Опера моря

          Шелест волн разбивается молочной пеной о берега портового города Вестрвик. В чистом голубом небе, между криками чаек, пролетают чёрные корпусы дронов с камерами, снимающие прибытие правительственного корабля «Фортуна» к пирсу. Бледные ноги с тонкими, уже поджившими следами царапин от кошачьих когтей, лениво качнулись, пальцами разбивая лазурь воды на капли. Её глаза, цвета приглушённой зелени, мечтательно смотрят далеко вперёд.

          – Я мечтаю отсюда уехать. – Как молитву шепчет Роза. – Говорят за морем лежит Таун-Рок. У Джерри уже план поработать автомехаником.

          Она поворачивает голову ко мне и улыбается пухлыми губами, так Роза делает всегда, стоит какой-то идее засесть в голове без шансов на спасение.

          – А ты, Вивиан?

          Некоторое время я молчу. Мечта – слишком громкое слово для человека, живущего одним днём. Оно выражается в моих руках легко: булочка с яйцом из магазина напротив ворот Академии, новое колесо для мопеда, свежая футболка, колючесть шерсти Башмака, сторожевого пса, и, возможно, хоть один день тишины дома.

          И видимо Роза читает меня, как открытую книгу. Она поднимает руку, останавливая мой порыв ответить и смеётся.

          – Ну же! Я знаю, что ты ответишь что-то по типу: «мне бы тех креветок от дяди Лина!» – Она наклоняется ближе. – Подумай хорошенько, чего на самом деле хочешь ты?

          Я поворачиваю взгляд к глади моря. Вдалеке виднеется катер береговой охраны, разрывающий двигателем полоску воды. Вопрос сложный и чем больше я думаю, тем больше болит голова. Роза была моей подругой от детского садика, – где мы вместе пачкали клейкой кашей стены и смеялись над глупыми шутками, – до битвы за внимание одного парня, которого, впрочем, потом обе признали идиотом. Для меня она была даже больше сестрой и если нужно выбрать мечту...

          – Хочу, чтобы у тебя с Джерри всё было хорошо.

          Мой ответ заставляет улыбку Розы замереть. Оно и неудивительно, ведь, казалось, все были против этой любви: родители Джерри категорично относятся к девушке, помня, как её отец, местный полицейский, прикрыл бизнес его отца; а уже родители Розы называли Джерри сыном преступника.

          Роза сжимает губы, глаза чуть увлажняются, и девушка упрямо отворачивается.

          – Дурочка, о себе бы подумала. – Шепчет она тихо, но улыбка возвращается с тихим, едва различимым «спасибо».

***

          Кто же знал, что это было последнее тёплое лето в порту?

          Коричневая стеклянная бутылка из-под пива разбивается о стену вдребезги. Осколки сыпятся вниз, теряясь в грязных ворсинках ковра гостиной, сотрясённой криком мужчины:

          – Стерва! Где моя заначка?!

          Ему отвечает кудрявая женщина лет 43, вытирая руки о фартук с изображением чайника и чашки:

          – Как где? Неужели твои пьяные глаза не заметили телевизор? Прошлый ты, паскуда, разбил!

          И снова крики. Не помню уже, когда в последний раз здесь было тихо: отец, в бывшем сотрудник уже закрывшегося консервного завода, постоянно пропивает заработанные мамой деньги, либо спускал всё до последней монеты в азартные игры. Может оно и к лучшему, что о моих подработках он не знает.

          Пока за стеной продолжается спор, голубой свет экрана телефона освещает лицо, буквы прыгают по строкам, составляя предложение которое я и ждала, и боялась одновременно:

          В сердце поселяется тёплое пятнышко за подругу. Наконец-то они окажутся в месте, где никто не будет препятствовать их любви. Если они и правда отправились в Таун-Рок, город возможностей, то им был подвластен их собственный маленький мир.

          И всё же...

          «Одиноко.» – Пролетает мысль в голове.

          Я осталась в этом городке совершенно одна. Каков шанс, что меня, как близкую подругу Розы, найдут её родители и начнут допытывать? О, он был и правда высок. И тогда, не уверена, что выдержу их наплыва.

          «Нужно бежать.»

          Но куда и как?

          Я собираю свои вещи, – пару хороших футболок и штаны, зубную щётку, деньги, бельё, зарядное устройство, – в неприметный рюкзак. Поправив его на своих плечах, я приоткрываю дверь, всматриваясь в гостиную. Руки отца широко размахиваются, но не ударяют, скорее в громком возмущении; мать фыркнула, замахнувшись скалкой.

          –...

          «Лучше через окно.»

          Благо дом был одноэтажный. Перекинув ногу через подоконник, я выскальзываю в наполненный запахом соли воздух. Ветки куста под окнами слегка царапают лодыжку, но я игнорирую это, убегая в сторону пирсов. Подошва кроссовок скользит по дереву дощечек, минуя людей. Здесь уже были и моряки, прибывшие с долгого путешествия, и местные жители, знающие в какое время лучше всего отправляться за рыбой. В объятиях нитей солнца на морской глади мирно покачивается белёсый корабль, тёмные тонированные иллюминаторы отражают свет, кидая его на воду мозаикой серебристых бликов. На его корпусе тонкими буквами читается название «Конёк». Времени на долгие раздумья не было, на первый взгляд этот корабль был гражданским, а значит мог идти в порт Таун-Рока.

          На его борт несколько крепких мужчин в майках поднимают ящики с тиснениями торгового дома «Адель», двух лавровых ветвей и краба между ними – известного поставщика жемчуга и рыбьей икры на большой рынок. Смешавшись с толпой у какого-то ларька сувениров, где хозяин продаёт украшения из ракушек, я дожидаюсь, когда мужчины отойдут подальше. Груда ящиков находится за перекладиной и один из них был слабо приоткрыт. Не веря своей удаче, я поддела его крышку, прикладывая усилия и скользнула внутрь. В спину впились неровные края натурального жемчуга, он перекатывается, как рассыпанная по полу сухая крупа, оставляя неприятное прохладное ощущение на коже. Вскоре среди щелей я заметила нависшую тень. Ящик поднимают с двух сторон, качая из стороны в сторону, отчего мои колени глухо стукнулись о дерево.

          – А? Тебе не кажется, что этот тяжелее? – Слышится хриплый голос мужчины. Ящик ещё раз качнулся, уносимый в сторону корабля.

          – Ха-ха, просто ты слабак. – Ответил ему кто-то.

          – Да иди ты!

          На всякий случай я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить любой свой звук. Через минуту дно ящика ударяется о борт. Шум волн стал сильнее, здесь были и другие голоса, видимо команды корабля: молодые, прокуренные, старческие и громкие.

          Мой план был глуп, я и сама это понимаю. Лишь надежда на то, что меня не заметят до конца пути, и я смогу незаметно сойти в порту двигает мною вперёд. И страх быть замеченной перекрывает осознание, что дома меня ждут только вечно ругающиеся родители.

          В воздухе раздаётся гул. Корабль подаёт прощальный городку гудок, прежде чем белым носом разорвать гладь моря, удаляясь вперёд.

          Шум двигателей заглушает биение моего сердца, а ритмичная качка медленно укачивает. Я лежу на холодных, твердых шариках жемчуга, стараясь дышать как можно тише, хотя в грохоте двигателя мой страх был бы неслышен. Время потеряло смысл. Лишь по изменению звука за бортом – от спокойного плеска у пирса до тяжелого, мерного гула и шума разрезаемых волн – я понимаю, что мы уходим всё дальше в открытое море. Древесина ящика пахнет смолой, солёной водой и ещё чем-то чужим, металлическим.

          Внезапно ящик резко дергается, его подняли. Слышатся шаги, а затем он с глухим стуком опускается на твёрдую поверхность. Я замираю, не смея пошевелиться. Защёлки щёлкают, и яркий свет ударяет в глаза. Я зажмуриваюсь.

          Над ящиком склоняется тень. Я открываю глаза и вижу лицо – не мужчины из команды грузчиков, а подростка лет шестнадцати, в простой, но чистой рубашке и жилетке. Он смотрит на меня с невероятным, остолбенелым изумлением, словно видит краба, предлагающего сыграть ему в карты. В одной руке он держит клещи для снятия обручей, в другой – рыбу-прилипалу, судя по всему, пойманную для развлечения. На груди болтался значок с надписью «Юнга. Конёк».

          – Э-э… – выдавливает он. Его взгляд метается от моего лица к рюкзаку и обратно. – Капитан! – кричит он, обернувшись. – Капитан, тут… сюрприз.

          Сердце колотится так громко, что, казалось, заглушит и грохот двигателя, и крики чаек. Я вжимаюсь в угол, обнимаю свой рюкзак, как последний якорь в этом внезапно рушащемся плане. Шаги приближаются – тяжелые, неторопливые, уверенные. Они отдаются в палубе глухим стуком, в такт мерному гулу двигателей.

          Перед ящиком возник он.

          Капитан.

          Высокий, загорелый, он кажется вытесанным из самой морской соли и гранита. Светлые, почти выбеленные солнцем волосы коротко острижены, но непокорно вихрятся на макушке, такая же светлая щетина подчеркивает резкую линию челюсти. Его лицо изрезано неглубокими морщинами у глаз – от смеха или от того, что постоянно всматривается в горизонт, – и одной более глубокой, вертикальной меж бровей. Но больше всего поражают глаза. Глубокого, холодного синего цвета, как вода над бездной в лунную ночь. Они смотрят на меня без особого удивления, скорее с усталой, обреченной оценкой, словно я была очередной нелепой проблемой, которую море выплеснуло к нему на палубу. Он молчит, и этот взгляд, тяжёлый и пронзительный, заставляет меня съёжиться ещё сильнее.

          Юнга за его спиной переминается с ноги на ногу, нервно теребя свою рыбу-прилипалу.

          – В ящике с жемчугом от «Адели», капитан Майки, – шепчет он. – Она там пряталась.

          Капитан Дилан Майки наконец шевелится. Он негромко, но отчётливо вздыхает, звук напомнил скрип снастей на ветру.

          – Открывай второй, – говорит он юнге, не отводя от меня взгляда. Голос был низким, немного хрипловатым, но тихим, как будто он привык экономить слова, как пресную воду в долгом плавании. В нём не было гнева. Была усталость и что-то ещё, острое, как лезвие ножа. – Проверь, не прихватила ли чего ценного с собой наша незваная пассажирка. И доложи Тому, что мы отчалили.

          Юнга тут же метнулся исполнять приказ, а капитан опускается на корточки, его колени хрустнули. Теперь мы были почти на одном уровне. От него пахло солью, старым деревом, металлом и чем-то горьковатым – кофе, может быть, или крепким табаком.

          – Имя? – спрашивает он коротко.

          – Вивиан, – выдыхаю я, голос звучит чужим и дрожащим.

          – Вивиан, – повторяет он, как бы пробуя имя на вкус. – Беглянка. Из Вестрвика, судя по акценту. Знаешь, что я должен был сделать, найдя тебя?

          Я молчу, качнув отрицательно головой. В горле стоит ком.

          – Высадить на шлюпке обратно к пирсу. Или сдать береговой охране как безбилетницу. – Он косит взгляд на мой рюкзак. – Но «Фортуна» уже ошвартовалась. А береговая охрана занята проверкой их документов. И… – он принюхался, его взгляд на секунду отрывается от меня и устремляется куда-то в сторону носа корабля, к горизонту. Его лицо, и без того суровое, становится каменным. – Чёрт. Чувствую, пахнет штормом. Не сейчас, не здесь, но он собирается. Час, может два.

          Он поднимается, от его высокой фигуры снова падает тень. Я смотрю на него снизу-вверх, завороженная и напуганная.

          – Мне жаль, – шепчу я. – Мне просто нужно было уехать.

          Он кидает на меня взгляд, и в его синих глазах мелькает что-то знакомое – не сочувствие, нет. Узнавание. Бездонная, старая боль, спрятанная так глубоко, что кажется частью пейзажа его души.

          – Море не спрашивает, зачем ты на него выходишь, Вивиан, –говорит он тихо. – Оно просто проверяет, стоишь ли ты того. Юнга!

          – Да, капитан! – Подросток выскакивает из-за груды ящиков.

          – Отведи её в пустую каюту на корме. Ту, что рядом с кладовой. Дверь не запирать, но окно задраить. И дай ей работы. Есть старые сети в трюме – пусть займется штопкой. Если не умеет – научишь. На корабле без дела не сидят. И кормить будем только работающих.

          Он оборачивается ко мне в последний раз, и его взгляд снова становится холодным и отстраненным.

          – Шторм на подходе. И моя интуиция меня ещё никогда не обманывала. Сейчас ты в большей безопасности на «Коньке», чем в шлюпке. Но после… мы поговорим. О твоём билете. И о цене за проезд.

          Не дожидаясь ответа, он разворачивается и уходит по палубе, его шаги растворяются в общем гуле корабля. Юнга, молодой парень с испуганно-сочувствующими глазами, помогает мне выбраться из ящика. Ноги дрожат и плохо слушаются, занемев в неудобном положении.

          – Не бойся, – тихо говорит юнга, он ведёт меня по узкому коридору вглубь корабля. – Капитан Майки… он строгий, но справедливый. И его чутьё… – парень понижает голос до шёпота, – оно жуткое. Если говорит, что шторм будет, значит, будет. Лучше слушаться.

          Каюта оказывается крошечной, с голыми металлическими стенами, жёсткой койкой и маленьким задраенным иллюминатором. Здесь пахнет ржавчиной, маслом и одиночеством. Я опускаюсь на койку, обхватывая колени руками. Гул двигателей теперь был внутри всего, он вибрирует даже в костях.

          «Что я наделала?»

          За стеной слышатся крики команды, беготня, звон металла. Корабль готовится к встрече со штормом. А я, беспомощная и чужая, запертая в этой железной коробке, могу лишь ждать. И думать о холодных синих глазах капитана, который, казалось, и сам часть надвигающейся бури.

         Гул двигателей сменяется нарастающим воем ветра. «Конёк» начал раскачиваться, сперва плавно, укачивающе, но вскоре толчки становятся резкими, жестокими. Металлические переборки скрипят и стонут под натиском. Каждое новое волнение заставляет моё сердце биться чаще, а живот сжиматься от тревоги. Я прижимаюсь к холодной стене каюты, стараясь дышать ровно, как меня учила бабушка в детстве: «Вдох на качке вверх, выдох – вниз». Но страх был сильнее.

          Внезапно дверь распахивается, ударяясь с глухим стуком о стену, врывается порция солёных брызг и мокрый от дождя юнга. Его лицо бледное, глаза широко раскрыты.

          – Капитан велел! Наверх! Всем на палубу, держаться за леера! Здесь, в корме, может залить!

          Он хватает меня за руку, не давая опомниться, и тащит за собой по шатающемуся коридору. Лестница на верхнюю палубу уже мокрая и скользкая. Наверху царит хаос, достойный картин старых марин. Небо чёрное, непроглядное, жадно прячет звёзды, лишь пульсацией молний даёт разглядеть хотя бы свои ноги. Дождь хлещет почти горизонтально, смешиваясь с солёными гребнями волн, которые перекатываются через низкие леера. Команда, одетая в прорезиненные плащи, кричит что-то, но слова терятся в рёве стихии. Я вдруг чувствую сильную руку, которая хватает меня за плечо и прижимает к массивной леерной стойке.

          – Держись вот за это! И не отпускай, даже если покажется, что тонешь! – кричит мне прямо в ухо голос Дилана Майки. Его лицо изрезано дорожками дождя, борода слиплась, но глаза горят тем же холодным, сосредоточенным огнём. Он не выглядит испуганным, но что-то кажется мне в его зрачках почти безумным.

          Он бросает взгляд на небо, на бушующие волны, и что-то мелькает в его взгляде – не страх перед штормом, а нечто иное. Напряжённое ожидание, будто он ищет в этой ярости конкретный силуэт, знакомые очертания среди водяных гор. Но тут «Конёк» подпрыгивает на гребне чудовищной волны и обрушивается вниз, в тёмную пропасть. Мир перевоваричается в водовороте белой пене и гуле какофонии звуков.

          Я не помню, как теряю опору. Ледяная вода обрушивается на меня, затапливая рот, нос, уши, обжигающим холодом она проникается внутрь лёгких, вызывая спазмы. Я бьюсь в мутной, солёной мгле, стараясь понять, где верх, где низ. Меня швыряет, как щепку. В ушах звенит, в лёгких горит. И вдруг – мощный удар по корпусу, звук рвущегося металла, заглушивший даже рёв шторма. Гул двигателей прерывается, меняясь на жуткий скрежет и тишиной, которая была страшнее любого шума.

          «Конёк» лёг на борт.

          Меня выбрасывает за леера. Ледяная пучина вновь глотает влетевшее в неё «угощение», шипящей волной, как языком, обзывается. Я пытаюсь бороться, пытаюсь всплыть, но тяжелая одежда тянет ко дну. Сознание начинает уже меркнуть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чёрный цвет. И в этом последнем отчаянии я вновь вижу его. Спутанные светлые волосы мелькают в воде перед глазами, они кажутся галлюцинациями, но вот сильная рука обхватывает меня под грудью, резко, почти грубо, дёргая наверх.

          Мы выныриваем в центре водоворота из обломков и пены. Дилан, откашлявшись водой, одной рукой держит меня, другой цепляется за огромный обломок палубы – часть надстройки. Его лицо искажено не болью, а яростной решимостью.

          – Держись! –хрипит он, и я из последних сил вцепилась в скользкое дерево.

          Шторм, словно насытившись разрушением, начал отступать. Дождь стих, ветер меняет ярость на унылый вой. Волны все еще были высоки, но уже не казались всесокрушающими. Мы болтаемся среди обломков «Конька» под проясняющимся, но безжалостно холодным небом. Никого больше не видно. Только мы и бескрайнее, равнодушное море.

          Силы начинают покидать меня. Пальцы немеют, тело ломит от холода. Дилан молчит, его взгляд беспрестанно скользит по горизонту. И наконец, он хрипло произносит, больше для себя, чем для меня:

          – Земля. Видишь? Прямо по курсу.

          Я с трудом поднимаю голову. На линии, где серое небо встречается с серой водой, темнеет неровная полоса.

          – Это… Таун-Рок? – шепчу я, надеясь на чудо.

          Он коротко, без юмора, фыркает.

          – Нет. Это не нанесено ни на одну карту, что у меня были. Неизвестный остров.

          Течение и волны неумолимо несут наш импровизированный плот к берегу. Когда ноги наконец касаются твёрдого песка, мы оба падем, не в силах сделать и шага. Я лежу на мокром песке, давлюсь кашлем и чувствую, как дрожь бьет меня изнутри. Дилан поднимается первым. Он стоит, пошатываясь, и смотрит на море, на обломки его корабля, качающиеся на отмели. Его спина прямая, но в этой стойкости читается такая глубокая, костная усталость, что становится страшно. Он потерял всё.

          Потом он оборачивается. Его синие глаза, выцветшие от усталости и соли, окидывают меня оценивающим взглядом – не капитана к пассажиру, а выжившего к другому выжившему.

          – Можешь ходить? – спрашивает он голосом, осипшим от солёной воды.

          Я киваю, с трудом поднимаюсь на дрожащие ноги.

          – Тогда идём. Надо найти укрытие, развести огонь. До темноты мало. – Он делает шаг вглубь берега, к тёмной стене тропической растительности, но на секунду замирает, бросая последний взгляд на поглотившее «Конёк» море. И тихо, так, что я едва могу расслышать, добавляет: – Он был здесь. Чувствую его. Кракен. Он вызвал этот шторм. Он знал, что я иду.

          Он вновь смотрит на меня, и в его глазах уже не безумие, о котором шепчутся в порту. Лишь холодная, бездонная уверенность, страшнее любого бешенства.

          – Идём, Вивиан. Ты хотела уехать. Поздравляю. Ты уехала дальше всех.