Она пришла с Земли. ЧАСТЬ 1

Fortis fortuna adiuvat

Счастье сопутствует смелым

***

Каждый выход на улицу, как вылазка в стан врага: на голове — глубокий капюшон, в сумке — шокер-фонарь, в карманах — перцовый баллончик и отпугиватель собак, маршрут — малолюдный. А утром и вечером, когда собачники выгуливают своих зверюг, лучше и вовсе не покидать квартиру.

Сегодня тоже надо было дома сидеть.

Меряя шагами пустынное фойе языкового центра, Лера то и дело поглядывала на выход. Хотелось уйти, сбежать. Сомнения, которые она гнала по пути сюда, становились все плотнее, тяжелее, и лишь в одном она было уверена на все сто: на работу ее не примут. А даже случись такое чудо, она не сможет встать лицом к целому классу. Точно не сможет. От одной мысли в кишках крутит. Кстати, ученики вправе потребовать, чтобы им заменили преподавателя, скажут, мол, мы деньги платим не за цирк уродцев. Всё! На фиг собеседование!

Она решительным шагом направилась к двери. Боковым зрением уловила взгляд вахтерши — придирчиво-брезгливый, с нотками торжества и удовлетворения. В груди полыхнуло обидой, и Лера с силой захлопнула за собой дверь. Вернее, попыталась. Доводчики не позволили, сработали с мягким шелестом. Бездушные железяки! Даже они смеялись над ней!

В тамбуре она столкнулась с модной дамочкой. Та вскинула сердито прищуренные глаза, но сказать ничего не успела. Зрачки ее расширились от испуга, воздух с писком вырвался из груди, и дамочка отскочила. Что ж, в замкнутом пространстве да так неожиданно... Вполне понятная реакция. Но все равно бесит!

Лера сжала губы и вышла.

Осенний воздух охладил разгоряченные щеки и притушил раздражение. Лера остановилась. А может все-таки попробовать? Иначе что говорить родителям? «Конечно, я сходила на собеседование! С вахтершей... А что? Очень даже стильная старушка, в курсе происходящего». Блин, мама с папой так надеялись, что она вылезет наконец из своей скорлупы, начнет общаться с коллегами, с кем-нибудь подружится... Да она и сама не прочь.

Лера медленно выдохнула и вернулась в тамбур. Дубль два... Она приоткрыла дверь в фойе, но опять засомневалась, замешкалась, и в этот миг до нее донесся разговор.

— Ходила здесь, как тигрица по клетке, разве что хвостом не била, — рассказывала вахтерша. — Ну я и спросила, чего, мол, изволите. Так и узнала, что на преподавателя она метит. Ну я и подумала, куда ж она с таким-то лицом, прости Господи. Порасспросила ее, узнала, что студентка-заочница, и сказала, мол, не возьмут тебя, доучись вначале.

— Вы верно сказали, Вера Ивановна, — ответил вахтерше властный женский голос. Наверняка та самая дамочка.

Затем послышался стук каблуков, но вахтерша продолжила бубнить:

— Вы, Анна Сергеевна, не волнуйтесь, я ей конечно прямо такого не заявила. А то люди ж разные бывают, мало ли какие слухи пустит. Ну, вы понимаете...

— Да-да, Вера Ивановна, вы совершенно правы. Я бы все равно отказала девушке с таким... изъяном.

— Вот и я так подумала, — в голосе вахтерши послышалось облегчение, и она затараторила: — А то ведь знает-то много: и английский, и немецкий... даже латынь!

— Да? — женщина будто задумалась, но в следующий миг отрезала: — Все равно! С таким лицом только пугать, а не учить!

Раздались уверенные шаги к лестнице, вахтерша что-то довольно заворчала, а Лера прикрыла дверь. Ну, вот и собеседование с директрисой... Черт побери, лучше было сразу уйти!

***

Шаг печатался сам собой. С каждым ударом каблука злость должна была вбиваться в асфальт, впитываться в землю электрическим разрядом, но она, наоборот, только разбухала, вспышками ярости теснила грудь.

Вот значит как! За спиной обсудили, пугалом назвали... Еще, небось, и порадовались, что не с ними такая фигня... А в глаза-то! Мол, молодые специалисты нам нужны, вы только доучитесь. А что скажут, когда она доучится? Еще причину выдумают, или просто скажут, что вакансия уже занята... Да и дело-то не в работе. Репетиторства хватает... Но нельзя же так. Несправедливо!

И вообще, её ученики только при первой встрече пугаются, а потом, ничего, привыкают.

Резко свернув за угол, Лера сделала еще два злых широких шага и замерла. Воздух сбился в груди плотным комком, а вспотевшие ладони сквозь плащ вцепились в баллончик и отпугиватель.

Собака!

Толстенькая, низенькая псина, неспешно семенила навстречу, останавливаясь у каждого дерева и столба.

Лера попятилась. Не отрывая глаз от псины, бочком-бочком, перебежала дорогу и лишь тогда прерывисто выдохнула. А затем, оглядываясь и еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, бросилась к Театралке: пускай там вечно полно народу, и пускай все таращатся на ее шрамы, но это же люди! Не собаки!

Как и ожидалось, народ на Театралке шастал туда-сюда, да еще потоки студентов из Политеха перетекали через площадь из одного корпуса в другой. А вот перед администрацией собралась непривычная группа. Один человек что-то говорил, остальные просто держали транспаранты. Защитники Шиеса… Чего они здесь-то забыли?

Лера постаралась проскользнуть незамеченной, однако седая женщина в теплой вязаной кофте заступила ей дорогу и протянула листовку. Лера от растерянности взяла. Обычно промоутеры пихали свои рекламки кому угодно, но только не ей, а тут надо же — осчастливили.

В листовке говорилось что-то о спасении планеты, о том, что «вместе мы справимся»...

Лера скомкала бумажку, даже не вчитываясь. Да уж, «справимся»! Властям плевать, кто прав, кто нет! Захотят, так и вовсе сделают из России одну всеобщую свалку, а сами уедут за границу.

Да и вообще, с ее лицом пикеты не устраивать, а разгонять.

Лера натянула капюшон еще глубже, сунула руки в карманы и побрела домой.

***

Мама встретила ее еще в дверях.

— Совсем закрутилась с этими сборами, – пожаловалась она, испытующе глядя на Леру: – Будто не пару подростков на месяц провожаю, а целую армию на войну.

Лера раздевалась, слушая краем уха о сборах братьев — им предстояли соревнования по карате — и старательно избегая вопросительного материнского взгляда.

Они прошли на кухню.

— Не взяли? – тихо спросила мама.

Напряжение, сквозившее в ее голосе и движениях, раздражало. Лучше бы просто помолчать. Лера дернула плечами и буркнула:

— Нет. Хотят, чтоб сначала универ закончила.

Мама побарабанила пальцами по столу, потом вскинула голову.

— Чай будешь?

— Буду.

Они достали из холодильника половинку торта и расставили чашки. Тут же, словно почуяв вкусненькое, на кухню заявились братья, Димка с Санькой.

Димка затолкал в рот кусок торта и пробубнил:

— Как сходила?

Не успела Лера ответить, как мама сыпанула вопросами:

— Ты сказала, что училась не в школе, а дома, на семейном? Что несколько языков? А может им американский акцент надо?

— Мам, — прервала ее Лера. — Не в этом дело...

Мама застыла. Лера, криво улыбнувшись, повторила:

— Просто мне надо доучиться самой.

— Ну да... Им, наверное, диплом нужен.

— А, пускай! Мне и не хотелось... И вообще, у меня завтра новый ученик.

— Но может в другое место попробуешь? Сейчас столько центров...

— Мам, там то же самое будет.

— Да почему?

— Потому, — отрезала Лера и сердито забренчала ложкой по чашке.

В наступившем молчании звук разлетелся, как предупреждающий сигнал — не спрашивайте, не подходите и, вообще, отстаньте! Ну в самом деле, что изменится-то? Шрамы точно так же отпугнут любого другого работодателя.

Санька толкнул брата и повел глазами на Леру.

— Подарок, – произнес одними губами.

Димка обрадованно вскочил и выбежал с кухни.

— Ты куда?! – крикнула мама. – Допей сначала!

— Сейчас он вернется. – Санька неспешно встал, пригладил волосы и одернул футболку.

Потом с важным видом повернулся к Лере. Спустя мгновенье на кухню влетел взъерошенный Димка и, переглянувшись с братом, выпалил:

— Лер, мы ж из-за соревнований не успеем на твой день рождения, так что сейчас подарим...

Он протянул бархатную черную коробочку.

Лера ахнула. Неужели серьги купили? Но Димка сказал:

— Мы подумали, серьги у тебя уже есть, цепочка тоже, и вот... колечко…

Лера бережно открыла коробочку и чуть не рассмеялась. Колечко?! Эту штуковину они называют колечком?!

Вот что у парней-подростков в голове? Подарить девушке огромную серебряную печатку! И с чем? С римским богом Солнца!

— С днем рождения, сестренка, – улыбнулся Санька. – Видишь – солнышко! Чтобы путь твой был светел.

— Спасибо... — прошептала Лера.

В носу защипало от подступивших слез. Лера встала и порывисто обняла братьев.

— Спасибо, — всхлипнула им в подбородки (и когда так вымахали?). – Вы сами мои солнышки.

Мама с умилением смотрела на них, но когда все успокоились и расселись, проворчала:

— Плохая примета – заранее поздравлять.

Димка с Санькой чуть сникли, и Лера, заметив это, отмахнулась:

— Глупости, мам! Бабкины суеверия.

Полчаса спустя, валяясь на кровати, Лера любовно осмотрела и примерила подарок. А стильное же колечко! И на ее тонких пальцах выглядит так выразительно, драматично даже.

В прихожей хлопнула входная дверь, послышался голос отца. Сейчас зайдет.

И точно, он заглянул сразу же.

— Мама сказала, в центре отправили доучиваться.

— Ага...

Отец задумчиво прошелся по комнате, остановился напротив стеллажа с книгами и наконец спросил:

— Что делать собираешься?

Лера потеребила кончик косы, распушила его и, разглядывая, словно самое увлекательное в мире зрелище, проворчала:

– У меня и так дел полно. Что еще-то?

— Тебе разве не скучно? Учишься-учишься... других учишь... Неужели не хочется чего-то большего?

Лера пожала плечами. Большего? Ну, разве что свою семью. Встретить однажды мужчину, с которым они полюбят друг друга, и любить будут вечно, и доживут до ста лет, и умрут в один день... В общем, обычные девичьи фантазии, но сбудутся они уж точно не в языковом центре.

— Тебе слишком хорошо с нами! — отец начал сердиться. Он не повысил голос, ни взглядом, ни жестом не дал понять, что злится на ее пассивность, но Лера видела — сердится.

Она попыталась перевести разговор в шутку:

— А зачем выходить из зоны комфорта, если можно жить в зоне комфорта?

Однако отец был настроен серьезно.

— Лера... Мы с мамой уже давно откладываем, сумма накопилась приличная, хватит на все оставшиеся операции. Я понимаю, ты хотела сама... Но давай ты в этот раз возьмешь деньги, а сама уж дальше. Согласна?

Лера молчала, не в силах ответить. Перед глазами встали холодные, пахнущие хлоркой коридоры клиники и залитая ярким светом операционная.

Сколько часов (или дней?) Лера провела там, каждый раз ожидая чуда и каждый раз разочаровываясь? Да, шрамы потихоньку исчезали, но она продолжала расти и вместе с ней росла кожа, рубцы искажались, соединительная ткань натягивалась... Сейчас, в двадцать лет, наверное, самое время заняться лицом вплотную, наверное, сейчас-то все бы выправили, до конца. Но опять операции, восстановление, боль...

А что если снова все надежды пойдут прахом? Или, наоборот, станет она нормальной, красивой даже, ведь на здоровую-то половину лица она хорошенькая... Что тогда? Все изменится?

Или нет?

Лера, не поднимая глаз, глухо спросила:

– Пап, а вдруг меня и... после нигде не возьмут?

– Что за ерунда? – отец сел рядом и, приобняв за плечи, заглянул ей в лицо. – Возьмут, конечно. Погоди, еще драться за тебя будут! И вообще, путей много. Захочешь, так и вовсе свой центр откроешь.

— Чур меня, чур! — отмахнулась Лера. Чуть помолчав, она выдавила кривую полуулыбку и спросила: — Выгоняете, значит?

Отец встал.

— Ну, дочь! Да живи с нами хоть до пенсии – мама только рада будет. Только, знаешь... хочется все-таки увидеть, как птенчик наш крылья расправит.

***

Отец давно ушел, и братья за стеной уже притихли, а Лера все ворочалась в кровати. Слова отца не давали покоя.

Нет, она вовсе не собиралась провести в своей комнатке всю жизнь. Но что если и впрямь подзадержалась?

Лера скользнула пальцами по щеке. Причудливая вязь тонких твердых ниточек и три длинных бугристых рубца. Один пересекает висок, второй присоединяется к нему от глаза, третий на уровне уха. Рваные полосы тянутся к подбородку, цепляя по пути уголок рта, и искажают лицо даже при малейшей улыбке. По сравнению с ними поперечный рубец совсем небольшой. Но именно тут щека была разорвана. В дыре белели зубы, и можно было высунуть кончик языка.

Еще несколько операций... Что, если, и правда, решиться? Может возьмут на работу и глазеть перестанут, как на Франкенштейна.

А может и парень появится...

Жаркий июльский полдень. Пыльная дорога. С одной стороны – золотая стена пшеницы, с другой — редколесье, наполненное солнцем и птичьими трелями. По дороге бежит двухлетний мальчуган. За ним спешит девочка лет семи. Темные брови, русая коса, яркое хлопковое платье, из-под которого выглядывают сбитые коленки. Большие серые глаза сердито сверкают. Девочка кричит брату:

– Димка, стой! Подождем родителей!

Мальчишка только хохочет и бежит быстрее. Девочка останавливается. Оглядывается. Поворот еще скрывает родителей, и не понятно, близко они или далеко. Может вот-вот покажутся из-за раскидистого куста бушмелы, а может задержались и не спеша обрывают спелые ягоды, едят, собирают в плетеную корзину, взятую под малину. До малинника еще далеко, а бордовая сладкая россыпь — вот она, только руку протяни. Девочка и сама бы залезла в манящие заросли, но надо присматривать за братом.

Внезапный порыв ветра будит невесомую пыль, закручивает ее волчком и толкает девочку вперед, за хохочущим карапузом. Стремительная тень набегает на дорогу, приносит долгожданную прохладу. Девочка прикладывает руку козырьком и, щурясь, следит за большим облаком, закрывшим солнце. Остальное небо чистое. Дождя не будет.

Смех брата обрывается. Девочка опускает руку и смотрит на дорогу.

Их около десятка. Дикие бродячие псы: рыжие и черные, рослые и мелкие, тощие и грудастые – всякие. Но у всех одинаково прижаты уши и оскалены пасти.

– Димка, иди сюда, – негромко зовет девочка.

Она уже не слышит ни голосов птиц, ни шуршанья колосьев, не видит ничего, кроме узкой полосы дороги. Там, между ней и стаей одичавших псов, стоит младший брат. Она делает первый шаг, даже шажок, несмелый, плавный. Брат не двигается. Она идет шаг за шагом, глядя на него. Только на него. На выгоревшую льняную макушку, к которой так мягко прижиматься щекой и которая так сладко пахнет молоком.

Вот остается пять шагов. Четыре... Собаки бросаются молча.

– Димка!

Визг срывает с деревьев стаю птиц, и те мельтешат в воздухе, громко, суматошно галдя. Девочка в последнем рывке тянет руки и падает на брата, вжимает его в теплую дорогу всем телом.

Успела. Всего на секунду раньше злой, неистовой своры, но успела.

Брат лежит живым безмолвным комком, упираясь маленьким локтем ей в живот. А она кричит. Кричит, когда собаки разрывают ей платье вместе с кожей и кажется, что на спину плеснули кипятком. Кричит, когда громкий рык и вонючие брызги слюны бьют прямо в ухо. Кричит, когда щеку обжигает нестерпимая боль...

Лера проснулась со сдавленным стоном. Бешено колотящееся сердце рвалось из груди, бухало в ушах. Липкий пот неприятно холодил кожу. Но, слава Богу, сон... Всего лишь сон о прошлом. Одичавшие собаки, она и маленький Димка посреди жаркой дороги...

За стеной мама брякала посудой и что-то мурлыкала вполголоса.

Лера оделась и раздвинула шторы. Дождя не было. Из утреннего сумрака выступали осины, стыдливо прикрывающие свои антрацитово-черные стволы за желтой листвой, клены же, напротив, горели ярким пламенем.

– Бабье лето что ли, а, Мишунь?

Плюшевый медведь, сидящий на подоконнике, не шелохнулся и не ответил, но в его пластиковых глазах и доброй улыбке чудилась печаль.

– Чего молчишь? – Лера взяла медведя и ткнулась в него носом. Мишка пах пылью и еле заметно лавандой, с которой мама обычно стирала белье. – Скучно тебе, наверное. Без друзей, без детей...

В горле вдруг встал комок, и Лера задохнулась от нахлынувшей грусти. Комната словно отдалилась, ушла в небытие, осталась там, где остаются все игрушки и раскраски, там, где папа возит на плечах и подкидывает под самый потолок, где каждый день полон тайн и открытий – все осталось в детстве.

– Лер, иди завтракать! – Димка распахнул дверь, впустив жареный дух блинов. – А то мы все сожрем!

–Иду, – Она посмотрела в игрушечные, но все понимающие глаза. – Пойду я, Мишунь, а то и впрямь сожрут. Растущие организмы. – Она посадила медведя обратно на окно. – А ты... приглядывай тут.

Обычно братья ели после утренней пробежки, когда отец уже уходил на работу. Но сегодня ночным поездом Димка с Санькой уезжали на соревнования, и завтрак передвинули, чтобы еще разок собраться всей семьей.

Мама не успевала печь. Димка с Санькой глотали, будто не жуя, и стопка блинов стремительно убывала. Димка схватил последний блин, всего на секунду опередив брата, и назидательно произнес:

– В большой семье клювом не щелкают!

Санька посмотрел на Леру, тоже оставшуюся ни с чем, подпер рукой подбородок и философски протянул:

– «Мы чужие на этом празднике жизни».

Отец с Лерой переглянулись и рассмеялись.

— Дим, Сань, — чуть погодя решилась Лера, — я сегодня с вами на пробежку. Возьмете?

— О, созрела!

— Пэрсик ты наш!

Братья захохотали, и она шутливо погрозила им кулаком.

– Распогодилось как, – заметил отец, щурясь от бьющего в глаза солнца. – Кр-расота!

Мама стукнула сковородой и проворчала:

– Опять на Новый год дождь пойдет. Да и пускай бы, на наш век морозов хватило, а вот внуки и вовсе настоящей русской зимы не узнают.

– Климат меняется, – важно сказал Санька. – Скоро будем мандарины на даче выращивать.

– Ага, ананасы еще! – фыркнула Лера. – Второе лето искупаться не можем. С такими вывертами не то что мандаринов, яблок не будет... Эй, Димон, – она схватила брата за руку, – не наглей! Это мой блин!

Блин был лишним. Даже не один, а два или три.

Лера с завистью посматривала на братьев, легко трусивших в десятке шагов впереди. Лично она бежала вперевалку, как утка. Еще и на животе топорщился карман-кенгуру от сложенных в него баллончика, отпугивателя и телефона. Она хотела еще шокер взять, но тот в карман не поместился. Пришлось выбирать: либо баллончик, либо шокер. Взяла первый. Все-таки он полегче.

Братья только переглянулись, увидев, в каком виде она собралась на тренировку, но промолчали. Знали о ее пунктике насчет собак.

В парке было сумрачно и безлюдно. Деревья замерли молчаливыми часовыми, сырая земля дорожек впитывала шорох шагов, а звук дыхания растворялся во влажной тишине.

Скоро закололо в боку, и Лера крикнула:

– Дим, вы бегите, а я не могу!

– Меньше есть надо было, – проворчал Димка, останавливаясь.

– Кто бы говорил... – она потерла бок и свернула на выложенную камнем дорожку. — Да бегайте вы! Я у цветника подожду.

— Точно?

Лера похлопала по брякнувшему карману.

— Точно, точно...

На площадке с памятниками она прочитала все надписи, сделала разминку и решила, что готова к дальнейшей тренировке.

Позвонила Димке.

— Вы где?

— Мы мигом, жди! — отозвался брат и, еще не отключившись, крикнул: — Сань, до Лерки наперегонки! Кто последний, тот сегодня в поезде частушку споет!

Высматривая братьев, Лера прислонилась к ближайшему облицованному мрамором столбу с бюстом маршала Соколова. От столба шло чуть заметное, расслабляющее тепло.

— Интересно… — она потрогала плитку. Будто солнцем нагрета. Но ведь солнца-то нет!

Послышался топот, и двумя стремительными тенями меж деревьев замелькали силуэты братьев. Спустя мгновение они заметили Леру и припустили еще быстрее. Санька чуть отставал.

Выкинув из головы странность с памятником, Лера шагнула навстречу братьям. Она хотела крикнуть, подбодрить младшего, но все звуки вдруг пропали, как отрезало. Разом сгустилась тьма. Лера слепо пошарила вокруг. Мрак не шевельнулся.

– Дим, Сань...

Она не услышала собственного голоса и крикнула громче:

– Димка! Вы где?

Связки вибрировали, горло напрягалось, но в ушах — полная тишина. Дрожащими руками Лера попыталась нащупать памятники. По идее, она должна была стоять как раз между ними. Но руки проваливались в пустоту. Только опора под ногами никуда не делась.

— Что за чертовщина? Не могла же я разом ослепнуть и оглохнуть.

Она бормотала, пытаясь успокоить себя, но стало только хуже. Себя так и не услышала, зато тьма словно ощутила ее присутствие: прильнула, обняла. Показалось вдруг, что она просочится сквозь одежду, впитается в тело, и Лера сама станет тьмой.

Дыхание перехватило, и Лера в панике рванулась вперед.

–Бляха-муха!

После непроницаемой темноты ослепило до боли. Сердце бешено барабанило в горле, спину, покрытую испариной, прихватило холодом. Лера села, барахтаясь в каком-то месиве, и приоткрыла слезящиеся глаза.

Снег?! Откуда здесь снег?

Сзади раздался мужской крик, и она обернулась. Прямо на нее летела темная звериная туша.

Взвизгнув, Лера упала, и зверь пронесся над ней. В лицо пахнуло псиной. Хрустко смялся под тяжелым телом снег. Снова крикнул человек, и Лера кинулась было на голос, но тут же провалилась по колено.

А собака за спиной зарычала. Яростно, ликующе.

Лера обмерла. В мозгу билась мысль, что надо бежать, прятаться, но тело предало: оцепенело, вжалось в снег, отказываясь повиноваться.

Мужчина не стал ждать. Перед глазами мелькнули короткие широкие лыжи, Лера оглянулась и успела заметить, как бросилась собака, как мужчина ударил ее топором и как топор соскользнул с густой серой шерсти, не причинив вреда.

Зверюга отскочила и ощерилась. Желтые глаза ее горели ненавистью.

Волк... Никакая это не собака, а самый настоящий волк!

Не замечая, что всхлипывает от страха, Лера съежилась позади незнакомца. А тот ловко переставлял лыжи и все время держался лицом к зверю.

За широкой мужской спиной она опомнилась. У нее же целый арсенал против собак! Вряд ли волк сильно отличается от домашних сородичей — вон как кружит: тоже, гад, как и собака, не нападает спереди — все место уязвимое выискивает.

Замерзшими непослушными пальцами выхватила из кармана первое, что попало под руку. Баллончик. Краем глаза поглядывая на волка, определила, откуда бьет струя, и встала.

От страха ноги подгибались, а руки тряслись. Ну какая из нее воительница? Лучше уж не высовываться и не мешать. Этот незнакомец сам расправится со зверем, вон какой здоровенный. И топор ему под стать. Они на пару-то, поди, дерево с одного маха валят. Что ему одна зверушка?

Лера наклонилась в сторону, выглядывая из-за мужчины.

А волк словно ее и ждал. Стальная пружина мышц расправилась, и серое тело мелькнуло в воздухе. Лера присела. «Мама!»

Топор кровожадно свистнул, желая хряпнуть в мясо, в кости, и куда-то даже попал. Но в этот раз волк не отскочил. С глухим звуком он врезался в мужчину, и тот перелетел через Леру, теряя лыжи. Волк тоже упал, но тут же вскочил, рыча и поджимая переднюю лапу. Снег раскрасили бордовые кляксы.

Лера застыла, скорчившись, стиснув в онемевшей ладони баллончик и глядя в глаза напротив.

Бешеные глаза. Зрачки, как черные проколы в никуда.

Секунда растянулась в мучительное предчувствие конца. Вот клок пены срывается с острых клыков. Вот розово-черные десны обнажаются в торжествующей усмешке. Крик и движение сзади...

Волк прыгнул.

Лера завизжала, зажмурилась и вдавила кнопку что было сил.

В раззявленную пасть волка ударило едкое облако. Тяжелая туша налетела на Леру, выбила из легких воздух и откинула, как тряпичную куклу.

Волк заметался по поляне. Он хватал пастью снег и мотал башкой, подвывал, скулил и тер лапами морду.

Незнакомец, уже вновь на лыжах, подхватил оброненный топор. Напряженно следя за хаотичными бросками зверя, стал подкрадываться. На мгновенье открылся серый бок... Одним прыжком мужчина оказался рядом с волком и четко рубанул в основание черепа.

Вой оборвался, и волк упал. Мужчина ударил еще и еще. Под топором противно чавкало, трещали кости. Задние лапы зверя дернулись, судорожно вытянулись и замерли.

Мужчина прислушался, оглядывая лес. Было тихо, лишь качались ветки потревоженных кустов.

Лера зачерпнула пригоршню снега и прижала к лицу. Жгучей смеси из баллончика перепало и ей, и теперь кожа горела, словно ее натерли наждачкой. Пальцы же, наоборот, онемели и ничего не чувствовали. Еще, то ли от холода, то ли от пережитого испуга, но ее вдруг заколотило так сильно, что слышно было, как клацают зубы.

Мужчина что-то сказал. Лера толком не расслышала, но показалось, что говорил он не по-русски.

– Что? Повторите, – прохрипела она.

Мужчина недоуменно нахмурился, потом надел лыжи и, припадая на одну ногу, побежал в просвет меж кустов.

Лера высморкалась и еще раз хорошенько протерла снегом кожу. Глаза опухли и слезились, но как бы ни хотелось, трогать их было нельзя. Щурясь, она осмотрелась.

Вековые ели, истоптанная поляна, мертвый волк... Взгляд остановился на черном каменном пальце, указывающем в небо. Похож на давешний столб, только бюст маршала куда-то подевался.

На ощупь столб показался теплым. Лера обхватила его, прижалась щекой. Да, теплый! Но тепло стремительно таяло, растворялось в окружающем холоде. А еще он был шершавым. Никакой облицовки из шлифованного мрамора – просто шершавый необработанный камень.

И за ним в строгую линию выстроились еще два таких же.

Лера всхлипнула.

Столбы не те, и парк не тот. Вместо берез, осин и тополей — высоченные сосны и разлапистые ели.

И зима вместо осени. А вместо братьев — бородатый мужик с топором...

Братья! Трясущимися руками Лера выудила из кармана телефон. Набрала Димку.

Тишина. Ни гудка, ни оповещения, что связи нет, — ничего.

Она закричала:

–Димка-а! Саня-а!.. Папа-а!

С дерева, противно каркая, сорвалась ворона, и снова все стихло.

Неподалеку застучал топор. Лера почувствовала, как расслабляется скрученный внутри клубок нервов и оживает разум. Люди...

Она попятилась на звук. Никак не могла заставить себя повернуться к столбам спиной и пятилась, проваливаясь, падая и снова вставая. Но взгляд от столбов не отрывала. В груди тлела надежда, что вот-вот, стоит только моргнуть, как все вернется: и сентябрьское утро, и парк, и Димка с Санькой, которые наконец добегут до нее и будут, смеясь, выбирать для проигравшего самую глупую частушку.

Но сколько бы Лера ни моргала, наваждение не рассеивалось. К тому же слишком реалистично она промокла и продрогла до костей, а от перцовой смеси невыносимо драло горло и щипало глаза.

Стук топора оборвался.

Сердце екнуло. А ну как уйдет незнакомец, оставит ее здесь одну? Лера бросила на столбы последний взгляд и поспешила туда, где скрылся мужчина.

Прорвавшись сквозь густой колючий молодняк, она вывалилась в прогал под здоровенной старой сосной и чуть не запнулась о лежащего человека. Стоящий неподалеку незнакомец предупреждающе вскрикнул. Она испуганно замерла, а мужчина вернулся к своему занятию: связыванию больших еловых лап.

Прижав руку ко рту и распахнув глаза, Лера уставилась на мертвеца. Одежда на его груди была разодрана в клочья, и под ними вместо гладкой кожи виднелось красно-черное месиво. Лера сглотнула и перевела взгляд на лицо. Лицо было белое-белое, аж сливалось со снегом. И чистое... Лишь две капли крови. И усы только начали пробиваться. Мальчишка совсем...

Лера судорожно втянула воздух. Мужчина покосился на нее, перевел напряженный взгляд на парня, потом что-то проворчал и задвигался быстрее. Вдруг кровавые подмерзшие лоскутья на груди лежащего шевельнулись, и Лера затаив дыхание, присмотрелась. Вот, опять... Жив! От облегчения она обмякла, так что пришлось опереться о дерево.

Мужчина бережно уложил раненого на копну связанных ветвей и укрыл его своим тулупом, подоткнув, как одеяло у ребенка. Потом молча кивнул Лере на валяющиеся рядом лыжи, впрягся в волокушу и, хромая, пошел куда-то сквозь лес.

Лера дернулась было за ним, но тут же в растерянности остановилась. Надо ведь ждать на том месте, где заблудилась. Так быстрее найдут. А Димка с Санькой наверняка уже ищут ее, и убеги она сейчас, будут до ночи шастать по этому лесу, черт бы его побрал.

В тишине и одиночестве стало еще холоднее. Лера попрыгала, разминая окоченевшие ноги. Вспомнила о капюшоне, натянула его поглубже и, сунув руки под мышки, осмотрелась.

Снег вокруг был взрыт и забрызган кровью, а там, где его примял раненый, натекла целая багровая лужа. Лера отошла подальше от нее, под защиту другой раскидистой сосны и устало прислонилась к стволу. Блуждающий взгляд наткнулся на серую неподвижную груду прямо за стволом. Тело обдало жаром, и Лера шарахнулась в сторону. Еще один волк! Сколько же их тут?!

Она в ужасе завертелась, выставив перед собой баллончик, но никто на нее не бросался, никто не выглядывал из-за деревьев.

Еще минут пять она топталась на месте, озираясь и прислушиваясь. Потом опять проверила телефон. Связи не было.

Над головой зацокала белка. Сорока села на нижнюю ветвь и выкатила на Леру круглый черный глаз. Вдалеке застучал дятел. Обычные лесные звуки несли успокоение, и Леру наконец озарило.

– Вот я дура! Человек же был! Чего еще-то надо?

Она бросилась к лыжам.

Лыжи на ногах болтались и поворачивали носы, куда им вздумается. Скорее всего они принадлежали раненому подростку, но сделаны были под валенки или зимние сапоги: Лерины кроссовки тридцать шестого размера обе разом влезли бы в одну широченную кожаную петлю. Бежать Лера не могла. Только идти, да и то еле-еле.

От мучительной борьбы с норовистыми деревяшками она согрелась, вспотела и умоталась до предела. В первом же неглубоком овражке свалилась и долго барахталась в рыхлом снегу, не в силах подняться. Потом выломала две сухие палки и, отталкиваясь ими, выбралась наверх. Отряхнулась и поспешила дальше.

Вскоре показался просвет. Лес кончился.

На самой опушке она снова достала телефон. Ни одной черточки. И SOS не отвечает. Чертыхнувшись, с тоской окинула взглядом предстоящий путь.

Все пространство впереди было затянуто молочной дымкой. В лесу, среди близких силуэтов деревьев, туман был не заметен, но поле просто тонуло в нем, и не видно было ни конца его, ни края. И мужчины не видно. Только след от волокуш.

Поле было ровное, гладкое, с хрупким настом, который ломался и проседал под лыжами. Идти было легче, чем по лесу, и Лера, приноровившись, быстро покатила вперед. Однако пару минут спустя обнаружилось еще одно отличие, но на этот раз неприятное: в ельнике было заметно теплее, а здесь, на просторе, гулял ветерок, несильный, но мерзко-влажный.

Тело начало коченеть. Лера задвигалась энергичней и, чтобы отвлечься, принялась размышлять.

Во-первых, очевидно, что время и место не те, то есть не парк и не осень. Во-вторых, стали они «не теми» после странной темноты и тишины. И какой отсюда вывод?

Она могла просто потерять сознание. Ударилась головой и сейчас в больнице. И может даже очнется сразу как дойдет до конца поля. Хорошая гипотеза.

Что еще? Что кроме комы или наркоза может вызвать такие реалистичные галлюцинации?

Смерть... От промелькнувшей мысли Лера сбилась с шага.

— Не, ерунда... — пробормотала она, тронувшись дальше. — Я ведь живая... Мерзну.

Однако мысль не отступала. Лезла назойливой мухой.

«А вдруг я, правда, умерла?»

Что если это поле и туман – персональный ад для нее? Что если век за веком она будет ходить здесь, пока не искупит грехи? Хотя какие у нее грехи? Не накопила вроде еще. Или считаются не только поступки, но и чувства и желания? Например, гнев и зависть. Ведь были же? Были.

Та кукла, например.

Она конечно, была ребенком, и ею двигала обида. Но все же...

Ей исполнилось восемь. За плечами год привыкания к новой жизни, к новой себе, две операции и восстановление дома. И спустя этот трудный год она впервые спустилась к ребятам, во двор. Как сейчас она помнила: мама заплела ей косу, поцеловала и назвала красавицей.

Первой закричала Ленка, бывшая лучшая подружка по песочнице и скакалкам:

– Разбегайся народ – уродина идет! – Ей всегда удавались коротенькие дурацкие рифмы.

С визгом и хохотом все прыскали в стороны, и отовсюду неслось:

– Уродина! Уродина!

В первый раз Лера прибежала к маме, захлебываясь от рыданий. Во второй раз плакала, но кричала в ответ:

– Сами вы уроды! Дураки!

А потом увидела оставленную кем-то куклу и исцарапала найденной тут же стекляшкой ее резиновое лицо. Ленкина мать вечером пришла и орала на всю девятиэтажку. Мама что-то негромко отвечала, а Лера спряталась в спальне за шкаф. Но и туда долетел разъяренный вопль:

– Так не выпускайте ее!

Как будто она дикий зверь.

Мама тогда отдала деньги за куклу. Лере она ничего не сказала, только закрылась в комнате, а когда вышла, глаза у нее были красные и опухшие. Больше Лера к ребятам не ходила.

Дыша на покрасневшие от холода пальцы, она огляделась. Впереди туман, позади туман... Ад, не ад, но следы от волокуши куда-то вели, и значит, мужчина с раненым не пригрезились.

Посреди поля снега стало меньше. Зато, как грибы, отовсюду повылазили пни с обледеневшими шапками. Они будто специально вырастали на пути, вынуждая останавливаться и сворачивать. В конце-концов, Лера решила пойти пешком. Но только ступила на снег, как тонкая корка хрустнула, и нога провалилась по колено.

Пришлось опять надеть лыжи.

А ветер все крепчал. Выдувал остатки сил и поземкой укрывал продавленную волокушей дорожку.

Лера шла, сцепив зубы и размеренно дыша носом. Вперед она почти не смотрела — экономила силы и тепло. Главное — следы. И лыжи. Они идут по следам...

Тело двигалось уже с трудом, как ржавый, не смазанный механизм. Бесчувственные руки прижались к груди и не разгибались, пальцев на ногах будто и вовсе не было. Шаги все замедлялись, и Лере порой казалось, что она стоит на месте. Тогда она глядела исподлобья, выискивая хоть какой-нибудь ориентир. Ничего не находила и снова шла по следу.

В глазах темнело. Хотелось плюнуть на все и лечь. Все равно она уже ничего не чувствовала – что ей снег?

Но немного сил еще оставалось, и Лера шла. Ей обязательно нужно добраться хоть куда-нибудь. Тогда она или очнется, или позвонит родителям. Главное, добраться...

Вот следы... Вот лыжи...

Деревня приблизилась незаметно. Просто сквозь шум в ушах донесся лай собак и голоса людей. Звуки становились все громче и громче, а потом лыжи уперлись в доски.

Ворота с калиткой. По обе стороны – бревенчатый частокол.

Лера вытащила ноги-протезы из лыж и навалилась на дверь. Стучать не могла — руки не поднимались. Петли заскрипели, и калитка медленно открылась. Лера так и вошла, опираясь на нее, чтобы не упасть.

Несколько одинаковых бородатых лиц обернулись к ней. Опять все вокруг заволокло туманом, а в уши кто-то затолкал вату. Сквозь туман бесшумно подплыл один из людей, что-то сказал и накинул на плечи тяжесть. От тяжести по телу начало расползаться тепло. Это тепло и осознание того, что она дошла, что здесь люди, что скоро она обязательно увидит родителей и Димку с Санькой – все это навалилось облегчением. Таким сильным и неподъемным, что исчез внутри упрямый стержень, и Лера медленно сползла по калитке.

Упасть ей не дали. Чьи-то сильные руки подхватили ее, лицо защекотала жесткая борода... Успокаивающее бормотание, запах чеснока и хлеба... А потом она поплыла, качаясь на теплых, уютных волнах, и ей было очень хорошо.

Все-таки не ад...

***

Долину, скрытую среди холмов, заполняли беззаботный смех и крики студентов столичной академии магии. В этот свободный от учебы день здесь, вдали от зорких глаз преподавателей и стражей, вдали от аудиторий и полигонов, жизнь бурлила горной рекой, а морозный воздух звенел смехом и радостью.

Маркус ван Сатор, наследник одного из Великих родов, мчался на аэре по снежной целине.

Ветер бил в лицо обжигающим потоком, белые искрящиеся вихри взметались позади гигантскими лепестками, а парус выпирал круглым боком, и казалось, ткни в него — лопнет. Позади с шелестом стаи саранчи неслись соперники. Маркус не оглядывался. И без того знал — в спину дышит тонкий, гибкий Хэдес.

Этот подъем последний. За ним финиш, однокурсники, которых стихия «воздуха» не одарила своей благодатью, и горячее мясо с запретной кружкой согревающего вина.

Маркус усилил поток. Мачта протестующе скрипнула, но выдержала, и сверкающий ледяной кромкой гребень словно подкинул аэру вверх. Взмыв над землей, она вспыхнула ярким алым росчерком под десятками восхищенных взглядов.

Сердце ухнуло вниз, а потом восторженно ударило в горле. Волшебный миг полета! Свободы!

— Йо-ху-у-у! — ликующий крик сорвался с губ и умчался в бледное зимнее небо.

Жаль, что этот чудесный миг так короток.

Ноги спружинили, гася толчок, и аэра хищно скользнула к шатрам. Пора было уменьшить поток магии и дать доске остановиться, но Маркус чувствовал, что Хэдес еще не сдался. Как всегда, надеется обойти на последних локтях.

Финишная полоса синела меж двух пылающих костров, не позволяющих прорваться вперед сразу двум гонщикам. Вкус победы должен ощутить лишь один!

Зрители, сообразив, что скорость не снижается и паруса по-прежнему полны, бросились врассыпную, а девушки, позабыв о достоинстве патрицианок, возбужденно завизжали. Костры стремительно неслись навстречу. Еще полсотни локтей... Десяток... Маркус проскочил первым.

Плавно снизив давление на парус, он ловко развернул аэру на крохотном пятачке, и снежная волна захлестнула все вокруг. Мимо промчалась черная аэра Хэдеса и, вильнув, скрылась за ближайшим шатром. Вот страдалец! Нельзя же так серьезно относится к проигрышу.

Подскочивший первокурсник с поклоном увел аэру в сторону, а Маркус, смеясь, обнял двух счастливо пискнувших одногруппниц и спросил подошедшего Стэфанса:

— Где же радость от победы старого друга? Неужели мелочное чувство зависти посетило тебя или ты наконец-то осознал, что «огонь» уступает «воздуху» и не так уж всемогущ?

Стэфанс криво улыбнулся:

— Вкуси амброзии, всемогущий ты наш. Все зажарилось, пока вы там раскатывали, — он кивнул на жаровню, на решетке которой уже аппетитно пузырились и брызгали жиром пласты мяса.

Маркус с удовольствием опустился на стул и вытянул подрагивающие от напряжения ноги.

Из самого большого шатра доносилась музыка и, судя топоту и по колебанию матерчатых стен, там кто-то самозабвенно отдавался танцу.

Цедя подогретое вино, Маркус лениво наблюдал за завершающими гонку участниками. Вскоре все собрались вокруг жаровен. Вэлтен взгромоздился на жалобно застонавший стул и оглушительно ударив черпаком по металлическому тазу, прогудел:

— Выпьем за наших «воздушников»! Ветер им в паруса и крепкого наста под доску!

— Выпьем! Да пребудет с ними сила!

Десятки кружек взлетели вверх, роняя на притоптанный снег рубиновые капли.

***

Прошел час с тех пор, как Силван прибежал в деревню с раненым сыном. Час маяты, неизвестности и то гаснущей, то возрождающейся надежды на чудесный дар Ренны, деревенской лекарки. Та сразу выставила его прочь, велев не мешать, и Силван уже примял все сугробы вокруг ее избы в попытках разглядеть в заиндевелые окна хоть что-нибудь. В конце концов, убежал к воротам, где собрались мужики, обсуждая произошедшее.

Тут-то и повезло. Пришла девица из леса, и Силван вновь спешил к Ренне, думая лишь о том, что сейчас увидит Лима. Жив ли?

Видимо от беспокойства он излишне сжал руки, и укутанная в тулуп незнакомка слабо застонала. Силван метнул взгляд на бледное лицо. Странная чужачка. В лесу-то он и вовсе принял ее за парня. С такими рубцами да в штанах! Голос опять же хриплый, как у Фестуса-пропойцы. А что коса, так аристократы и подлиннее отращивают. Однако теперь, рассмотрев вблизи изящные дуги бровей, нежную кожу на здоровой половине и тонкую белую шею, Силван удивленно покачал головой.

— Девка!

Надо же, девка встала меж ним и волком! Тут Силван остановился и озабоченно нахмурился. А следует ли тащить ее к лекарке? Вдруг магичка?

Девушка снова застонала, и Силван, еще раз глянув на опухшие веки и следы слез, решительно двинулся дальше.

– Ренна, тебе еще одна болезная, – сказал он, вваливаясь в лечебницу.

Все также держа свою ношу, заглянул через плечо лекарке. Та сосредоточенно шептала, склонившись над его сыном. Враз ослабевшим голосом Силван спросил:

– Как он?

– Жить будет, – проворчала Ренна, вставая. – В твою породу пошел, крепкую. Сил только у меня что-то маловато, как в пропасть сгинули. Ну, кто там еще?

– Древние ее разберут! Волка приложила чем-то, тот щенком заскакал, заскулил... Магичка, кажись.

Ренна отшатнулась и замахала на Силвана руками:

– Совсем спятил? Обо мне не думаешь, так о сыне побеспокойся. Как я при ней исцелять-то буду?

Силван насупился:

– Кабы не она, так некого и исцелять было бы. Говори, куда класть. Глянешь только. Очнется, да уйдет, что ей тут делать?

– Совсем разума лишился, по лесам бегаючи!

Они стояли с минуту, меряя друг друга взглядами, но Силван знал, что Ренна оттает, уступит. Так и случилось. Лекарка тяжело вздохнула и кивнула на занавеску у дальней стены:

– Положи там, на кровать. Сперва с Лимом закончу.

Смазав и перевязав раны паренька, лекарка подошла к девушке.

Та все еще не пришла в себя. Силван так и уложил ее поверх покрывала, целиком укутанную в большой мужицкий тулуп, лишь русая макушка торчала да ступни в странных кожаных туфлях со шнуровкой.

Не желая рисковать, Ренна для начала глянула магическим взором. Обычная аура обычного человека. И с чего Силван решил, что она магичка?

Ренна задернула занавеску и принялась раздевать девушку. Промокший наряд незнакомки был хоть и необычен, но простоват, а вот рубцы на лице выглядели ужасно. Застарелые, грубые – такие только опытные маги-целители могут убрать да еще и за огромные деньги. Видать, совсем бедняки ее родители, раз оставили такое уродство и обрекли дочь на одиночество.

А вот нижнее белье было чудное: тонкое, шелковистое, как у богатых, но мелкое какое-то. Ну что за лоскутки? Впрочем, кто их, городских, разберет? Они поди и вовсе без белья шастать могут. А что девица из города, так и гадать нечего — руки нежные, мягкие... Тут взгляд Ренны замер на массивном перстне. Знак Солнца!

Когда она, задумчиво хмурясь, вышла с охапкой сырой одежды, Силван спросил:

– Ну, как она?

– Да уж получше Лима-то. И не магичка она вовсе! Аура не ярче твоей. С чего взял? Напугал только! – Ренна сверкнула сердитым взглядом, сунула Силвану его промокший тулуп и понесла остальную одежду в избу, сушить.

Силван устроился на лавке, снял шапку и, приглядываясь к слабому дыханию сына, пробормотал:

— Магичка, не магичка. Мне без разницы, все одно — помогла.

– А волка она приложила знатно, — продолжил он, когда Ренна вернулась. — И визжала, правда, знатно. Но кабы волка визгом можно было одолеть, так мы бы баб с собой брали, а не топоры. И штаны опять же. Я слыхал, магички и этак бесстыдно одеться могут.

– А я говорю, аура у нее обычная! – Ренна вдруг замерла. – А вдруг у нее все силы на твоего волка ушли, вот аура и притухла?

– А что, может так?

– Может. Да и день сегодня вовсе странный... – Ренна устало повела плечами. – У меня самой силы пропали. Едва хватило, чтоб Лима удержать.

Силван привстал и с беспокойством вгляделся в бледное лицо сына:

– Но ведь с ним все в порядке, да?

– Да, да, – задумчиво теребя ухо, ответила лекарка. – На ноги только не сразу встанет... Ох, кабы беды не вышло. Ты предупреди всех, чтоб при чужачке обо мне помалкивали.

– Нешто они не знают?

– А ты предупреди, – лекарка в раздражении уставилась на Силвана, потом оглянулась на занавеску, за которой лежала незнакомка, и прошептала: – Скоро очнется. Притащил на мою погибель... Что мне делать-то с ней?

– Приюти пока, – тоже шепотом ответил Силван. – Я заплачу. А за Лима дичью принесу. Или может тебе шкуру волчью надо?

– На кой мне шкура? И денег не надо. Лечить чужачку не буду, здорова она, так что платы не возьму.

Вдруг скрипнула кровать. Силван с Ренной замолчали и настороженно переглянулись. Силван напоследок тронул волосы сына и вышел, а лекарка поспешила к незнакомке.

За окном только-только рассеялись утренние сумерки, сонные извозчики лениво покрикивали на сонных же лошадей, а столичные лавки лишь начинали открывать двери и витрины для редких ранних покупателей.

В здании же Магической канцелярии кипела работа. Вечером поступил первый сигнал о возмущениях магического поля, и всю минувшую ночь глаза и руки цензоров и безопасников с жадностью впивались в очередное донесение, гонцы спешили с новыми поручениями, а стражи потели в доспехах, готовясь в любой миг сорваться на поимку преступника.

В кабинете консула Магического Контроля, дэра Ампелиуса Каладара, разговаривали двое: консул цензоров, дэр Полоний, и, собственно, сам дэр Ампелиус.

— Это точно он. Отпечатки заклинаний, как и прежде, принадлежат ван Саторам, так что имела место попытка открытия портала, что доказывает и сила возмущений. К тому же, судя по колебаниям поля, центр приходится на провинцию Варн. В это время старшие ван Саторы находились в столице, и лишь сенатор исчезал на несколько дней. Я уверен, что это он. Больше некому.

Цензор говорил, откинув голову на спинку кресла и смежив воспаленные красные веки. Мало кто мог позволить себе такую бесцеремонность с главой безопасности Республики, но сейчас Ампелиусу было не до правил. К тому же дэр Полоний никогда так явно не проявлял свою неприязнь к «выскочке», так что, скорее всего, действительно, вымотан.

— Почему не вызвали сразу? — раздраженно спросил Ампелиус. — Для обвинения вашей уверенности не достаточно.

Дэр Полоний пожал плечами:

— Вызвали бы... А толку? Его там уже не было — мы шли по остаточному следу. — Цензор вдруг остро глянул на Ампелиуса. — Кстати, в этот раз «всплеск» был очень силен. Накрыло несколько провинций, и потоки восстановятся не раньше, чем через десять дней.

Ампелиус замер. Неужели опоздали? Хриплым от напряжения голосом он спросил:

— У него... получилось?

Дэр Полоний ответил после долгой паузы:

— Вряд ли. Не думаю, что открой он портал, то так просто ушел бы оттуда... А вам бы получше подбирать людей для слежки.

Мышца на лице привычно задергалась, и Ампелиус сцепил зубы, усмиряя ее. Дэр Полоний, снова прикрыв глаза, добавил:

— Теперь придется довольствоваться тем, что есть, или ждать его следующей попытки.

Ждать Ампелиус умел. Вот только в случае с сенатором дэром Луцием ван Сатором терпение лопнуло. Целых полгода! Не менее двадцати «всплесков»! И ни одного твердого доказательства…

Магистрат уже завален жалобами. Гильдии и магические рода терпят убытки и обвиняют лично его, Ампелиуса, в неспособности поймать преступника. Шайсе! Знали бы они, сколько времени понадобилось, чтобы только установить, чей род расшатывает миропорядок. А ведь сенатор своих намерений и не скрывал: уже давно искал сторонников, чтобы отменить закон, запрещающий работу с порталами, утверждая, что новая портальная сеть восстановит магические потоки и сдержит наступление песков.

Его выслушивали, но не более. Никому не хотелось усиления рода ван Саторов – древнейшего и единственного владеющего портальным ключом. Поэтому выступления сенатора всерьез не воспринимали.

А вот Ампелиуса сенатор беспокоил. Слишком уж настойчив тот был. И при этом умен, осмотрителен и фанатично уверен, что Эйлун на грани гибели. Такой, если ему позволить, не только пустыню порталами окружит, а и вовсе откроет проход в Империю. Как будто не понимает, что добром встреча старых врагов не закончится!

Нет, тянуть нельзя. Задержать по подозрению, изучить место, обнаруженное цензорами, допросить местных жителей, информаторов...

Ампелиус окликнул секретаря:

— Я — на арест. Вызови две пятерки стражей.

Цензор ушел, на прощание пожелав удачи. Ампелиус хмуро посмотрел ему вслед: никогда он не любил полагаться на слепую удачу, но без прямых улик только на нее и оставалась надежда.

Или на то, что сенатор все-таки дрогнет, ошибется.

***

Подошло время завтрака, но в столичном особняке дэра Луция ван Сатора стояла полнейшая тишина. Слуги скользили по коридорам беззвучными тенями, чтобы не разбудить хозяина, в глубокой задумчивости и усталости вернувшегося домой далеко заполночь, ну а хозяйка, лиа Одетта ван Сатор, поднялась еще ни свет ни заря — что на нее совсем не похоже! — и отправилась наносить визиты. Так что нежнейший омлет остывал, поджаристые хлебцы черствели, а тонкие ломтики сыра подсыхали. Завтракать было абсолютно некому.

Внезапно тишину нарушил громкий и нетерпеливый стук в дверь. Дворецкий, син Клавдий, стремительным шагом пересек атриум, стараясь припомнить, назначено ли сегодня кому, но всему выходило, что нет. Да и какие приемы до полудня? А значит, нежданных визитеров следует срочно отправить восвояси.

Однако стоило только отпереть дверь, как чья-то сильная рука оттолкнула Клавдия, и в особняк ворвался мужчина в черном мундире Магического Контроля. Следом скользнули еще пятеро. Также в черном. Они рассыпались по атриуму, хищно осматриваясь и оставляя на мраморном полу некрасивые лужицы от растаявшего снега.

— Вам назначено? — спросил Клавдий, с трудом сохраняя невозмутимость. Не к добру это. Пятерка стражей, во главе которой сам дэр Ампелиус Каладар — консул Магического Контроля.

— Думаю, дэр Луций не сильно удивится моему приходу. — Консул не скрывал торжества в голосе. — Сообщи обо мне!

— Простите, но хозяин сейчас не принимает. Он спит! Однако, если вам угодно, я пошлю спросить, на какое время он назначит прием.

— Мне угодно видеть твоего хозяина прямо сейчас. — Дэр Ампелиус впервые посмотрел на Клавдия. Под немигающим змеиным взглядом тот непроизвольно согнулся в поклоне и оцепенел. — Или приказать стражам найти его?

Не зная, что предпринять, Клавдий молчал и не двигался.

Тогда дэр Ампелиус кивнул стражам. Те двинулись ко входу в жилую часть.

— Постойте! — Клавдий метнулся за ними, понимая, что задержать не может да и не вправе, но не в силах допустить такое вопиющее нарушение границ.

Стражи на его крик даже не обратили внимания. Однако и ступить в запретные для посторонних помещения они не успели.

— Консул Магического Контроля, дэр Ампелиус Каладар... — раздался вдруг хрипловатый усталый голос, и дэр Луций вышел из бокового коридора. — Надо признать, ваш визит довольно внезапен.

Мгновенно перегруппировавшись, стражи охватили сенатора широким полукругом. Дэр Ампелиус же, напротив, повернулся неспешно и после небольшой, но ощутимой паузы, отвесил ироничный поклон:

— Разве? А мне казалось, что в связи с последними событиями вы должны были очень нас ждать.

— И что же это за события?

Хозяин выглядел невозмутимо, но Клавдий заметил, что он бледнее обычного. Консул наверняка тоже не обошел вниманием этот факт: вон как глаза заблестели.

— Сенатор дэр Луций ван Сатор, – голос консула налился силой и эхом разлетелся по каменным сводам, – вы обвиняетесь в попытке создания портала. Согласно закону, за нарушение Магического Кодекса, статьи «Неправомерное использование заклинаний для открытия либо закрытия...»

— Не утруждайтесь, — прервал консула дэр Луций, — я прекрасно помню законы.

— В таком случае вы знаете, что влечет за собой данное нарушение.

— Знаю.

Дэр Луций обвел присутствующих отрешенным взглядом. Стражи напряглись. Клавдий тоже подобрался и, пользуясь тем, что на него никто не смотрит, глянул магическим взором. Так и есть – стражи уже заготовили плетения и в любой момент могут их активировать. Он едва сдержался, чтобы не попятиться.

Дэр Ампелиус прервал молчание:

— Чего вы добивались? Открыть новый портал невозможно, и вы это знаете лучше, чем кто-либо. Так в чем была ваша цель?

— А вы не находите, что закон нелогичен? – Дэр Луций мрачно усмехнулся: – Открыть портал невозможно, а за попытку — смерть.

— Из-за ваших попыток происходит нарушение и ослабление магических потоков. Ущерб довольно велик, так что нет, я не нахожу закон нелогичным.

Консул поднял руку, чтобы отдать стражам приказ, но в последний миг передумал и, разглядывая сенатора, как странную зверушку, спросил:

– А может вы верите в сказки про Основателей, которые придут и спасут наш гибнущий мир? По-вашему, он гибнет? Я никак не могу понять вашего стремления нарушить спокойное течение жизни. Посмотрите вокруг! Наш мир простоит еще тысячи лет, а потомки и без вас разберутся со своими проблемами.

— Возможно, вы правы. Возможно… И я был бы рад закрыть глаза на происходящее и жить, как вы – сегодняшним днем. Но не могу... – Дэр Луций прошелся вдоль бассейна и остановился рядом с разросшимся лимонным деревом. Потрогал начавший зреть лимон и, не глядя на консула, спросил: – Кроме подозрений, у вас есть основания для ареста?

— Вообще-то, цензоры не зря свой хлеб едят.

Дэр Луций скептически хмыкнул, но промолчал.

Чуть помедлив, консул кивнул стражам. Двое подскочили к спокойно стоящему сенатору, прочным шнуром стянули ему за спиной руки и в ту же секунду впихнули в рот кляп.

Клавдий в бессильной злобе смотрел, как скручивают хозяина. Он сцепил зубы и сжал кулаки, борясь с диким желанием ткнуть в холодные глаза дэра Ампелиуса, чтобы тот перестал наконец с таким удовлетворением и интересом следить за лицом дэра Луция.

А хозяин, кажется, и впрямь виновен. Слишком уж хорошо Клавдий знал его повадки, и сейчас вздутые на шее вены и прикрытые глаза выдавали его гнев и... тревогу.

Обдав на прощанье холодом, дверь за стражами и дэром Луцием ван Сатором захлопнулась.

Клавдий растерянно оглядел опустевший атриум. Мокрые следы надо вытереть. И растения полить… А завтрак? Готовить или нет?.. Письма, адресованные хозяину, придется нести его жене. Но она не сможет вести дела…

Как же так, хозяин? Как сейчас жить? Справится ли наследник, лэр Маркус, с ответственностью, которая обрушится на него так внезапно?

И самое главное, справится ли он с потерей отца?

***

Лере казалось, что она как медуза распласталась на теплых волнах и слушает шум волн. Тело блаженствовало в мягкой, пахнущей травами постели, растекалось по ней ленивым желе и не хотело даже пальцем пошевелить. Впрочем, пока было достаточно и малого: тепла, безопасности и мысли, что последние необъяснимые события просто приснились. И Лера лежала, слушая море.

Но вскоре шум утратил свою монотонность и разделился на голоса с явным нерусским акцентом. От неожиданности перехватило дыхание, и Лера распахнула глаза. Похоже на латынь! Не на какой-то из европейских языков, а именно "мертвый" латинский.

На спине выступил холодный пот, но Лера не шелохнулась. Это была не ее спальня! Бревенчатые стены, цветастая шторка… Какой-то деревенский домишко!

Смочив языком пересохшие потрескавшиеся губы, она обратилась во слух.

Говорили двое: мужчина и женщина. Несколько слов показались вполне узнаваемыми, а когда раздался еще и слабый стон, Лера уверилась – обсуждают раненого. Вскоре голоса стали еще приглушенней, и заговорили о ней. По крайней мере, «aliena» она приняла на свой счет.

Иностранка, пришлая, чужая... Звучало неприветливо, однако радовало уже то, что за забором не оставили, на кровать уложили, в сухое переодели. Не так уж мало.

«Может я в Европе? Путешествую? Мало ли тут мигрантов, еще не так языки намешают. Память потеряла и забыла несколько последних месяцев. А что? И не такое случается».

Лера пощупала лицо, погримасничала. Рубцы никуда не делись, а с ними колесить по миру она не стала бы ни за какие коврижки. Нет, версия о путешествии отпадает.

Говорившие все шептались, и скоро у Леры застучало в висках от попыток расслышать знакомые слова. Надоело! Она села, придерживая на груди одеяло. Кровать скрипнула, и голоса смолкли.

Надо просто спросить, что, в конце-то концов, происходит и где она оказалась!