Остров Карачун

Колесо года медленно, но верно, подкатилось к зимнему солнцевороту. Морозы не наступили, иссушенная земля острова зияла трещинами — небо безмятежно голубело, не подергиваясь облаками. О бурях и грозах и речи не было, летний зной сменила осенняя прохлада, на том дело и кончилось. Люди устали молить богов о дожде и снеге: кто-то уезжал на большую землю, кто-то требовал от волхвов возмещение за пожертвования, кто-то носил подношения в горное капище оборотней, склоняясь к ереси.

Мощные деревья Священного Парка тянули влагу из глубины земли, сохраняя подобие жизни, давая тень утомленным путникам и сбрасывая скрючившиеся зеленые листья к зимнему солнцевороту. Сосновую рощу Велеса, в которой молодые волхвы превращались в медведей и учились владеть вторым телом, спасти не удалось. Поливали под стволы, копали между соснами канавки, ежедневно наполняющиеся водой, но не смогли вдоволь напоить вечнозеленые деревья. Роща сбросила рыжие иголки и мелкие шишки, сухие стволы стояли немым укором и ответом разъяренным жертвователям — волхвы свой клочок земли не смогли отстоять, что уж об острове говорить?

После гибели рощи пошли злые шепотки: Велес, мол, не так уж и силен, а его служители слишком сильно впустили в свою жизнь достижения прогресса, за что и поплатились. Один раз уже получили кару за гордыню, теперь — за нарушение устоявшегося уклада и тягу к комфортному быту.

Вдоволь прополоскав Велеса и волхвов, жители Карачуна начали искать других виноватых. Предъявлять претензии Перуну, Живе, Яриле и Мокоши никто не осмелился, молча навязывали пряники и ленты на деревья, опасались задеть старших богов дурным словом. Прицепились ко Второму Кругу. Сначала пытались возложить вину на Стрибога — он, мол, заслон холодным ветрам поставил, замкнул остров знойным кольцом — но после урагана, сорвавшего крыши с домов, и перевернувшего паром, примолкли.

Следующим виновником бед был выбран Авсень — бог смены сезонов, покровитель ранней весны и ранней осени, скачущий по небесам на золотисто-рыжем коне. Именно он отвечал за плодоношение деревьев и виноградников, опекал заросли лесной ежевики, ограждая скрытые в лесах места дурной силы. Злые языки позабыли, что Авсень в давнишние времена вступился за жителей острова и побережья. И что ведал он не только сменой сезонов. Авсень охранял мосты — как зримые, так и незримые, прокладывал пути между прошлым и будущим, мог вывести просителя на Кромку. Бог, чью статую изваял один из местных скульпторов, стерпел, когда нечестивцы оборвали плоды с кряжистой рябины и разбросали оранжевые ягоды по траве. Но когда мощный клен, главенствующий над Священным Парком, облили бензином и подожгли, показал свой норов. У пасечников вымерли пчелы, дрожь земли породила провалы на дорогах, обрушила или сделала опасными мосты. Мёд и консервы испортились, островные кони взбесились — особенно эффектно это выглядело на ипподроме — а домовая нечисть с визгом и хохотом кинулась портить городские коммуникации. Чтобы ни у кого не осталось ощущения осеннего уюта.

Клен подлечили — к делу подключились волхвы, наложили на поврежденный ствол повязки с заговоренным варом и душистыми травами. Виновников нашли — оборотни-милиционеры распутали следы, отвели людей-следователей к каждому дому, а те присовокупили к делам записи с немногочисленных городских камер наблюдения. Суд вынес приговоры, но общего чувства подавленности это не изменило. Вопрос: «Что делать?» незримыми буквами витал в воздухе.

Градоначальник поехал на поклон к престарелому колдуну-скальнику, частенько прогуливавшемуся в Священном Парке и коротающему ночи в беседах со статуями — голос Шероховика, отмыкающего уста камню, становился слышен, когда утихал городской шум. Разговор длился долго, но ничего конкретного от скальника добиться не удалось. Посоветовал провести в парке субботник, на котором все желающие уберут мусор и высадят на клумбах между деревьями свежие цветы.

— И скульптуры вымойте хорошенько, — велел он напоследок. — Голубиный помет камню уста замыкает и взор мутит. Грязь такую развели, что мимо Авсеня и Чура пройти стыдно — у богов глаза залеплены.

Градоначальник к совету отнесся чутко: горожан оповестили по радио и телевидению, и листовки на улицах и в магазинах раздавали, зазывая принять участие в уборке в честь Осеннего Солнечного Венка. Молодежь посмеивалась, старшее поколение отвечало уклончиво, прикрывалось насущными хлопотами, и казалось, что на субботник никто не придет.

В назначенный день, когда машины доставили в парк мусорные мешки, метлы, инструменты, перчатки и рассаду, близлежащие улицы и аллеи начали заполняться людьми и оборотнями. Закипела работа: никто не ругался, молодые и сильные таскали воду ведрами от ближайшего пожарного крана, женщины наводили мыльный раствор, оттирали статуи от грязи и фривольных надписей. Самые активные добрались до лодочного пруда в нижнем парке, бросили в воду подношение Броднице, обрезали ветви разросшихся кустов, скрывших статую Водяного, возлежавшего на крохотном островке и любующегося белоснежными лебедями.

Голоса заполняли парк, люди вспоминали свои встречи с богами, сожалели о том, что никто из них не заглядывает на остров.

— А помните, как сорок лет назад на Зимний Солнечный Венок открылась Кромка и снежные твари в город прорвались? Волхвы бились, защищали улицы, но сколько у нас тех волхвов? Спасибо, воины Чура призыв услышали, пришли на помощь. Загнали тварей обратно в ледяную преисподнюю, к Маре, чтоб ей провалиться!

Чем больше говорили, чем больше вспоминали, тем яснее понимали — не Авсень это разгневался. Он всегда южным землям покровительствовал, и Чуровых стражников позвал, когда давние войны на истребление были.

— Может, у него беда какая случилась? — предположил молодой оборотень, притащивший очередное ведро воды, чтобы полить вкопанную рассаду. — У богов-то тоже раздоры бывают. Помните, как у Велеса с Марой вышло?

— Все помнят, — согласился градоправитель. — Если кошмар приснится, сразу знаешь… кхм… кого благодарить.

Все были наслышаны о том, как скотий бог, покровитель мудрости, колдунов и оборотней, взял на себя слишком много и не справился. Как не сумел победить Мару в открытом бою, когда на него накинулись стаи волков, порождаемых стужей, и ненадолго восторжествовал, пустив в ход чары обольщения. Мара, не распознавшая Велеса, повелась на водопады льстивых слов и молодецкие ухаживания, упала к нему в объятия, и, через положенный срок родила двойню. Дочь Дрёму и сына Ведогоня, властвующих над человеческими снами. Узнав об обмане, Мара разозлилась пуще прежнего, воспитывала детей, вкладывая им в головы, что их предназначение — насылать на людей кошмары. Отцовская ли кровь смягчила нрав близнецов, или просто незлобливыми уродились, но плохие сны всегда перемешивались с хорошими, а Дрёма избранным еще и откровения дарила. Но не каждый мог отличить ложное видение от истинного.

— Нам бы как-то правду выяснить, — после общего молчания, подвел итог градоправитель. — Волхвы и скальники ответа не дают, говорят, что не могут прозреть причину засухи. Оборотней опросили, никто ничего не знает. Жрецов Авсеня у нас на острове отродясь не было, спросить некого. Жива…

— Мать наша Жива уходит от ответа на прямой вопрос, — отозвалась сестра милосердия, отдыхавшая на парковой скамейке. — Мы не знаем, в чем дело.

— Если бы…

Не раз говорили, что стоит о ведьме подумать, и она тут как тут. Вот и сейчас — не успел градоправитель озвучить желание спросить у них совета, как сгорбленная Агафья, опиравшаяся на узловатый посох, возникла у него за спиной.

— Ишь, — проскрипела она. — Хоровод ему подавай. За эту волшбу платить надо не деньгами, а жизнью, чтобы предсказание верным было.

— Таких резервных фондов у нас нет, — отчеканил градоправитель. — Если бы вы назначили разумную цену, мы бы открыли благотворительный сбор. А жертв во вверенном мне городском округе я не допущу. Волхвы и милиция удвоят бдительность.

Агафья расхохоталась. Голос обрел звучность, окутал насторожившуюся толпу отзвуком древней магии.

— Потому боги и молчат, что мы за каждую каплю крови трястись начали. Многим по нраву битвы, иным — жертвы. Парк убрали — хорошо. Может быть, кто-то с небес глянет и порадуется. Беда наша в том, что мы от мира отрезаны.

— Как это? — удивился градоправитель. — Ходит же паром!

— От миров, — наградила его снисходительным взглядом Агафья. — Кто-то запечатал все пути на Кромку. Да так, что ни одна щелочка не открывается уже который Солнечный Венок. Может и Авсень это сделал. Оградил от какой-то опасности. Может Мара разозлилась, а, может, воевода Карачун. Но все пути закрыть невозможно. Как говорится, вода дырочку найдет. Пора готовиться. Пора готовиться к тому, что эти двери распахнутся. Барана мне приведите. Упитанного черного барана. Время пришло. Я соберу сестер и поведу Хоровод.

Черного барана во двор к Агафье доставили на следующий день. А потом какие-то доброхоты подбросили черного петуха и черного кролика. Горожане опасались отката от коллективной волшбы, жертвовали то, что по их мнению может пригодиться.

Агафья хмыкнула, петуха определила на бульон, а кролика отправила в Берлогу Велеса, с запиской наставнику: «Пусть твои медвежата его по траве погоняют, а потом делай с ним, что хочешь».

Сестры откликнулись на призыв. Чувствовали, что остров закипает от запечатанной волшбы, понимали, что если не прозреть будущее в Хороводе, можно получить такие неприятности, что никакие чары для отвода глаз не спасут.

В намеченный день они зазвали во двор волка-оборотня, который загрыз барана, закрылись в доме и встали в круг. Они гадали на крови, жгли бараньи внутренности, пристально вглядываясь в жирный дым. Пели тягучие песни, настолько древние, что только боги могли узнать эти слова, никто из ныне живущих людей и волхвов их не помнил.

Дубовое блюдо треснуло в тот миг, когда они кинули жребий: кому взывать к Доле и Недоле, чтобы получить ответ? От обломков потемневшего дерева повеяло ледяным холодом. Взвились, закрутились миниатюрные снежные смерчи. Мелькнул серп, кто-то извне почти дотянулся до засаленного кубика с точками на боках, рассек смерчи, уронил на дуб кисею снежинок.

— Черный Бадняк, черный Коляда!.. Воевода Карачун собирает войско, чтобы войти в город по листьям Зимнего Солнечного Венка.

Ропот иссушил снежинки. Витавшие под потолком клочья жирного дыма опустились на плечи старух, заставляя согнуться под тяжестью.

— Не беда.

Едкий голос Агафьи развеял дымное бремя. Сестры по Хороводу выдохнули, дружно и облегченно. Сгорбленная старуха подошла к треснувшему блюду, начертила древний знак, повторила:

— Не беда. Зато мы теперь знаем срок и у нас есть время приготовить врагам достойную встречу. Предупредим волхвов, оповестим оборотней и скальников. Молодые пойдут в бой, мы напитаем их силой. Поищем злыдней, попросим передать Удельнице и ее сестрам просьбу о помощи. Богини свяжут рваные нити судеб, спрячут узлы на изнанке ткани мира. Остров выстоит. Не в первый раз.

Андрей родился с искрой дара Велеса. Скотий бог, покровитель зверей и оборотней, отец всех колдунов, долгое время надзирал за черноморскими землями, убивая львов, нападавших на бараньи и коровьи стада. Устав от бесконечных охот, он послал своим служителям дар превращения — выбрал зверя, равного льву, свирепого пещерного медведя, способного распороть кошачье брюхо кинжальными когтями. Тех, кому превращение оказалось не под силу — некоторые не могли принять временное изменение тела, сходили с ума — Велес одарил властью над колдовским огнем. Раскаленный шар, умещавшийся в ладони волхва, летел быстрее птицы, и, соприкасаясь с преградой, сжигал дотла что угодно: камень, дерево, живую плоть.

Волхвы, получившие дар, быстро возгордились. Забыли о своем предназначении, кичились перед простыми людьми, к просьбам снисходили, только если получали богатое подношение. Мерились силой медведей, дальностью полета огненного шара, и не замечали, что все чаще сражаются между собой — львов на черноморском побережье и островах уже не осталось, нужду подменила спесь, бой ради боя.

Ведьмы предупреждали, что это не закончится добром. Слишком много зверей бродит по улицам поселений, пугая прохожих, слишком часто сгорают дома и амбары, беззащитные перед колдовским огнем. Предрекали большую беду. Так оно и вышло: увидев бои медведей на ярмарочной площади, Велес разгневался. Отнял дар у самых ретивых, прочих стравил со страшным противником — ненадолго открыл Врата на Кромку и впустил на побережье и остров несколько племен оборотней. А потом смеялся, слушая рык, крики и стоны, наслаждался видом сражений — не угадаешь, что разозлит или развеселит бога.

Как знать, выжил ли бы Андрей в те года и века — сейчас-то уже непонятно где быль, а где правда. В летописях говорится, что люди воззвали к богам, и, не получив ответа, отчаялись. Бежали в земли средней полосы, на ледовитое побережье, лишь бы оказаться подальше от звериной заварушки. Ни Перун, ни Стрибог, ни Жива, ни Мокошь не пожелали вмешиваться в наказание, отмеренное Велесом своим служителям. Только Авсень смилостивился, проложил дороги путникам, перекинул мосты через реки, подсушил грязь, подтолкнул скрипящие колеса телег, в которых люди увозили скарб.

Мара ликовала — ей любые людские беды дарили незамутненную радость. Она науськивала Дрёму и Ведогоня, побуждая насылать кошмары на волхвов, отправляла на острова и побережье снежные метели, порождавшие призрачных волков и медведей, вступающих в битвы с теми, кто попался на пути. Слуги Мары и Чернобога сражались, убивая и калеча противников, и рассеивались от ударов огненных шаров — загрызть или порвать когтями снежную тварь медведи-волхвы не могли.

Люди, сбежавшие на север, охотно рассказывали о своих бедах и злоключениях. Вера в богов пошатнулась, северяне начали сторониться сосен и елей Велеса, к ветвям которых прежде привязывали мелкие дары и ленты-прошения, позабыли дорогу к дубам Перуна и плевались при виде расцветающих темно-синих ирисов с красными пестиками — перуника, выросшая в саду, перестала считаться добрым знаком.

Южные земли получили дурную славу. Никто в здравом уме не желал совершать путешествие к теплому морю, и князья оставили мысли о завоевании плодородных пашен — с оборотней какая добыча? Только голову сложишь.

Наверное, война между людьми — с даром и без дара — и оборотнями закончилась бы тем, что на опустошенных и орошенных кровью землях остались немногочисленные хутора, щерившиеся заговоренными частоколами, да жилища ведьм, укрытые чарами отвода глаз. К счастью, до полного истребления не дошло. Не Велес откликнулся на мольбы опальных служителей. Добросердечный Авсень, не любивший праздного кровопролития, понял, что без вмешательства извне войну не остановить. Он вышел на Кромку в поисках Чура — бога-пограничника, стража троп между мирами. Самого Чура в большинстве миров уже не помнили, только огораживались от неприятностей, постукивая по дереву и проговаривая «чур меня». Волхвы знали истинный смысл слова «чураться». Это значило размежеваться, определить границы, а не сторониться кого-то или избегать.

Они признавали силу другого бога, некоторые в посмертии обретали вторую жизнь и несли службу в его страже. Туда брали тех, кто погиб в бою, не растратив волшбу, и получал второе предназначение. От службы можно было отказаться, уйти в Чертоги Мары, спуститься в ледяную бездну и обрести вечный покой, но мало кто говорил Чуру: «Нет».

Стражники Чура были сильны и могли противостоять любым опасностям — Авсень знал, к кому обратиться за помощью. Не сразу, но на южные земли снизошел покой. Самых озлобленных, не желавших внимать словам богов, отправили в Бездну Мертвых. Войны закончились, люди — с даром и без дара — и оборотни примирились. А ведьмы… Ведьмы всегда держались особняком, упрашивая Удельницу не обрывать нити их жизней в ежегодном полотне.

Андрей, который в пять лет превратился в умилительного бурого медвежонка, отучился в обычной школе и в Берлоге Велеса. Всех детей, имевших искру Дара, обучали в обязательном порядке. Для перевертышей, как их часто называли в народе, главным было приучиться жить в согласии с внутренним зверем. Уметь контролировать превращение, не впадать в безумную ярость при виде противника, не бояться огня и не причинять вреда людям. Огненных учили регулировать магический поток, менять размеры боевого шара, уменьшать накал и температуру природного оружия, уничтожать в собственных руках в случае крайней необходимости.

Островная Берлога Велеса считалась одной из лучших в стране. Карачун, населенный ведьмами, скальниками, оборотнями и волхвами, был поровну пропитан колдовством и современностью. Молодые медведи шли рядом с одноклассниками-колдунами, разговаривающими по сотовым телефонам, отражались в витринах темных магазинчиков с дремлющими черными котами и пучками трав, заходили в супермаркеты, дожидались возле кассы, пока огненный волх купит мороженое на всех..

В детстве Андрей заглядывал только в супермаркеты и кондитерские, а ведьмовские лавки обходил стороной. Колдовство старух, поклонявшихся Удельнице, Доле и Недоле, пугало его до дрожи и икоты. Иногда медвежонок так боялся, что Андрей неделями превратиться не мог — отзвуки древних наговоров, меняющих судьбу, становились непреодолимым барьером. Страхи усиливались перед сном, когда ему казалось, что под дверью детской стоит Удельница и щелкает огромными ножницами, решая, перерезать или не трогать нить его жизни. Со временем страх утих. Андрей принимал как должное, что мать ставит на кухне блюдечко молока домовому, вместе с отцом относил дубовое полено в костер Бадняка на городской площади, и торжественно доставлял в дом обгоревшую щепку, которую заворачивали в белую бумагу и прятали в кухонный шкаф. Ему казалось, что действия защищают его от щелканья ножниц — мама и папа сделают все правильно и Удельница не пришлет к ним злыдню, приносящую беды и ворующую годы.

Повзрослев, Андрей понял, что родители относятся к традициям равнодушно. Домового подкармливали по привычке, потому что так принято. Коляду и Живин день справляли, как не справлять? А вот за советом к ворожеям не ходили никогда.

«Пусть туристы на своей шкуре выясняют, правда ли у нас остров живых легенд. Пусть ищут входы в Бездну Мертвых и рассказывают, что видели в горах Карачуна, покупают травяные сборы и тарачки,— говаривал отец. — Мы и так перебьемся».

Страхи Андрей оставил за порогом детской спальни и средней школы. Он видел в лавках мешочки с травами: их надо было класть под подушку, чтобы провалиться в сон, в котором откроется путь на Кромку, пройти на изнанку мира и в ледяном зеркале Мары увидеть свое будущее. И сборы для настоев, умножающих силу — чтобы медведь ненадолго обретал яростную несокрушимость. Но родители у ведьм никогда ничего не покупали, и Андрею это и в голову не приходило. Еще и из-за запрета наставников, объяснявших, что неумеха к ледяному зеркалу не дойдет, затеряется в кошмарах, насланных Ведогонем, а слабый волхв после «эликсира бешенства» может больше никогда не превратиться, раз и навсегда истратив отпущенные Велесом силы.

У молодых волхвов и без колдовских настоев хватало забот и развлечений. Ровесников Андрея было не так уж много — два перевертыша и троица огненных волхвов. Были ученики постарше, они держались особняком, и была мелкота, путавшаяся под ногами и частенько вызывающая раздражение.

Одного из одноклассников Андрея привезли на остров из Москвы. Он постоянно повторял, что здесь царит провинциальная простота — Кара-Корунд главный город, а выглядит как деревня — и мечтал вернуться домой, в небоскреб, откуда с двадцать пятого этажа открывался захватывающий вид на столицу. Родителя Игоря были непреклонны и желали, чтобы он прошел обучение у лучших наставников страны. Не хотели, чтобы сын, плохо овладевший огненной магией, сделал какое-нибудь неосторожное движение, которое обернется преступлением, жертвами и ущербом. Андрей довольно часто болтал с Игорем и понял, что в столичной жизни, мелькавшей на экране телевизора, нет места ни богам, ни волхвам, ни скальникам. Здесь, на острове, из Берлоги можно было прямиком направиться в Академию милиции, отучиться еще пару лет и работать бок о бок с оборотнями, обладавшими выносливостью, повышенной регенерацией и острым нюхом. Или в заповедник пойти работать. А там что?

Андрей-медведь был подслеповат, хорошо различал звуки и мог пройти по следу. Но в запутанных следах довольно быстро терялся, усаживался и начинал бурчать, жалуясь на несправедливую жизнь. Зато его когти несли смерть любой распоясавшейся нечисти — мог даже оживший камень остановить и раскрошить, что никому из оборотней было не под силу.

Оборотней-одноклассников в городской школе у Андрея было трое, и все человеческие дети им страшно завидовали, потому что два волчонка и один пес не приходили на занятия каждое полнолуние. За день «до», в само полнолуние, и пропускали день «после». С оборотнями Андрей сдружился сильнее, чем с Игорем, часто ходил в гости и гордился тем, что превращается по собственной воле — никакого тебе влияния луны, приступов ярости и плохо контролируемого желания вцепиться кому-нибудь в горло.

Оборотни покупали сборы трав и колдовские зелья в магазинчиках. Приглушали жажду крови, облегчали превращение. Волки — больше, псы — меньше. Псов на остров вообще случайно через Кромку занесло, и они от волков разительно отличались. В детстве Андрей в тонкостях не разбирался, а когда вырос, многое понял.

И об одноклассниках, и о себе, и о родителях. Отгулял выпускной и сделал неожиданный выбор. Ему предлагали поступить в Академию милиции или пройти обучение в Эколого-просветительском центре «Государственный Карачунский заповедник». Огромной территории на побережье, раскинувшейся от моря до вершин гор, постоянно требовались сотрудники, и волхвы-перевертыши подходили на многие должности лучше прочих. Родители ожидали, что Андрей выберет работу в заповеднике, и удивились тому, что он сказал: «Нет». И уехал на большую землю, увозя в спортивной сумке минимум вещей, форму волхва, в которой он получал диплом о среднем магическом образовании и несколько потрепанных тетрадей с конспектами наговоров. У него не было каких-либо определенных планов — захотелось и уехал.

— Я не уверен, что иду по правильному пути, — объяснил он родителям. — Хочу посмотреть, как живут другие люди. Подумать. Выбрать свою дорогу.

Кроме вещей он увозил тяжелые раздумья. В подростковом возрасте, под влиянием гормонального бунта, ему начало казаться, что родители, равнодушные к любому колдовству, стыдятся того, что он родился с искрой дара. Медведь всегда свободно гулял во дворе, но мать, увидев, что он превратился, проходила по дорожке и запирала тяжелый засов на калитке — как будто это действительно могло помешать зверю выйти на улицу. Андрей помнил, что в его раннем детстве засова не было. Поставили, когда ему исполнилось десять лет. Он не решался задать вопрос: «Почему?». Стеснялись? Не верили, что он контролирует себя? Воспринимали его четвероногую ипостась как дрессированного медведя, отказываясь принять тот факт, что под шкурой кроется человеческий разум?

Отец не ходил на родительские собрания в Берлоге, хотя двери школы волхвов были открыты для всех. Мать вообще не интересовалась его учебой — даже дневник из общеобразовательной школы не проверяла. Он никогда не приглашал в дом одноклассников, даже в своем дворе с оборотнями не гулял. В детстве ему постоянно говорили: «Сегодня неудобно, в другой раз». Со временем он привык — зачем спрашивать, если проще самому пойти в гости?

У одноклассников они тоже не часто заходили в дома, гуляли во дворах. Неизменным атрибутом каждого частного дома в Кара-Корунде была беседка, оплетенная виноградом. Навес, дававший тень в знойные дни и защищавший стол от дождя. На этих столах обедали и ужинали, делали уроки, играли в настольные игры, раскладывали материалы для практических работ. Зачем было сидеть в комнатах, когда в беседке они делали все, что душе угодно? Это следование традициям не удивляло. А вот то, что родители никогда не пускали его одноклассников во двор, со временем стало напрягать. Беседка у них была. Крепкая, сваренная из толстой арматуры, накрытая несколькими кусками металлочерепицы и оплетенная жимолостью и виноградом, высаженными вперемешку с разных сторон.

Наверное, родители хотели, чтобы он был нормальным. Таким, как все. Не выказывали неприязни, воспитывали как умели. Может быть, искренне желали ему добра, подталкивая к работе в заповеднике, а, может быть, хотели чтобы он уехал и не маячил перед глазами медвежьей тушей.

Андрей, переполненный сомнениями, решил проверить, что это такое — жить как все. Печать Велеса у него на лбу не светилась, он мог превращаться, а мог и не превращаться. В аттестате о среднем образовании отсутствовали пометки о его магических способностях. Игорь говорил, что в Москве никому ни до кого нет дела. Андрей хотел в этом убедиться. Пожить подальше от острова, пропитанного колдовством, вычеркнуть из памяти праздники с песнопениями ведьм, славивших Долю и Недолю, и переговаривавшихся с царством мертвых. Перестать зажигать свечи в честь Авсеня и Велеса, празднуя очередной Солнечный Венок, и видеть мелкую нечисть, выглядывающую из-за углов и клянчащую подаяние.

До столицы он добрался не сразу. В первый год путешествовал из одного южного края в другой, где все было знакомо и привычно — чуть меньше волшбы, чем на Карачуне, но в каждом городке или станице растут священные деревья, рядом с которыми вкопаны столбы, пестрящие лентами и записками на шерстяных шнурках, а в магазинчиках продают плетеные тарачки от сглаза и зубной боли. Андрей ел пропитанные солнцем фрукты, чебуреки и острое жаркое в забегаловках, хватался за любую работу — собирал мандарины и хурму, вкалывал в каменоломнях и теплицах. А когда заскучал на юге, рванул в Москву. Морозы, снегопады и толчея в метро его разочаровали, зато у него случился короткий, но бурный роман с красавицей Алисой.

Они познакомились на работе. Андрей устроился грузчиком на большой склад сетевого магазина, а Алиса сидела в бухгалтерском кабинете — помощницей, потому что папа-менеджер приучал ее к ежедневному труду. Цифрами, электронными документами и кипами отчетов Алиса тяготилась, а зашедший в бухгалтерию Андрей вызвал у нее неожиданный интерес. И Алиса Андрею приглянулась: ослепительно красивая, утонченная, холеная, улыбающаяся так солнечно и беззаботно, что сердце начинает болеть от восторга.

Знакомство продолжилось посиделками в кофейне. Андрей рассказал о себе, не упоминая Берлогу Велеса — еле удержался. Сказал, что приехал в столицу из Карачуна и получил в ответ:

— А-а-а! Этот странный остров! Я хотела туда съездить, купить сувениров, но в турфирме сказали, что там нет пятизвездочных отелей. Они продают обычные и новогодние туры. Интересно было бы посмотреть, как жгут чучело Бадняка, но только ради этого терпеть отсутствие нормального сервиса… Фу! И все отели и пансионаты какие-то низкие, обшарпанные.

— У нас не строят небоскребы, — объяснил Андрей. — Зона повышенной сейсмической опасности. Даже четырехэтажные дома могут разрушиться при сильных толчках. Обычно строят двух и трехэтажные.

— Ну и хорошо, что я не поехала, — подвела итог Алиса. — Лучше куда-нибудь в теплые страны. На Мальдивы или хотя бы в Тайланд.

Андрей порадовался тому, что промолчал. То, что было неотъемлемой частью его жизни — священные деревья, парковые статуи, оживающие по приказу скальников, оборотни и ведьминские наговоры — вызывало у Алисы зевоту. Она, как и большинство столичных жителей, не помнила имена богов, не знала, что сны дарует Дрёма, а кошмары — Ведогонь, не видела мелкой нечисти, прячущейся в столичных переулках и ожидающей подходящую жертву.

Алиса выбрала его, простого грузчика, ничем не отличающегося от прочих работяг — да, симпатичного, крепкого, но не звезду экрана — а не экзотического волхва. Андрей надеялся, что это залог прочных отношений. А превращаться… он не превращался уже полтора года, последний раз в станице лихорадницу задрал, получил за это ворох снеди от бабок и уехал дальше на маршрутке, провожаемый словами благодарности. Никакого дискомфорта от житья только в человеческом теле он не испытывал. Оставалось понять, является ли «как все» пределом мечтаний. Он, конечно, выучился управлять погрузчиком, получил повышение и прибавку к зарплате. Но всю жизнь возить и таскать коробки на складе? Скверная какая-то перспектива. Даже если здоровья хватит, на склоне лет будет нечего вспомнить.

Отношения с Алисой вышли на новый уровень. Повстречались месяц на улицах, погуляли, побывали в музеях и кинотеатрах, выпили несколько литров кофе с модной выпечкой, сходили в ресторан и решили съехаться. Андрей перевез вещи в квартиру Алисы, пошел примаком — сам он делил квартиру в двумя такими же грузчиками, терпел шум и грязь, прилагавшиеся к одной трети оплаты. Пригласить ослепительную красавицу в съемное жилье было невозможно, а снимать отдельную квартиру Алиса ему запретила.

— Зачем? — сказала она. — У меня сделан ремонт, до работы недалеко. Будем жить у меня, а ты откладывай деньги на первый взнос по ипотеке. Если не разругаемся, нужно будет покупать квартиру побольше. Не знаю, помогут ли родители. Надо рассчитывать на себя.

Слова звучали разумно, и Андрей перевез свою спортивную сумку и кое-какие мелочи в уютную квартиру Алисы. Переводил деньги на квартплату и расходы, старался делить домашние обязанности пополам, часто готовил — к искреннему изумлению подруги.

— Чему ты удивляешься? — спросил Андрей, смущавшийся от ее комплиментов. — У нас на юге все нормальные мужики умеют готовить. И люди, и оборотни. Не мужик тот, кто борща сварить не может и яичницу с помидорами на завтрак пожарить. А уж мясо готовить мужикам сам Велес велел. Шашлык на Венок Купалы всегда или батя, или я мариновал. Маму не подпускали.

— Фу, — сморщила нос Алиса. — Оборотни. Хорошо, что их в столице мало, только в милиции и спецотрядах служат. И то боязно — вдруг взбесится, покусает, я потом тоже оборотнем стану.

— Ты что?! — у Андрея от удивление даже дыхание перехватило. — Что ты такое говоришь? Как это — станешь оборотнем? Что за глупости? Они к нам из других миров по Кромке пришли, это через укус не передается. Ты же не думаешь, что если тебя мартышка в зоопарке за палец цапнет, то ты обезьянкой станешь?

Казалось бы, доступное объяснение, но Алиса почему-то ужасно обиделась и не ела летний борщ, ссылаясь на изжогу от щавеля. А он варил с душой, еле-еле щавель на рынке нашел, все забито рукколой, пекинской капустой и кресс-салатом. Потому что щавель на земле растет, а все эти причудливые салаты на гидропонике. А пахотной земли вокруг столицы мало, никто ее на щавель не расходует.

Поговорили, борщ доели, и, вроде бы, забыли. Но ледок настороженности остался. Алиса цеплялась к каждому упоминанию богов, отпускала колкие шуточки насчет колдовства. Словно проверяла пределы его терпения. Андрей напоминал себе, что это и есть «как все». Напоминал и помалкивал.

Неожиданный кризис случился через полгода. Андрей вернулся с работы и еще в прихожей услышал вопрос:

— Отвечай, что это?

Он разулся, вошел в комнату и увидел, что на полу лежит его расстегнутая спортивная сумка, из которой наполовину вытащена форма волхва. Льняная сорочка, заговоренный замшевый жилет с карманами, по которым распиханы тарачки и записанные наговоры на удачу, кожаные ремни и чеканные фибулы — награды за отлично сданные экзамены, разрешение на превращение и оберег Велеса.

Всколыхнулась волна злости. Да сколько можно скрываться? Таиться, как будто он не защитник людей, а какой-то ярмарочный урод! Андрей велел себе успокоиться, сделал несколько вдохов и выдохов, спокойно ответил:

— Это форма. Я волхв.

— Я так и поняла, — прищурилась Алиса. — Сфотографировала вещи, кинула фотографии в поисковик. Вывалилась куча результатов. Почему ты ничего не говорил? Кто ты? Я почитала про волхвов. Ты превращаешься в медведя или швыряешься огненными шарами? Если честно, я не знаю, что хуже.

Высокомерие столичной жительницы, считавшей, что она выше глупых предрассудков, и при этом не видевшей общей картины мира, задело и разозлило еще сильнее. Вспомнился Игорь, повторявший, что Кара-Корунд — унылая собачье-медвежья столица и мечтавший о возвращении в Москву. Но тот хотя бы умел взглянуть на мир правильно, признавал силу богов, носил дары к священным деревьям и искренне чтил Велеса, хотя и тяготился его даром. А Алиса…

— Я перевертыш, — сухо ответил он. — Не бойся. Квартиру не подожгу.

Алиса неожиданно смягчилась. Проговорила:

— Ты ничего плохого не думай. Я толерантная. У нас иногда оборотни на склад устраиваются, я с ними всегда здоровалась, если сталкивалась. Просто… просто это было очень неожиданно. Почему ты от меня это скрывал? Почему ты работаешь грузчиком? Волхвам хорошо платят в спецслужбах, я об этом в интернете читала. И рекламный ролик есть, их в охранное агентство постоянно на работу приглашают. Телохранитель-медведь это круто, только очень богатые люди себе такое позволить могут. Ты бы зарабатывал гораздо больше. Почему склад?

— Хотел попробовать жить как все, — ответил он.

Проговаривал слова, присматривался к выражению лица, и не мог понять, когда Алиса была искренней. Сейчас, когда она уверяла его в своей толерантности, или в первый момент, когда при слове «волхв» в ее глазах отразились отвращение и капля брезгливой ненависти.

В ушах прозвучал глухой медвежий рык, сложившийся в приказ: «Пора уходить». Андрей был согласен — разбилось что-то важное, что уже не склеишь. Но хватать сумку и уходить в ночь, когда Алиса делала явные попытки к сближению, было как-то неприлично.

— Давай чаю попьем. Я пиццу заказала, разогреть надо.

— Давай, — кивнул он, обдумывая, что избрать причиной утреннего ухода с вещами.

Можно соврать, что ему позвонили из дома. Отец действительно ему звонил, попал в перерыв на работе. Спрашивал, приедет ли он домой на Зимний Солнечный Венок. Андрей не ответил ничего конкретного. Он не знакомился с родителями Алисы, и она не выражала желания знакомиться с его семьей. Подумывал вскользь предложить поехать на остров на Новый год, но теперь не хотел об этом заговаривать.

— А ты можешь сейчас превратиться? — спросила Алиса, когда они доели пиццу. — Или тебе надо какие-то заклинания читать?

— Могу в любой момент, — ответил он. — Только не на кухне. Надо в комнату пойти, потому что медведь большой.

Он разделся, чувствуя себя экзотической игрушкой — благо, не на потеху толпе, а только женщине, с которой он прожил полгода. Пришлось преодолеть барьер — как в детстве, с давними страхами. Тело изменилось, медведь встал на лапы и помотал головой, отгоняя легкую дурноту — следствие редких превращений.

Алиса вскрикнула, забилась в угол. Долго его рассматривала, что-то шептала, потом подошла поближе, но так и не решилась прикоснуться. Медведь вздохнул — от женщины веяло страхом. Человек прокатился по ламинату, встал на ноги и спросил:

— Когда мне лучше уйти? Сейчас или утром?

Теплилась слабая надежда, что Алиса скажет: «Не надо уходить, просто дай мне время, чтобы привыкнуть». Ответ разбил иллюзию.

— Лучше сейчас, — ответила она. — Мне страшно находиться с тобой в одной комнате.

Андрей пожал плечами — «а как же рекламные ролики и почетная высокооплачиваемая служба?» — собрал вещи, взял почти разряженный сотовый телефон и вышел за порог. Кнопку лифта заело. Он взвалил сумку на плечо, пошел вниз по лестнице и на третьей площадке наткнулся на компанию домовых. Столичные франты щеголяли в человеческих обносках. Подбирали из мусорных баков детские вещи, красовались друг перед другом яркими комбинезончиками и шапочками с помпонами.

— Выперла? — осклабился один из домовиков, сияющий красной звездой на шапке-буденновке. — Вали-вали. Без тебя спокойней будет. А то у всех нормальные дома, пакостить можно, как хочешь, а мы вынуждены изнывать. Волхв, понимаешь ли, заселился. Ни проводку лишний раз не замкни, ни тросы лифта не перепили, ни гололед перед дверью подъезда не отполируй, чтобы люди поскальзывались.

Андрей хотел прочесть маленькое проклятие, которое помнил наизусть, а потом махнул рукой и пошел вниз. Пусть пакостят. Пусть жильцы в домовом чате гадают, отчего поломки участились. Авось вспомнят, что надо выставить на подоконники подъездов свечи и помолиться Живе, Перуну и Мокоши.

Он провел ночь, гуляя по улицам никогда не спящего города. Утром дошел до работы, написал заявление на увольнение. Практически сразу получил расчет — Алиса поспособствовала — и поехал на вокзал, чтобы купить билет на поезд.

Медвежье ворчание стало довольным. Усилилось, когда он занял свое место в пустом купе. Желающих ехать на побережье нашлось мало — новогодние, как выражались столичные жители, праздники еще не наступили, любители скупать ведьминские сувениры не спешили посещать остров вечной осени, чтобы созерцать унылые облетевшие деревья и скрытые сухой дымкой горы.

Когда застучали колеса и за темным окном поплыли смазанные цепочки фонарей, Андрей купил чай. Долго смотрел на коричневую жидкость в разовом стакане, решился и прошептал наговор: «Дрёма-дрёма, приди в мои хоромы. Покажи вперед дорогу, скрытую во тьме. Расскажи, что надо будет завтра делать мне». Он понимал, что завтра ему придется выносить сумку из поезда, покупать билет на электричку и добираться до парома, но надеялся, что дочь Велеса поймет его правильно и покажет ближайшее будущее.

Засыпая, он подумал, что реакция Алины дала ему ответ на давно мучивший его вопрос. Нет, родители просто были такими, как были. Суховатыми, равнодушными — не всем же жить нараспашку. Они никогда его не боялись. Мама, запиравшая калитку, всегда гладила подошедшего к ней медведя, чесала за ушами, кормила выпечкой и приговаривала: «Ох, ты и вымахал, Андрюшенька! Скоро дверной проем придется расширять, чтобы ты бока не ободрал». Может быть, маме не нравились шепотки каких-то соседок, может быть, она считала, что до получения диплома недоученному волхву лучше не бродить по улице. Но не боялась и не стыдилась, нет.

Сердце успокоилось. Андрей застелил узкую койку, улегся, выключил свет и понял, что с радостью предвкушает возвращение домой. На остров, где чтут богов, где за осквернение священного дерева наглеца настигнет неотвратимая кара. Где медведь будет бродить по улицам в компании пса и волков, и в них никто не будет тыкать пальцами. Еще и зазовут во двор приструнить домового или овинного, потому что молоко в холодильнике скисает. А потом покормят простой, но сытной едой. И на десерт дадут краюшку хлеба, политого медом.

Он незаметно провалился в сон — убаюканный стуком колес и темнотой. Провалился и оказался за столом в какой-то обшарпанной средневековой забегаловке. То, что средневековой, было понятно по интерьеру и одежде посетителей — форма волхва казалась образцом современности. Невидимый Андрей сидел на табурете и слушал разговор двух мужчин.

— Нагулялся? — низкий голос рыжего переполнялся гневом. — Где тебя носило, бог-пограничник? Куда ты пропал на полсотни лет? Твоя куртка пропитана запахом затхлости, руки трясутся — стыдно посмотреть. Ты в своем уме? Помнишь о возложенных на тебя обязанностях? Почему твои стражи не спешат на помощь заплутавшим на Кромке людям?

— Не кричи, Авсень, — Чур потер неряшливую седую щетину. — Говоришь, полвека прошло? Хм... Мне казалось — не больше трех лет. Значит, время там текло иначе.

— Где? — чуть тише спросил рыжий Авсень, и пробежался пальцами по золоченым пуговица вышитого кафтана.

— Это мне неведомо.

— Ты, охранитель границ, не можешь ответить на этот вопрос?

— Не могу. Ты спрашивал, куда я пропал. Когда стражники известили меня о странной тропке, возникшей неподалеку от входа в Бездну Мертвых, я пошел на разведку. Взял с собой десяток воинов. Как видишь, недавно вернулся, — Чур потянулся за кружкой, в три глотка выпил воду, продолжил. — Тропа вывела нас в мир, в котором не было жизни — в обычном понимании. Я подумал, что это очередное гнездовье ледяных драконов. Решил зачистить подготовленную лежку — в Бездну уходят те, кто отжил свои века во всех возможных мирах, им дарован покой, и грех оставлять опасность на их последнем пути. Мара лелеет своих ледяных питомцев и никогда не озаботится расчисткой тропы для тех, кто ищет посмертное пристанище.

— Да, — согласился Авсень.

— Вернемся к моим злоключениям. Мы углубились в мир, оказавшийся воистину безразмерным. Куда ни глянь — снег. На горизонте что-то чернело, и наш отряд двинулся по сугробам, чтобы проверить, какая тварь свила там гнездовье: чем дальше, тем сильнее чувствовалась незнакомая магия. На третий день у нас значительно сократились запасы еды, и я приказал своим людям возвращаться. Мы не ответственны за миры, наше дело — пресекать нарушение границ и следить за порядком на Кромке. Я решил оставить сторожевой пост возле Бездны и проследить, не выползет ли на дорогу неведомая угроза. Было ясно как день, что в снегу угнездился не дракон, их магию спутать с какой-то другой невозможно, а остальное выяснится при наблюдении.

Андрей сосредоточил взгляд на Чуре. Рассмотрел наполовину оторванный воротник теплой пятнистой куртки, скрюченные пальцы правой руки — Чур взял кружку левой — и призадумался. Тот, кто задержал и почти одолел Чура — опасен. Очень опасен. Мало кто из обитателей миров рискнет вступить в схватку с богом, а если и осмелится — от самонадеянности или по недомыслию — обычно терпит сокрушительное поражение.

— Враг напал, когда мы повернули к выходу. Сотни ледяных ос вела чья-то злая воля. Яд оказался смертелен для всех, кроме меня. Но и мне пришлось несладко, честно тебе доложу. Они облепляют стаей, пробираются под одежду и жалят до временного паралича. А потом отступают, оставляя недвижимое тело, и усаживаются на снег до следующего нападения. Кинжалом от них не отобьешься, а к другому оружию я не привык. Меня гоняли по снежной пустыне, как охотничью добычу. Яд мутил разум, заставлял утратить наблюдательность. Я не сразу приметил, что ледяные осы сменяются. Половину суток меня преследовали светло-голубые, потом исчезали, давая роздых, наутро появлялись серые с сиреневым брюшком. И так по кругу. Я утратил чувство времени, потерял зрительные ориентиры. Мне позволили приблизиться к темной точке, когда-то маячившей на горизонте. Это оказались развалины древнего храма. Рядом возвышалась полуразрушенная башня-минарет с винтовой лестницей. Так я нашел пристанище на годы плена. Иногда мне молчаливо разрешали спускаться. Пару раз я добирался до места первой схватки, видел оружие и занесенные снегом тела моих воинов. Эту границу мне запрещали переступать: прилетали обе стаи, жалили до потери сознания, и вынуждали возвращаться к минарету. Обшаривать развалины мне не мешали, и это не удивляло — в руинах было меньше магии, чем в сторожах-осах. Устав от бесплодных попыток побега, я перестал спускаться с минарета. Сделал первый шаг к спасению, сам того не ведая. Наши тела крепче людских, способны обходится без воды и пищи, оправляться от смертельных ранений и яда. Я проДрёмал несколько месяцев. Днем просто мерз, ночью коченел от холода, укрывался курткой. По утрам слизывал снег с камней. Осы не залетали в башню, яд усвоился и перестал затуманивать разум и зрение. Я смог увидеть, где прячутся мои сторожа: в считанные минуты стремительного рассвета и при коротком закате. Днем солнце и снег слепили глаза, прятали лежку. А на рассвете и закате удалось заметить блики — за мной наблюдали через бинокль или оптический прицел. Стражники утратили бдительность, месяцы неподвижности уверили их в моей беспомощности. Фокус удался.

Авсень и Андрей слушали рассказ, затаив дыхание.

— Я вложил все сбереженные силы в марш-бросок. За ночь добежал до лагеря стражников. Они расположились за глыбами льда, с относительным комфортом: две просторные кемпинговые палатки с тамбурами, походные печки, оборудованная наблюдательная площадка. Их было двое. Двое колдунов со странными талисманами — сначала мне показалось, что это кровавый янтарь. Я убил их до того, как они призвали ледяных ос. Повезло.

Чур вытащил из кармана талисман. Андрей присмотрелся к осе, дремлющей в кровавом коконе. Авсень прикоснулся, отдернул палец, нахмурился.

— Это лёд, — проговорил он. — Никогда не видел такой магии. Мара?

— Возможно, — согласился Чур. — Мара или Чернобог. Карачуну такая волшба не под силу. Я забрал талисман и сразу вышел на Кромку — исчезло расстояние и препятствия. Первым делом я проверил своих стражей. Вышки повалены, казармы почти разрушены. Я объявил общий сбор... мой приказ пронесся над Кромкой, растаял в мирах. Не явился ни один стражник. Теперь, когда я знаю, что прошло около полувека, мне понятно: прежние освободились от клятвы, новые еще не пришли на службу.

— И что теперь делать?

Чур не ответил. Повернул голову, словно наконец-то заметил невидимого наблюдателя. Вперился взглядом в Андрея, и того выбросило из сна. В купе поезда, мчащегося по рельсам. В темноту и обыденность привычного мира, без намека на средневековую таверну.