Осенние листья и её глаза.

Октябрьский ветер умел хранить секреты. Он шептал их в спутанные волосы Даши, пока та сидела на скамейке, втиснутой между двумя клёнами-близнецами. Их ветви сплетались над ней в огненный свод, а листья падали в раскрытый блокнот, будто прося стать строчками её незаконченного стихотворения. Она не слышала шагов — только внезапную тень, перекрывшую солнце. Мужчина в чёрном пальто, с воротником, припорошенным первым инеем, смахнул с её колен багряный лист.  

— Этот клён ревнует, — сказал он, и его голос звучал как скрип замшевой перчатки по бархату. — Он специально мешает вам творить.  

Его пальцы задержались на секунду на странице, где чернильная клякса расползлась крыльями мотылька. Даша позже назовёт это моментом, когда время треснуло, как тонкий лёд под каблуком.

Артём оказался архитектором, одержимым линиями. Он рисовал в воздухе планы небоскрёбов, объясняя, почему кривые скамейки в парке — это «застывшие музыкальные паузы». Его смех напоминал звук разбитого хрустального бокала — острый, но завораживающий.  

— Знаете, почему клёны плачут? — В его ладони лежал лист, похожий на застывшую слезу. — Когда-то они были клендруаками. Духами, чьи слёзы становились янтарём. Но люди начали собирать их, чтобы продать…  

Гудок грузовика за окном её квартиры оборвал воспоминание. Даша потрогала серёжку-вертолётик — тот самый лист, залитый эпоксидной смолой. Подарок, сделанный им через неделю после встречи, когда он признался, что вырезал его форму три ночи подряд, боясь сломать хрупкие прожилки.