсь держаться, но голос дрожит, и я с треском проваливаю свой собственный спектакль.

— Лиса, ты почему плакала? — мама зрит в корень, а я в очередной раз мысленно себя отчитываю. Дура. Дура. Дура.

— Я не плакала, просто устала и…

— Зачем ты мне врешь, — перебивает меня и мне становится стыдно. Опускаю взгляд на руки, которые не знаю куда деть.

— Мам, все нормально. Я хочу с тобой поговорить, и ты должна меня услышать.

— Нет, — отрезает мама прежде, чем я вообще успеваю что-либо сказать.

— Что…

— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Нет, Лиса, мы не будем продавать квартиру, я не оставлю свою дочь без жилья, забудь об этом.

— Но… — смотрю на нее с открытым ртом. Я ведь даже сказать ничего не успела, да что там, я даже подумать толком не успела. Да, однажды я уже предлагала такой вариант развития событий. Мама наотрез отказалась. Аргумент был тот же.

Квартира принадлежит ей, без ее согласия ее не продать.

— Лиса, даже не начинай. Я тебе в прошлый раз все сказала.

— Мам, тебе нужна операция в столице, а лучше за границей, у нас нет таких денег, у нас…это выход, понимаешь, ты будешь жить, а квартира…да черт с ней, я заработаю, слышишь.

— Нет, Лиса. Теперь ты меня послушай, мы не будем ничего продавать и ты, — она смотрит на меня внимательно, пригвождая взглядом к месту, — ты прекратишь работать на износ и вернешься в университет. Я не хочу, чтобы моя единственная дочь тратила свою жизнь в пустую, корячась на десяти работах. Я хочу, чтобы ты жила нормальной жизнью, чтобы у тебя было жилье, друзья, молодой человек, в конце концов. Я умираю, Лиса, операция ничего не гарантирует…

— Не говори так, — перебиваю ее, потому что не хочу это слушать, не хочу, чтобы она себя хоронила. Как она не понимает, что без нее мне все это не нужно. Я просто не смогу без нее. Не могу ничего с собой поделать, слезы сами катятся с глаз и падают на руки. Ничтожество. Слабая, какая же ты жалкая, Лиса.

— Я говорю, как есть, Лисичка, и не надо плакать. Лиса, так бывает, люди умирают, хватит уже, просто дай мне умереть спокойно. Живи своей жизнью, у тебя все впереди, не надо гробить себя, тратя время и силы на больную мать.

— Мам…

— Все, Лис, я устала, ты иди домой, я хочу поспать.

— Мам.

— Иди, Лиса, — произносит тихо, закрывает глаза и отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

Сжимаю кулаки, стискиваю зубы, чтобы не закричать от собственного бессилия. Ну как. Ну почему она не хочет бороться за свою жизнь? Ей ведь только нужно захотеть жить.

Мама больше ничего не говорит, глаза по-прежнему закрыты и мнее ничего не остается, как выполнить ее пожелание. Поднимаюсь, пообещав мысленно, что мы обязательно продолжим этот разговор и выхожу из палаты. Погруженная в собственные переживания, не замечаю идущего на встречу лечащего врача мамы и, конечно, грубо на него налетаю.

— Простите, — произношу прежде, чем осознаю, с кем столкнулась.

— Здравствуйте, Василиса Владимировна, хорошо, что я вас встретил, — торопливо говорит седовласый, пожилой мужчина. Нахмуренные брови и опечаленный вид не предвещают ничего хорошего. Он даже еще ничего не говорит, а я уже понимаю, что сейчас он сообщит мне об очередном ухудшении состояния мамы.

— Ей становится хуже? — спрашиваю, уже зная ответ на вопрос.

— Видите ли в чем дело, Василиса, в прошлый раз мы удалили опухоль, к сожалению, это только на время отдалило процесс. Консервативное лечение, как я уже говорил, нецелесообразно, состояние вашей мамы ухудшается. Я настаиваю на повторной операции, мы можем провести ее у нас, но лучше, если все-таки вы свяжетесь с клиникой, которую я вам советовал. У них колоссальный опыт и…

— Я вас поняла, я свяжусь с ними в ближайшее время. Простите, мне нужно идти.

Понимаю, что поступаю невежливо и, по-хорошему, нужно расспросить его подробнее, узнать, сколько у меня есть времени, каковы прогнозы, задать кучу правильных вопросов, которые, почему-то, сейчас повылетали из головы, но вместо этого я просто обхожу мужчину и бреду по длинному коридору к выходу. Время. У меня больше нет времени. И денег нет. Той смешной суммы, что мне удалось скопить явно не хватит на операцию, последующую терапию и реабилитацию в частной столичной клинике. А государственные…у них своих столичных пациентов хватает, найти бы для всех место. Выхожу из здания, поднимая глаза на затянувшееся тучами серое небо и в очередной раз не могу сдержать слезы. В голове хаотично летают мысли, вопросы, ответы. Но нет ни одного правильного. Подхожу к обветшалой, видавшей лучшие дни лавочке, и падаю на нее обессилено. И думаю, думаю, думаю, прокручивая в голове варианты. Ругаю себя за глупую принципиальность. Может не была бы такой гордой, глядишь, уже бы набрала нужную сумму, а то и…

А потом в голову приходит совершенно абсурдная идея. Я зареклась просить у тех, кто всегда нас ненавидел. Но сейчас, когда на кону стоит жизнь мамы, я готова умолять их о помощи. Потому что нет у меня выбора, кроме как сейчас идти на поклон к семье отца и просить их спасти мою маму.

Подрываюсь с места, ноги сами несут меня в сторону остановки и уже через полчаса я стою в центре города, напротив высокого здания, в котором находится офис, когда-то принадлежавший моему отцу, а теперь…теперь он принадлежит этим гиенам, к которым я обещала себе не обращаться, и сейчас нарушаю данное самой себе слово.

В здание мне просто так войти, естественно, не позволяют. Останавливают у входа, а потом пристально следят, пока набирают номер нужной приемной. А я только сейчас понимаю, каким глупым и опрометчивым был мой порыв. Здесь меня никто не ждет и нужно было ловить дядьку вечером, у дома. Моего бывшего дома, который теперь принадлежит брату отца.

Уже собираюсь развернуться и покинуть холл, когда, к моему удивлению, мне выдают пропуск и позволяют пройти.

Василиса

Улыбнувшись охраннику вымученной улыбкой, я двигаюсь в сторону лифтов. Если бы не сложившаяся ситуация и не поджимающие сроки, я бы ни за что сюда не пришла. Только в жизни не всегда все происходит так, как хочется нам, не всегда она играет радужными красками, бывает так, что все краски вокруг тускнеют, и ты тонешь в болоте, дергаешься, силясь выплыть, вырваться, ухватиться за тоненькую веточку, а она ускользает от тебя каждый раз, стоит только приблизиться.

Вот и я сейчас тону, тону в болоте из безысходности и отчаяния, вынужденная идти на поклон к тем, кто вышвырнул нас из родного дома и чувствуя себя при этом так, будто меня на помост для смертной казни ведут, а я не сопротивляюсь даже.

Лифт издает характерный звук, извещающий о прибытии и его двери раздвигаются, выпуская наружу немногочисленных пассажиров. Вхожу внутрь и взгляд непроизвольно цепляется за отражение в зеркале. Благо, в лифте я одна. Смотрю на себя и не узнаю просто, в ярком освещении светодиодных ламп мой, и без того непривлекательный облик, сейчас выглядит еще печальнее.

И когда я успела превратиться из вполне себе симпатичной девчонки в то, что сейчас отражалось в зеркале? Уставшая, осунувшаяся с красными опухшими глазами и синими на пол лица кругами. Да, Лиса, браво, в свои неполные двадцать ты мечта производителей косметики.  

Когда лифт останавливается на нужном этаже, меня охватывает дрожь. Стоило, наверное, заготовить речь, прежде чем приходить. Мне всегда было сложно просить, не привыкла я этого делать, мне было проще самой, но отчаянные ситуации требуют отчаянных мер, так ведь? Выхожу из лифта, когда двери в очередной раз раздвигаются, и попадаю прямиком в приемную. Я уже здесь бывала, давно, в прошлом, когда еще папа был жив и все это принадлежало ему.

Правда, с тех пор здесь многое изменилось. Нет больше тех живых обоев на стенах, удобного, мягкого и приятного на ощупь огромного дивана, нет целой дюжины горшков с самыми разнообразными растениями, которые так любила папина секретарь, нет того уюта, что чувствовался стоило только оказаться в этом месте. На смену ему пришли голые белые стены, маленький кожаный диван в углу и стеклянный стол с сидящей за ним платиновой блондиночкой, что-то увлеченно и торопливо печатающей на клавиатуре.

— Хмм, добрый день, — обращаю на себя внимание блондиночки, которая, оторвавшись от экрана монитора, переводит на меня взгляд, совершенно не стесняясь разглядывая и не скрывая презрительной ухмылки. — Мне к Игорю Павловичу.

— Проходите, Вас уже ждут, — она даже не уточняет кто я, бросив короткую фразу, девушка демонстративно отворачивается и снова утыкается в монитор.

А я, набрав в легкие побольше воздуха, двигаюсь вперед, к двери, порог которой обещала себе не переступать. Подхожу ближе, нажимаю на ручку и открываю дверь. Дядя Игорь сразу же поднимает голову и, усмехнувшись, откидывается на спинку огромного кресла. Сколько мы не виделись? Почти десять лет? Я бы рада еще столько же его не видеть. Он постарел и довольно сильно изменился. В сидящем за столом, тучном мужчине, с порозовевшими щеками и отчетливо выделяющимся вторым подбородком, я с трудом узнаю когда-то вполне симпатичного, пусть и немного худощавого, брата моего отца.

— Неожиданный визит, — выдает, не удосужившись даже поприветствовать. В голосе издевка, в глазах презрение. Мне не привыкать, другого отношения к себе я и не помню.

— Здравствуйте, — отвечаю, закрывая за собой дверь, но продолжаю стоять у порога. Пройти дальше и присесть мне предлагать не собираются, а мне и не нужно, на расстоянии оно как-то лучше соображается.

— С чем пожаловала? — интересуется, продолжая сверлить меня взглядом. — Дай угадаю, денег просить? — попадает в цель, а я сжимаю кулаки до боли и зубы стискиваю так, что, кажется, они вот-вот крошиться начнут. Ничего, Лиса, иногда гордость можно, и даже нужно засунуть в задницу.

— Я…мне больше не к кому обратиться, — произношу, с трудом сдерживая порыв позорно разреветься перед мужчиной. Да и не подействует это на него, только разозлит, а мне нужно, чтобы выслушал. — Мама больна и…

— А я тут причем? — перебивает и приподнявшись, расстегивает пуговицы на, судя по всему, сковывающем движения пиджаке. Оно и неудивительно, интересно, как он еще не затрещал по швам, ну явно же маловат.

— Я хочу попросить в долг, — продолжаю, игнорируя его ехидною усмешку. — Я бы не пришла, если бы был другой выход, — говорю, а сама морщусь от боли, даже не заметила, как на нервах начала заламывать собственные пальцы. Я ненавидела унижаться, ненавидела просить о помощи, но разве у меня был выбор? Нет. Его не было. Мне его не дали.

— И как ты будешь возвращать? — спрашивает с издевкой, вижу, что ему нравится его преимущественное положение, нравится чувствовать собственное превосходство и пользоваться им на полную катушку. Он наслаждается тем, что сейчас я стою перед ним — загнанная в угол, наслаждается понимаем, что от него зависит мое шаткое положение.

— Я работаю, буду возвращаться частями, могу работать на вас, я…

— Да что ты там можешь, — рявкает внезапно. — Все, что ты можешь — раздвигать ноги, как и твоя никчемная мать…

— Да как вы…

— Как я смею? — снова не дает мне договорить, поднимается, выходит из-за стола и направляется в мою сторону, пронизывая меня острым, как иглы, взглядом. А мне хочется попятиться, отступить, только некуда и я вжимаюсь спиной в дверь. — Как у тебя хватило наглости сюда заявиться? — рычит, нависая надо мной, глаза бешенные, ноздри вздымаются при каждом шумном вдохе.

— Я… — мне становится страшно, чувствую себя беспомощной букашкой, которую вот-вот прихлопнут мухобойкой.

Одна, в замкнутом пространстве с человеком, который меня ненавидит. Он же раздавит тебя, Лиса, и глазом не моргнет. И чем я думала, когда шла сюда. Что он сжалится? Поможет? Почему? Потому что вроде как семья? И становится ясно, зачем он пропустил меня, — просто захотел поиздеваться, почувствовать себя вершителем судеб. Мало ему было того дня, когда он выставил нас на улицу, когда отнял дом, по праву принадлежащий мне и маме.

— Думаешь, я не в курсе, чем ты промышляешь? Видел я, как ты работаешь и где, ноги перед мужиками за отдельную плату раздвигаешь, такая же шлюха, как и твоя мать.

Мне хочется ударить его, зарядить по самое не хочу, но я вовремя вспоминаю о своем необдуманном порыве сегодняшним утром, когда ударила хозяина клуба, и бешенные глаза его прихвостня, когда тот выводил меня из кабинета, но, если там все обошлось относительно без потерь, то здесь все могло закончиться иначе. А потому я беру себя в руки и только произношу в ответ:

— Моя мать не шлюха, а вы — вор, и мы оба прекрасно это знаем.

Он смотрит на меня, во взгляде ни единого намека на страх или сожаление. Он знает, что доказательств у меня нет, а пустые слова и обвинения никто даже слушать не станет. Кто он и кто я.

— Если бы не твоя мать, мой брат бы сейчас был счастливо женат на женщине нашего круга, на той, которая подходила ему по всем параметрам, а вместо этого наша семья понесла потери. Ты и твоя мать нам дорого обошлись. Вовка, идиот, на смазливую мордашку позарился и куда его это привело.

— Мой отец любил мать, ясно вам, он…

— Он любил трахать шлюх, пока одна из них не залетела и не воспроизвела на свет вторую. А теперь пошла вон отсюда, — он толкает дверь позади меня и грубо выталкивает меня в приемную. Я не противлюсь, мне и самой противно здесь находиться. Сволочь. Ненавижу. Развернувшись, пролетаю мимо разглядывающей меня с интересом секретарши и бегу в сторону лестницы. Сердце колотится так, что ему едва хватает места в грудной клетке, а я продолжаю двигаться прочь из этого здания, не замечая льющихся по щекам слез. Ударная волна безысходности и собственного бессилия обрушивается на меня в тот момент, когда я покидаю здание и оказываюсь посреди оживленной улицы. Я просто падаю на стоящую неподалеку скамейку и зарываюсь лицом в ладони. Мною овладевает неконтролируемая истерика, громкие всхлипы доносятся до идущих мимо прохожих, а мне плевать, пусть смотрят, они все равно не поймут. Никто не поймет. Господи, ну за что, за что ты так со мной. Мамочка, я не смогу, просто не смогу смотреть, как она сгорает с каждым днем, как все быстрее из нее уходит жизнь.

— Девушка, — кто-то касается моего плеча и теребит довольно грубо. Звонкий женский голос немного приводит меня в чувства. — Эй, с вами все в порядке?

Поднимаю глаза, стираю ладонями непрекращающиеся слезы и вижу перед собой миловидную блондинку в нежно-голубом, развивающемся на ветру платье. Не успеваю ничего сказать, как она, улыбнувшись, присаживается рядом со мной.

— Может вам помощь нужна? — спрашивает, а я, видимо от переизбытка чувств, вываливаю на нее, — совершенно незнакомую девицу, все, что со мной произошло.

И про увольнение, и про умирающую мать. Рыдаю при этом так громко, что вообще не ясно, как девушка умудряется меня понять. Она кивает, говорит что-то подбадривающее, а мне внезапно становится легче. Глупо, конечно, рассказывать о своих проблемах человеку, которого впервые в жизни видишь, с другой же стороны, вряд ли мы когда-нибудь еще встретимся, а если встретимся, то и не узнаем друг друга, скорее всего.

— Меня, кстати, Оля зовут, — произносит она, когда я заканчиваю свой душещипательный монолог и практически успокаиваюсь. — А ты?

— Я Лиса, можно Вася, — пожимаю плечам.

— Ситуация у тебя сложная, конечно, помочь деньгами не смогу, но ты ведь танцуешь? Правильно я поняла? — спрашивает оживившись, а я киваю.

— У меня подружка в клубе официанткой работает, сегодня позвонила, говорит, им как раз танцовщицы нужны, набор у них внезапный, платят отлично, я туда не раз прорваться пыталась и все никак, а тут удача, может ты со мной пойдешь, глядишь и тебя возьмут?

Наверное, будь я в более вменяемом состоянии, в мозгу бы что-то щелкнуло, но в тот момент шестеренки находились в состоянии абсолютного покоя, и я была не в том состоянии, чтобы сопоставить факты.