Опоздать на сто шесть лет

Арскан, 2100 год. 14:00 по универсальному циклу.

Воздух в апартаментах небоскрёба «Щит», где жила Арсения Маликова, был совершенен: чист, сбалансирован по ионам, наполнен едва уловимым, подбираемым под нейростатус девушки ароматом альпийских лугов после дождя. За панорамным окном, самоочищающимся и затемняющимся под влиянием мысли, растянулся город Арскан. Башни белого и голубого цвета тянулись к безмятежному небу, не пропускающему капризы климата. По дорогам скользили транспорты-капсулы, а на фасадах зданий расцветали и таяли светящиеся рекламные полотна. В этом мире не было пыли, не было резких запахов, не было неожиданностей. Была гармония, выверенная до квантов.

Арсения стояла посреди комнаты, и ткань её комбинезона медленно меняла свой цвет от оттенка утренней зари до индиго, что говорило о тревожном состоянии. Маликова плавно прокручивала перед глазами голограмму: сложнейшую схему квантовых симуляционных полей. В свои двадцать пять лет девушка была одним из самых молодых и перспективных квантовых архитекторов в Центре временных исследований. Её мозг, усиленный нейроимплантом седьмого поколения «Хрон», мог оперировать гигабайтами данных о прошлом как собственными воспоминаниями, но все эти знания были плоскими, без эмоционального контекста, без ощущения атмосферы эпохи. Арсения поставила перед собой задачу: создать максимально достоверную симуляцию города Арскан девяностых годов двадцатого века, но ей никак не удавалось её решить. 

— Сеня, твой уровень кортизола подскочил вверх на восемнадцать процентов, нейронная активность в зонах, связанных с беспокойством, повышена. Это из-за предстоящей презентации проекта «Эхо»? — голос Ви, искусственного ассистента, прозвучал прямо в сознании. 

— Да, Ви, — мысленно ответила Арсения, отводя взгляд от голограммы к окну. — Данные слишком безжизненны. Я читаю о прошлом, но не чувствую его. Как передать симулятору запах одеколона «Весна» и чувство, когда в кармане лежит последняя тысяча, а до зарплаты неделя?

— Это выходит за рамки технического задания. Мы не моделируем обонятельные галлюцинации и аффекты, — мягко возразила Ви. — Я бы рекомендовала сеанс погружения в успокаивающий симуляционный пакет «Океанида». Ты не отдыхала уже 37 часов.

Арсения вздохнула. Ви была права, как и всегда. Но внутри, в уголке сознания, который оставался чисто биологическим, человеческим, бушевало странное непонятное беспокойство. Сегодня была календарная дата, отмеченная в базе исследований: день, когда её прабабушка Анастасия, жившая в 1994-м году, осталась одна с трёхлетней дочкой на руках. Арсения видела оцифрованные фотографии, но жизнь прабабушки оставалась лишь историческим фактом, сухой строчкой в генеалогическом древе. И сегодня этот факт вдруг отозвался ноющей пустотой в груди. Возникло желание понять ту реальность. Не узнать, а именно понять.

Взгляд упал на рабочий стол, на котором среди разных гаджетов лежали часы. Это была тайная разработка Арсении, её личное безумие: портативный стабилизатор временного поля. Теоретически он мог не просто сухо считывать прошлое, но и показывать все шероховатости, которые хотелось уловить. Руководство Центра временных исследований сочло бы создание такого прибора опасным самоуправством, но для Арсении он был единственным способом прикоснуться к прошлому не как к данным, а как к чему-то живому.

— Сеня, что ты делаешь? Устройство не прошло испытания в незащищенной среде. Нейросканирование твоего организма показывает всплеск импульсивности. Остановись.

— Один микротест, Ви, всего один, — прошептала Маликова, и её голос прозвучал громко в идеально поглощающей звуки комнате.

Голограммы перед глазами дрогнули, комбинезон заиграл тревожными электрическими разрядами.

— Арсения, немедленно прерви процедуру. Фиксирую неконтролируемый рост квантовой энтропии в радиусе пяти метров. Это не стабилизация, это разрыв, — голос Ви впервые потерял идеальную тональность, в нём появилась металлическая роботизированная острота.

Но было уже поздно. Часы из привычного предмета превратились в белую дыру, которая поглощала всё окружающее. Арсения вдруг почувствовала, как её тело разобрали на части, растянули в тонкую и хрупкую нить. Не было боли. Был ужас абсолютного распада, растворения в хаосе неупорядоченной энергии. И в самый пик этого кошмара произошёл толчок. Это было не мягкое падение на амортизирующий пол, а жёсткое столкновение с чем-то шершавым и неровным. 

Первым к Арсении вернулось обоняние. Сначала она почувствовала едкий аромат выхлопных газов, смешанный с пылью. Потом — приторный запах гниющей листвы из ближайшей лужи и сигаретный дым. Затем запахло жареным маслом и резким одеколоном. Этот коктейль был настолько агрессивным, что у Арсении начали слезиться глаза и она чуть было не потеряла сознание от химического натиска.

Следом за запахами пришли звуки: рёв мотора раздолбанного автомобиля, который никак не мог завестись, пронзительный визг тормозов, смех, музыка, лай собаки и голоса, много голосов, говорящих одновременно без цифровой вежливой паузы.

И под эти звуки городской симфонии Арсения узнала, что такое осязание. Она ощутила ладонями и коленями тёплый асфальт с вкраплениями мелких камушков, почувствовала, как настоящий ветер развевает волосы, холодит кожу, бросает пыль в глаза. Маликова вздрогнула, но не от холода, а от шока, от полной сенсорной перезагрузки.

— Ви, экстренное задание. Где я? — крикнула девушка, пытаясь вызвать привычный интерфейс своего помощника, меню, хоть что-то.

В ответ — тишина, которую она не слышала с шести лет, когда ей установили первый имплант. Нейроинтерфейс «Хрон» молчал. Ви молчала. Вся цифровая жизнь, второе «я», связь с тем миром испарились. 

Превозмогая тошноту, Арсения подняла вверх голову и увидела настоящее небо в разводах серых туч. И город был другим: низкие дома в пять-девять этажей, на стенах — слои из афиш, рваных объявлений, нарисованных краской кривых стрелок и написанных слов. По узкой улице ехали автомобили, окрашенные в яркие цвета: малиновый, салатовый, кислотно-желтый. И люди... Они были разными, одетыми не в униформу или стильную нейтральную одежду, а в яркие вещи: в спортивные костюмы с полосками, в короткие дутые куртки, в юбки в обтяжку. Люди не сливались в безликий поток, каждый был индивидуален, каждый что-то нёс: авоськи, газетные свёртки, коробки, перевязанные бечёвкой. Это был не город, а организм, шумный и невероятно живой организм.

Холодная и липкая паника сковала Арсению. Сердце колотилось дико, неритмично, без всякой биокоррекции. Девушка попыталась встать, но ноги не слушались, подкосились, и она снова рухнула на колени, прижав к груди сломанные часы, единственную ниточку, связывающую её с прежней жизнью. 

Маликова скользила затуманенным взглядом по городу, пытаясь понять, куда конкретно её занесло. На покосившемся фонарном столбе, облепленном жвачкой, висела афиша, на ней — чёрно-белое фото мужчины с сигаретой и надпись: «ПЕРЕКРЁСТОК. С 20 ОКТЯБРЯ ВО ВСЕХ КИНОТЕАТРАХ ГОРОДА». Рядом, в застеклённом стенде, красовалась пожелтевшая газета «Арсканский Вестник». Жирный шрифт заголовка статьи гласил: «ЦЕНЫ ВНОВЬ РАСТУТ. ЧТО ЕЩЁ ПРИНЕСЁТ 1994 ГОД?».

Сознание, воспитанное на логике и данных, отказывалось принимать происходящее. Теория временных парадоксов, вероятностных линий, сингулярностей — всё это было абстракцией, игрой ума. Здесь же была осязаемая реальность, впивающаяся в кожу острыми краями. Часы не скорректировали проект своего создателя, а вышвырнули в прошлое, в эпоху, которую Маликова только начала изучать в своём мире, но которая уже там претила хаосом и неэффективностью.

Из горла вырвался тихий стон. Слёзы, которые невозможно было сдержать, так как отсутствовал имплант, регулирующий эмоции, потекли ручьями и, смешиваясь с уличной пылью, оставили грязные дорожки на щеках. Арсения оказалась здесь совершенно одна без Ви, без доступа к сети, без знаний о том, как выжить в этом примитивном мире. Она была беспомощнее новорожденного.

— Эй, девушка, ты чего тут разлеглась? Пьяная что ли?

Голос прозвучал совсем рядом, прямо над Маликовой. Арсения вздрогнула и медленно подняла голову. Перед ней стоял не мужчина из её мира с выверенной генетикой и цифровым шармом, а обычный парень, одетый в выцветшие джинсы и потёртую кожаную куртку нараспашку, под которой виднелся тёмный свитер. В одной руке прохожий держал пачку сигарет, в другой — зажигалку. Лицо его не было красивым в понимании Сени, но глаза были поразительными. Незнакомец смотрел не сканирующим, аналитическим взглядом, а с неподдельным участием и долей здорового любопытства. 

— Отстань, Лёх, видишь, барышня не в себе, — прозвучал ещё один голос из глубины узкого прохода, откуда вышел другой парень.

— А я что? Я ж ничего, — отозвался Лёха. — Лицо белое. Может, упала, ударилась? — он сделал осторожный шаг ближе и присел на корточки, чтобы быть с пострадавшей на одном уровне. — Эй, слышишь меня?

Арсения попыталась говорить. Губы дрожали. Она открыла рот, но вместо слов вышел лишь сдавленный звук. Она зажмурилась, пытаясь собраться и отыскать в себе холодного расчётливого архитектора, но его не было. Была лишь перепуганная девчонка во враждебном мире.

— Воды бы ей, — сказал Лёха через плечо товарищу, а сам протянул руку, но не тронул Арсению. Рука была крупная с коротко стриженными ногтями и царапинами на костяшках пальцев. — Вставай. На асфальте-то холодно. Тебя как звать-то?

Его простота, эта прямолинейная, не обременённая протоколами забота каким-то чудом пробились сквозь панику. Сеня вновь встретилась с мужским взглядом. В серо-голубых глазах не было ни насмешки, ни раздражения, только настойчивое терпение и искра, которая заставляла верить, что он не оставит её здесь одну.

Арсения сделала невероятное усилие: собрала в кулак всю свою волю и наконец выдавила из себя хриплый, едва слышный шёпот:

— Где… где я?

Алексей чуть улыбнулся. Улыбка была усталой, но доброй.

— Где-где. На Первомайской. Ты в Арскане, милая. Только, похоже, не в своём районе, — он оглядел её серый комбинезон, непохожий ни на одну одежду вокруг. — Ты откуда такая, а?

Этот вопрос, заданный так просто, обрушил на неё новую волну отчаяния. Откуда? Из будущего, в котором этот перекрёсток — пешеходная аллея с фонтанами-голограммами, из мира, где нет таких лиц, таких запахов, таких… таких глаз.

И снова потекли слёзы. Маликова опустила голову, плечи затряслись от рыданий.

— Ой, ну всё, всё, — забормотал Алексей, и в его голосе появилась мягкая, почти отеческая нота. — Не реви. Сейчас как-нибудь разберёмся. Встать можешь? Давай руку.

Прикосновение было шоком, но не электрическим, а человеческим, тёплым, несомненно живым. Алексей легко и уверенно поднял попаданку на ноги. Она пошатнулась, и он инстинктивно крепко, но нежно поддержал её за локоть.

— Как пёрышко, — пробормотал Лёха себе под нос. — Пойдём в «Лукоморье», — кивнул он на вывеску кафе, — чаю горячего выпьешь, отойдёшь. А там видно будет.

Алексей не спрашивал, хочет ли этого Арсения. Он предлагал единственно возможное в данной ситуации решение. И в его тоне была такая бесхитростная уверенность, что не возникло даже мысли сопротивляться.

Друг, тот самый, что стоял поодаль, фыркнул:

— Опять чужие проблемы решаешь. Самим бы выжить.

— Заткнись, Витька, — беззлобно бросил Алексей. — Видишь, человеку плохо. Пойдём.

Арсения шла, почти не видя дороги, чувствуя только крепкую руку, ведущую её, и часы, которые она спрятала в кармане комбинезона. В голове, лишённой привычных интерфейсов, роились обрывки мыслей: «1994 год. Алексей. Чай. Выжить. Как выжить?». Девушка украдкой взглянула на профиль своего спутника. Он смотрел вперёд, хмурясь от солнца, выглянувшего из-за туч. И в этот момент сквозь всю панику, отчаяние и холодный ужас неизвестности в глубине женской души, в том самом человеческом уголке, который не удалось оцифровать, дрогнуло нечто тёплое и слабое. Так родилась трещинка в ледяном панцире шока.

Этот день должен был стать датой в архивной базе, а стал первым днём новой жизни, в которой не было квантовых расчётов и голограмм, но была пугающая и настоящая реальность. И первым ориентиром в этой реальности оказалась не координата на карте, а серо-голубые глаза парня в кожаной куртке, который с лёгкостью протянул руку, когда Сеня упала.

Колокольчик над дверью «Лукоморья» прозвенел с таким же тоскливым звуком, как и сотни ему подобных в других провинциальных кафе по всей необъятной стране. Для Арсении этот звук был незнаком. В исследуемых архивах аудиоатмосфера общепита Арскана конца XX века представляла собой смикшированный файл из сочетающегося между собой общего гула голосов, звона посуды, фоновой музыки. В реальности же каждый звук ощущался отдельно: скрип двери, причмокивание за соседним столиком, громкое шипение сковороды из-за занавески, ведущей на кухню. Не было системы шумоподавления. Не было возможности понизить громкость мира.

Виктор, скинув куртку на вешалку, направился к угловому столику, скрипя по линолеуму подошвами кроссовок. 

— Марьян, меню нам! — крикнул он в сторону кухни.

Алексей пробурчал что-то себе под нос и пропустил Арсению вперёд. Она шагнула, и её обволокло запахами жареного лука, масла, табачного дыма и влажной половой тряпки. В её мире запах кафе — это лёгкий нейроаромат «кофе и свежая выпечка». Здесь же запах был агрессивным и нестираемым. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу.

— Ну что, пришелец, где твоя летающая тарелка? Оставила на парковке? — глаза Витьки блестели не злобой, а любопытством. Для него Арсения была живой диковиной, свалившейся с неба в самый скучный на его памяти четверг.

В мыслях девушки всплыли слова из отчёта о социокультурных паттернах провинциальной молодёжи Арскана 1990-х годов: «Для установления контакта характерно использование грубоватого, наполненного сленгом юмора с целью проверить реакцию собеседника и обозначить свой статус в микрогруппе». Но эти сухие строчки меркли перед живым взглядом Витьки, в котором читались не паттерны, а азарт охотника за новыми историями.

— Я… мой транспорт сломался, — выдавила Арсения.

— В натуре сломался? — Витька хлопнул ладонью по столу, заставив вздрогнуть гостью из будущего. — Прямо на Первомайской? Это ж надо! Ты хоть знаешь, где у нас заправка для того, что у тебя там было? 

— Вить, — тихо произнёс Алексей, — отвали. Видишь, человек не в форме.

— В том-то и прикол! — Витька развёл руками, обращаясь уже к Лёхе. — Я такой формы не видал! Смотри на ткань: ни тебе молнии, ни тебе карманов. 

Арсения сжалась внутри. В её проекте «Эхо» костюмы персонажей были смоделированы на основе усреднённых данных о моде Арскана 1994-1995-х годов: джинсы, куртки аляски, кофты оверсайз. Её же комбинезон, дитя нанотехнологий и умных тканей, кричал о чужеродности громче любых слов.

— Да она просто из столичной тусовки, — попытался смягчить ситуацию Лёха, хоть и сам не верил в сказанное. — Артистка. Перформанс у неё такой.

— Перформанс — это когда голой по проспекту шагаешь, — заметил Витька. — Ну ладно, брат, ты ввязался, ты и решай, а у меня дела в гараже. Если что, я там. Если меня там нет, значит, ещё где-то. Найдёшь, если нужен буду.

— Какие дела? — прищурился Лёха.

— Важные! — Витька встал и быстро пошёл к двери. — Кореш магнитофоны обещал подогнать. Надо встретить, а то перехватят, — он кивнул на Арсению. — С ней быстрей разбирайся и деньги за помощь возьми. Хоть на сигареты хватит.

Дверь захлопнулась. Атмосфера, которую теперь не заполнял Витькин балаган, стала ещё более наполненной фоновыми шумами этого мира. 

Арсения произнесла первое, что пришло в голову:

— Найдёшь, если нужен буду. Будто позвонить друг другу нельзя.

— Позвонить? — переспросил Алексей, и в голосе прозвучало удивление, будто его спросили, почему нельзя телепортироваться. — Куда? В гараж? Ты с Луны что ли свалилась? Откуда у Витьки в гараже телефон? Да у него там домкрат старенький — и то роскошь.

Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну из них, щёлкнул зажигалкой и закурил. Терпкий дым колечками потянулся к Маликовой. В её мире курение было дикостью, изжитой на генетическом уровне. Здесь же оно было частью атмосферы, просто воздухом.

— Таксофоны есть, — добавил Алексей как бы между прочим, отводя взгляд от Арсении и выпуская дым в сторону, — на вокзале и в центре города. Но ты ж не скажешь, где ты будешь. Да и монетки нужны. У тебя есть монетки?

Сеня молча покачала головой. В 2100 году монеты были музейными экспонатами. Все платили биометрией, нейроимпульсом. Даже понятие «наличные» было архаизмом.

— А домашний телефон... — махнул рукой Лёха, будто отмахиваясь от чего-то сложного и ненужного. — Это ж ждать, когда проведут. Не наше это. Вот у тебя дома есть телефон?

Дома у Арсении был коммуникатор, и он был встроен повсюду. Позвонить и вызвать голограмму собеседника в полный рост можно было из любой точки квартиры.

— Нет телефона, — прошептала Сеня.

— Вот и я про то, — многозначительно кивнул Алексей, стряхнув пепел в жестяную пепельницу в форме кленового листа. — Нормальные люди договариваются на месте. Или через людей. Всё просто.

В памяти всплыли строки из исследования «Эволюция средств коммуникации в XX веке: «Период с 1993 года по 1999 год характеризуется переходом от фиксированной телефонии к ранней мобильной связи, остававшейся, однако, предметом роскоши». Предмет роскоши. Здесь, в кафе, это звучало как насмешка над самой концепцией роскоши. Арсения ещё не знала, что роскошь в этом Арскане — горячая вода из крана каждый день.

— Тебя вообще как звать-то? — прищурился Алексей.

— Сеня. Арсения. 

— Понятно, Сеня-Арсения. А я Лёха, как ты уже поняла.

К столику подошла Марьяна, грузная темноволосая женщина лет сорока пяти в полосатом фартуке. В руках она держала меню в виде потрёпанной тетради в картонной обложке.

— Что будете? — шлёпнула она меню на стол.

Лёха толкнул тетрадь к Арсении.

— Выбирай. 

Сеня начала изучать меню. Бумага была серой и шершавой, чернила — синие, фиолетовые и местами выцветшие. Цены были вписаны от руки и зачёркнуты, сверху вписаны новые. Инфляция в реальном времени. И валюта… Девушка замерла. В своей симуляции она использовала «условные единицы». В реальности же на странице было написано корявым почерком: «Солянка – 8500 кредов. Чай – 250 кредов. Компот – 300 кредов».

— Что, креды не видала? — спросил Лёха.

— Видала, — соврала Арсения. — Просто я не помню, сколько они стоят сейчас.

— Сейчас? — мужчина усмехнулся. — Вчера и сегодня один кред — полторы тысячи старых арсканов. Завтра, глядишь, уже две. Считай в штуках. Вот солянка — это как полбутылки водки «Гаражовка». Чай — две пачки сигарет «Циклон». Примерно так.

Алексей говорил на языке бартера, на языке улицы, который не был прописан ни в одном отчёте. В привычном мире Маликовой стоимость измерялась в энергетических кредитах. Один кредит — это стоимость базового дневного рациона питания и кислорода. Здесь стоимость измерялась в бутылках водки и пачках сигарет. Это была экономика отчаяния и сиюминутных потребностей.

— Я не голодна, — прошептала Сеня, отодвигая тетрадь. 

Голод был зверским и сводящим скулы, но понимание того, что здесь она не сможет позволить себе выпить даже чай, было сильнее. Алексей не спорил, просто захлопнул меню и обратился к Марьяне:

— Нам две солянки, чтоб ложка стояла, и два чая. Мне — с лимоном, ей — без. И сахарку отдельно.

— С лимоном — плюс ещё пятьдесят кредов, — машинально сказала Марьяна.

— Да пофиг, — махнул рукой Лёха. 

Он полез в карман, вытащил пачку разноцветных мятых бумажек, купюр с гербом города, напечатанных на бумаге, которая уже начала рваться на сгибах. Арсения во все глаза смотрела на то, как Алексей оплачивает еду. В Арскане 2100 года транзакция была невидимой как вспышка одобрения в нейроинтерфейсе. Здесь же это был ритуал: пересчёт бумажек, их вручение, короткий кивок принимающей стороны. 

— Почему ты мне помогаешь? — спросила Арсения, когда Марьяна ушла. — Я же чужая.

— Кто-то должен, — ответил Алексей. — Когда я из армии вернулся в Арскан, то не знал, куда идти. Просто на вокзале сидел. Один местный старик, Викентием его зовут, позвал сюда, — он кивнул на пустой столик у окна, где сейчас никого не было, — и не просто позвал, а борщом накормил. Потом спросил: «Домой не хочешь?». А у меня тогда дома… не очень было. Викентий больше ничего не сказал, ничего не спросил. Просто дал поесть в тишине. Иногда человеку нужно просто побыть в тишине и понять, что он не один во всей этой… — Лёха запнулся, подбирая слово, — во всей этой яме. Вот и всё.

Объяснение было таким же простым и прочным как стол, за которым они сидели. В рассказе не было никакой социальной программы, никакого алгоритма взаимовыгоды. Просто борщ. Просто человеческий поступок, стоящий ровно столько, сколько стоит тарелка борща. В мире, где всё измерялось, взвешивалось и оптимизировалось, эта простая доброта казалась чудом.

Принесли еду. Запах ударил в нос. В будущем Арскане еда не пахла. Она имела заданные вкусовые профили, доставляла нутриенты, но не давала такого потрясающего ощущения. Арсения взяла ложку, зачерпнула солянку и попробовала на вкус. Еда была кисло-солёной, наваристой и с дымком копчёностей. Это был не просто набор молекул, стимулирующих рецепторы. Это была история: история кухни, кастрюли, повара. Из глаз Арсении внезапно брызнули слёзы. Она ела, не поднимая головы, и с каждым глотком чувствовала, как внутри что-то ломается и собирается заново. Ломалась надменная уверенность архитектора, изучавшего прошлое как застывшую картинку, а собиралась хрупкая новая сущность: женщина, которая просто ест солянку в тёплом месте в то время, как за окном царит прохладный осенний день.

Лёха ел молча, деловито, но когда Сеня отставила пустую тарелку, он спросил:

— Ну что, ожила?

Девушка кивнула, не в силах вымолвить слово. Тепло еды разлилось по телу, отгоняя оцепенение.

— Хорошо. А теперь скажи честно, кто ты, Арсения? И что это за цирк с твоим костюмом? Ты точно не из нашего девяносто четвёртого.

Он смотрел прямо, без улыбки, но и без угрозы. Он ждал правды. Любой. Но правды.

Сеня сделала глубокий вдох, вновь ощутив запах еды и табачного дыма.

— Я… я заблудилась во времени, — начала она, подбирая слова, которые бы звучали хоть отчасти правдоподобно. — Для меня всё это, — Маликова обвела рукой помещение, — было историей, книгой, которую я изучала. Я думала, что знаю, как здесь всё устроено. Но на самом деле ничего не знаю. Совсем. Я не знаю, как жить без связи, без понимания, сколько что стоит и как это купить. Я не знаю, как вы здесь дышите этим воздухом и не сходите с ума от... — она подбирала слово, — от громкости жизни.

Сеня говорила с отчаянием, которое уже не было паническим, а стало осознанным ужасом перед масштабом своей потери и некомпетентности.

Алексей слушал, не перебивая. Когда девушка замолчала, он спросил:

— А обратно хочешь?

Вопрос повис в воздухе. Обратно? В бесшумные коридоры «Щита», в тишину, нарушаемую голосом Ви, в мир, где Арсения была мастером, а не беспомощным ребёнком? В том мире не было запахов, вкусов и пронзительных взглядов окружающих.

— Не знаю, — честно ответила Сеня.

Алексей кивнул так, как будто это был единственно возможный ответ.

— Ладно. Значит, пока ты здесь. Сегодня ночевать тебе негде. Пойдёшь ко мне. Только сразу говорю: хата моя — не дворец. И соседи специфические, — он усмехнулся кривой улыбкой.

— А завтра что? — спросила гостья, и её голос дрогнул.

— Завтра, — сказал мужчина, допивая свой чай с лимоном, — будет новый день. С новыми мыслями и, может, новыми ценами. Выживать будем.

Алексей посмотрел на Арсению, и в его глазах, отражавших тусклый свет настенной лампы, мелькнула не искра, а целое пламя.