Остров Обречённых

Мраморная лестница начиналась внезапно — прямо из высохшей земли, утоптанной тысячами ног. Ни перил, ни узоров: гладкий камень, ослепительно белый на солнце и непривычно холодный среди раскалённого песка. Внизу, у её подножия, стояли двое. Приземистый мужчина средних лет в чёрной судейской мантии и рядом с ним — молодой телохранитель, чьи доспехи ещё не успели принять форму его тела и слегка отдавали запахом свежей, дублёной кожи.

В нескольких метрах перед ними начинались покосившиеся бараки Нижнего квартала. Серые строения угрюмо нависали над узкими улицами, прижимаясь друг к другу, словно надеясь укрыться от безжалостного солнца. В их тени толпились десятки людей, чьи тяжёлые взгляды невидимыми кинжалами впились в чужаков. Одни смотрели с ленивым любопытством, другие — с завистью, но большинство — с неприязнью, которую непременно старались скрыть.

Судья, крепко сжимая в руке свиток, казалось, вовсе не замечал их. Он задумчиво глядел себе под ноги, на трещины между камнями, на эмблему Центрального лагеря, украшавшую каждую ступень посередине, и иногда, будто с надеждой, поднимал глаза вверх, туда, где лестница терялась в свете. Телохранитель, напротив, не упускал бедняков из виду. Кисть его правой руки демонстративно лежала на рукояти меча, висевшего на поясе. Он всматривался в лица, задерживая взгляд дольше обычного. Едва его внимание настигало кого-то, люди тут же отворачивались и возвращались к своим делам — к котлам, к драным тряпкам, которые здесь называли одеждой, к детям, к унылой повседневности.

— Долго нам ещё тут стоять? — негромко спросил он, смахивая пот со лба. — Там всё готово. Ждут только вас.

— Джони, не нуди, — коротко ответил судья, не оборачиваясь.

Джон огорчённо вздохнул и чуть ссутулился, но едва последнее слово замерло в спёртом воздухе, как наверху лестницы вспыхнули силуэты — чёткие и резкие, на мгновение затмившие палящее солнце. Их было пятеро.

Четверо высоких, широкоплечих мужчин по краям были облачены в прочную кожаную броню. На их грудях красовался герб Лагеря — простое, но выразительное изображение треугольного щита, заслонявшего неспокойные воды океана. Тот же символ поблёскивал холодной сталью на рукоятях их заточенных мечей. А между ними, отбрасывая на мрамор чёткую тень, шла одна фигура — стройная, невысокая, в приталенном чёрном платье.

Судья поднял голову. Сощурившись от солнца, он приставил ладонь козырьком ко лбу и пристально всмотрелся в силуэты наверху. С тела будто спала прежняя усталость: плечи расправились, спина вытянулась в тугую струну. Пальцы его левой руки неосознанно скользнули по краю мантии, приводя её в безупречный вид. Он замер в неподвижности и, почти не моргая, ожидал, пока фигуры подойдут ближе.

Как только девушка встала на последнюю ступень, он исполнил демонстративный, выверенный поклон.

— Госпожа Анна! — отчётливо произнёс он с нескрываемым восхищением. — Ваша красота, как и предписывает статус, безупречна!

Леди ответила безукоризненным реверансом.

— Добрый день, лорд Дариус. Благодарю вас, — сказала она голосом ровным, как гладь песка в ближайшей равнине.

Её взгляд, скользнув мимо его лица, на мгновение остановился на телохранителе.

— Приветствую вас, сэр…? — вопросительная интонация повисла в воздухе.

Джон едва заметно напрягся, подбородок его поднялся будто по команде, но ответил без заминки:

— Я не рыцарь, госпожа. Просто Джон.

— Вот как? — брови Анны чуть приподнялись, в её тоне зазвучала лёгкая, почти учёная ирония. — Надеюсь, служба нашему новому судье придётся вам по нраву. — Она кивнула, не задерживаясь на нём дольше положенного.

Именно в этот миг, перехватывая её внимание, Дариус сделал шаг вперёд и церемонно протянул руку. Девушка с тем же бесстрастным выражением сделала вид, что не заметила этого благородного жеста, и чётким движением преодолела последнюю ступень самостоятельно. Лишь край шёлкового платья едва коснулся его застывших пальцев.

— Что могло заставить вас спуститься в Нижний квартал? — не выдавая огорчения, спросил Дариус, наконец убирая повисшую впустую руку. — Для дамы вашего положения здесь может быть опасно, даже в сопровождении преданной стражи.

Анна продолжила путь к мрачному лабиринту бараков. Дариусу оставалось лишь последовать за ней.

— Думаю, вы и сами прекрасно догадываетесь, лорд Дариус, — отозвалась она через плечо, и в её ровном голосе запорхали лёгкие нотки недовольства.

Безмолвная стража немедленно сдвинулась с места, вновь смыкаясь вокруг хозяйки. Судья, словно опомнившись от оцепенения, шагнул следом. Он нагнал девушку буквально за пару шагов и, снизив голос до придворного шёпота, предназначенного лишь для неё, спросил:

— Ваше появление как-то связано с сестрой?

Анна не замедлила шага. Её профиль оставался непроницаемым, а взгляд был устремлён вперёд, будто вопрос остался неуслышанным.

— В сторону! — рявкнул страж, не снижая шага. Его латная рукавица грубо пихнула стоявшего посреди дороги мужчину в плечо, и тот, не успев обернуться, шлёпнулся в пыль, выронив из кармана полусгнившее яблоко.

— Я слышал, что вашу сестру видели у входа в «Пьяную крысу» примерно час назад, — произнёс Дариус, делая паузу, чтобы оценить эффект сказанного. — Разрешите нам с Джоном составить вам компанию. С нами безопаснее будет.

— Вы непомерно заботливы, милорд, — откликнулась она тоном, в котором угадывалась глубокая, почти физическая усталость от этого диалога. И тут же шаги её замедлились, а затем вовсе прервались. Застыв в полуобороте, она будто очертила между ними невидимую границу. — И мне очень хочется верить, что ваш «осведомитель» просто оказался в нужном месте… а не выполнял приказ следить за моей семьёй. Ведь так?

— Разумеется, — ответил Дариус с вежливой, выученной улыбкой.

— Прекрасно. — Анна кивнула, сделав вид, что поверила. — Кстати… позвольте поинтересоваться: неужели у новоиспечённого судьи недостаточно забот? Какие обстоятельства привели сюда вас?

Не дожидаясь ответа, она вновь двинулась вперёд.

— Правосудие, госпожа, — коротко бросил он ей вслед, и в этой фразе слышалась гордость.

— Разве для того чтобы казнить кого-то из Нижнего квартала, требуется разбирательство судьи?

— Строго говоря — нет, — сквозь его невозмутимость промелькнуло удовольствие знатока. — Старший смены ближайшего поста стражи имеет право вынести вердикт самостоятельно.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Но закон обязывает меня присутствовать при исполнении приговора и засвидетельствовать его своей подписью.

— Любопытно, — задумчиво произнесла Анна. — Не припомню, чтобы лорд Филипп утруждал себя подобным.

— Лорда Филиппа лишили должности, — сказал новый судья, растягивая слова. — И выбрали меня.

Он позволил себе едва заметную улыбку.

— Я не намерен повторять его ошибок.

После этих слов их шествие продолжилось в молчании, которое нарушал лишь ритмичный скрежет песка под сапогами стражи да шипящие всплески голосов из-за тонких стен. С каждым поворотом дорога, вернее, то, что от неё осталось, становилась всё более враждебной.

Многочисленные сезоны дождей размыли тропу, и без должного ухода она превратилась в хаотичное полотно. Кое-где образовались глубокие ямы, а где-то — вздыбленные участки. Чёрные открытые туфли Анны, элегантно поддерживавшие общий образ, были предназначены исключительно для твёрдых, отшлифованных улиц Верхнего квартала. Местами плохо вытоптанный песок так и норовил поглотить её тоненькую шпильку.

— Эта имперская шлюха — подстилка Вильяма, — донёсся из толпы приглушённый женский шёпот. — Самая дорогая проститутка на острове!

Липкие, ядовитые слова въелись в сознание Анны. Девушка не изменилась в лице, сделав вид, что не услышала. Только глаза её на мгновение скосились в сторону источника голоса, тут же вернувшись к прежней, ледяной точке перед собой. Благородная леди прекрасно знала, что говорят о ней за спиной.

Дариус тонко уловил это мимолётное напряжение и поспешил нарушить тишину, надеясь переключить её внимание.

— Прошёл уже почти месяц, а вы так и не удостоили меня поздравления с назначением…

— Примите мои самые искренние поздравления, — сухо произнесла Анна. — Надеюсь, вы наконец обрели должность, соответствующую масштабу ваших амбиций?

Ответом стало лишь непробиваемое молчание. Дариусу явно было что сказать, но говорить он не спешил. Что именно осталось невысказанным, можно было лишь предположить по единственному красноречивому жесту: его губы, медленно, почти чувственно, растянулись в довольной ухмылке.

Чем глубже они погружались в дебри Нижнего квартала, тем отчётливее ощущался тяжёлый запах пота, грязи и дыма. К нему примешивалась вонь сгнивших овощей и смрад человеческих нечистот, сливаясь в густую, едкую атмосферу, висевшую неподвижным маревом. Она не просто проникала в нос — она впивалась в лёгкие каждому, кто был чужд этому месту. Анна поморщилась и судорожно прижала платок к носу. Даже пронзительные, ненавидящие взгляды толпы, казалось, отступали на второй план перед этой всепоглощающей вонью.

Неожиданно из толпы прозвучал знакомый голос:

— Шикарное украшение смотрится ещё краше на твоей изящной шее! — выкрикнул юноша, не скрываясь в толпе. — Рад тебя видеть, лисичка! — добавил он, не понижая голоса.

Анна замерла, будто вросла в землю. Этот голос… Она уже позабыла, как он звучит. Лёгкая дрожь пробежала по её спине. Брови резко взметнулись, пальцы дрогнули, рука опустила платок. «Лисичка»… Только один человек называл её так. Она рванула взглядом по мельтешению лиц в отчаянном желании разглядеть знакомые черты — и увидела.

Парень смотрел прямо на неё — с той самой улыбкой, за которой всегда шло что-то ещё. Девушка на миг забыла вдохнуть.

— Обращайся к даме как положено! — громом среди ясного неба прозвучал голос Дариуса. Судья бросил строгий взгляд на Джона и едва заметно одобрительно кивнул.

Его телохранитель шагнул вперёд и незаметным отточенным движением заставил неосмотрительного юнца упасть на песок. Напуганные жители Нижнего квартала отхлынули, освобождая вокруг него пустое пространство.

— Прекрати! — голос Анны прорезал улицу резко и неожиданно.

Щёки её слегка порозовели, пальцы непроизвольно ухватились за ярко-зелёный кулон на золотой цепи, что украшала её шею.

Стражи растерянно перебросились взглядами и почти одновременно повернулись к ней, замерев в ожидании её воли. Юноша перевёл дыхание, медленно поднялся, поправил выцветшую рубаху и поднял с земли помятый головной убор. Он посмотрел на Анну так, будто удара вовсе не было, и широко улыбнулся.

— Вы его знаете? — настороженно спросил Дариус, внимательно наблюдая за её реакцией.

— Оставьте его, — сказала Анна после короткой паузы. — Нам всем пора.

Пальцы её сжали кулон крепче прежнего.

Она поспешила отвернуться, но было поздно. Эта встреча пробила брешь в памяти. Воспоминания, намеренно запертые на семь замков, рванулись наружу, вызвав болезненное чувство тяжести в груди. Анна глубоко вдохнула, стараясь сохранить видимость хладнокровия, и буквально приказала себе ускориться.

— Вы слишком добры к нему, — не скрывая подозрения, вторгся в мысли девушки Дариус, отметив наливающийся румянец на её скулах. — Джон мог за минуту научить этого грубияна хорошим манерам на всю оставшуюся жизнь.

— Такие «уроки» здешних ничему не научат, — тихо произнесла Анна. — Они лишь сильнее разжигают в их сердцах пламя ненависти по отношению к таким, как мы.

— Лисичка… — тихо повторил судья, задерживая взгляд на её рыжих локонах. — Любопытное прозвище.

— Я попрошу вас не называть меня так, — сдержанно поправила Анна.

— Да, конечно. — Он помедлил. — И всё же вы не ответили. Этот юноша вам знаком?

Девушка чуть замедлила шаг. Её взгляд на мгновение упёрся под ноги — будто в поисках ответа, написанного на песке. Пальцы левой руки крепче сжали подол платья. Пауза затянулась.

Внезапно из-за одного из бараков выскочил чумазый мальчишка, босой, с ободранными коленями. Он нёсся прямо на них и затормозил лишь в последний миг, уставившись на Анну.

— Женщина… — он запнулся, сглотнул. — Дайте монетку… — не отрывая взгляда, почти шёпотом пробормотал он.

Не решаясь приблизиться к мужчинам, на поясах у которых висели мечи длиннее его самого, мальчик остановился в нескольких шагах от процессии и робко протянул руку, не поднимая её выше пояса.

Девушка рефлекторно попыталась нащупать кошелёк, но быстро поняла, что её наряд — сшитый строго под выходы в свет — не имел ни карманов, ни пояса, на который можно было бы его повесить. Она замерла в этой неловкой позе, и прежде чем сообразила, что ответить, к ней подбежала пожилая женщина в потрёпанной кофте. Грубо ухватив ребёнка за руку, она дёрнула его к себе, так что тот взвизгнул, и, не выпуская, склонилась в неловком, униженно-глубоком поклоне.

— Прошу прощения, великая госпожа, — ехидно обратилась она. — Его мать померла слишком рано и не успела объяснить, что такое приличие. Он больше не посмеет беспокоить ваше величество.

Анна оставила завуалированную насмешку без ответа. Лишь уставилась на неё холодным, неподвижным взглядом.

Этого оказалось достаточно. Один из стражей шагнул вперёд, загораживая хозяйку.

— Пошла прочь, оборванка! — повышенным тоном велел он, презрительно глядя на старуху.

Та, не проронив ни слова, выпрямилась, насколько смогла. Стиснув в той же мёртвой хватке руку мальчишки, она развернулась и потянула его за собой, растворившись в лабиринте потрескавшихся стен так же быстро и бесшумно, как и появилась.

— Не стоит переживать за него, — уверенно заговорил Дариус, ловко перешагивая через зловонную лужу. — На вид ему уже лет восемь, и, поскольку живёт он здесь, наверняка рождён вне закона, а значит, скоро его заберут в Братский дом Горного лагеря. На ближайшие годы у него будут еда и крыша над головой.

Ответом ему стал лишь резкий, обрывистый вздох Анны.

Следующую улицу группа прошла молча. Тропинка петляла между завалами, пересекала узкие арки и проваливалась в очередные ухабы, засыпанные мусором. И вдруг один из стражей, тот, что шёл рядом с леди, заговорил — будто бы сам с собой, без обращения к кому-то конкретно:

— А у меня сынишка… немного старше этого мальца, — покосившись на хозяйку, произнёс он хрипловато, будто слова застревали у него в горле. — Наверное, сейчас помогает жене по хозяйству. Или гоняет собаку по двору, он это любит. — Короткая улыбка быстро погасла.

Через пару шагов он неуверенно повернул голову к Анне и продолжил — тоном, в котором смешались решимость и осторожность:

— Джек… родился, когда я только пытался поступить на службу. Конечно, нам с женой — простым полевым рабочим — помощник управляющего лагерем не дал бы разрешения на ребёнка. Нас даже не пустил бы на порог, как бы мы ни кланялись, как бы ни умоляли…

Он сглотнул, его кадык судорожно дёрнулся.

— Через месяц ему исполнится восемь. А по закону… ну, вы знаете, — голос предательски дрогнул на последних словах. Он откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — В общем… Если вы… вдруг сможете сказать за нас слово перед сэром Вильямом… Может, он сможет договориться? Мы с супругой не богаты… но век за вас молить будем. Жена, если надо, будет приходить хоть каждый день — мыть, стирать, помогать готовить… да хоть стены в казармах скоблить. Только бы его не забирали.

— Сэр Вильям напрямую такими вопросами не занимается, — произнесла Анна, стараясь сохранить официальный тон.

— Но… — тихо добавила она, смягчая интонацию, — если представится возможность, я попрошу его помочь. Но ничего не обещаю. — Она на секунду встретилась с его взглядом, и в глубине её глаз мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. — Вас, как и вашего сына, зовут Джек, верно?

— Да… Точно! В честь меня и назвали сынишку, — вырвалось у стража. В его голосе впервые пробилась хрупкая надежда. Он взбодрился, и опущенный прежде взгляд на миг уверенно встретился с её. — Спасибо… большое, истинное спасибо, госпожа!

— Мы на месте, — вмешался Дариус, заметив впереди плотное кольцо людей.

На ближайшем краю показавшейся площади, широко расставив ноги, стоял высокий и плечистый мужчина; его офицерские нашивки поблёскивали на солнце. Он обводил толпу тяжёлым, оценивающим взглядом, одной рукой придерживая шлем, а другой смахивая пот с коротко остриженных волос. В стороне от него, сбившись в полукруг, переговаривались трое скучающих стражей. Заметив краем глаза приближающуюся процессию, он словно ожил: надел шлем, подбородок приподнялся, спина выпрямилась. Офицер сделал несколько точных шагов навстречу.

Разговоры толпы оборвались на полуслове, движения замедлились, а десятки присутствующих разом уставились на прибывшую знать. Воцарилась глухая, давящая тишина — только скрип песка под сотней переминающихся ног да редкое покашливание.

— Приветствую вас, лорд Дариус, — короткий кивок. Его взгляд, почтительный и холодный, скользнул в сторону. — Госпожа Анна.

Девушка ответила почти незаметным движением головы. Её глаза невольно скользнули к его правой руке. Точнее, к тому, что её заменяло: грубый железный протез, потемневший от времени, испещрённый царапинами и вмятинами. Он напоминал скорее инструмент или оружие, чем попытку заменить утраченную конечность.

— Здравствуй, лейтенант Картер, — произнёс Дариус ровно, без малейшей тени любезности. — Что у тебя? Кратко.

Офицер молча качнул головой в центр площади. Туда, где над головами зевак возвышалась гильотина.

На её платформе стоял на коленях приговорённый, надёжно зафиксированный верёвками. Петли впивались в его обнажённое тело, образуя жуткий узор на коже, покрытой синяками и ссадинами. Волосы слиплись от засохшей крови, лицо распухло до неузнаваемости, дыхание хрипело в груди с каждым мучительным вдохом. Его глаза, стеклянные и пустые, не отражали ни боли, ни осознания происходящего. Даже появление судьи осталось для него незамеченным.

Рядом, молчаливо и неподвижно, стояла жрица храма Общего Отца, укутанная в полупрозрачную голубую мантию. Лицо, скрытое капюшоном, казалось высеченным из воска — бледное, холодное, без единой тени живого чувства.

— Напился, — начал офицер ровным, безжизненным голосом, будто зачитывал рапорт. — Уснул за бараками. Когда очнулся — женщина рядом развешивала бельё. Он её изнасиловал.

Дариус обвёл толпу медленным, тяжёлым взглядом, затем устремил его на приговорённого. Оценивающе оглядев его, судья слегка поморщился. Затем сделал шаг ближе к Картеру, наклонившись так, чтобы слышал только собеседник:

— Пострадавшая из Нижнего квартала?

— Да, местная.

— Жива?

— Так точно.

Неподдельное недоумение на миг исказило лицо Дариуса. Затем он произнёс слова, тщательно выговаривая каждое:

— Изуродовал? Покалечил?

— Синяки. Ссадины. В остальном — цела, — мгновенно ответил лейтенант.

Дариус ещё раз посмотрел на преступника — внимательно, без брезгливости, словно на плохо составленный документ с юридическими ошибками.

— То есть… смертная казнь за изнасилование бродяжки?

Картер не ответил. Его прищуренный взгляд не дрогнул. Он смотрел прямо в глаза судье — твёрдо, уверенно, без тени сомнения или оправдания.

Дариус откинул голову, будто взвешивая что-то в уме. Потом отступил на шаг и произнёс уже громко, на всю площадь:

— Что ж… лейтенант Картер, вы в очередной раз наглядно демонстрируете жителям Центрального лагеря…

Он намеренно задержал взгляд на его железном протезе. Уголок губ едва заметно дёрнулся в подобии улыбки.

— …твёрдую руку закона.

Окружение отреагировало по-разному. Кто-то не сдержал хриплый смешок, другие, едва улыбнувшись, на всякий случай отвели глаза, а кто-то лишь стиснул челюсти, не разделяя подобного юмора. Сам Картер оставался непоколебимым — ни мускул не дрогнул на его лице. Будто не услышал, или же колкие слова и вправду отскакивали от его стального шлема, теряясь в песке у ног.

Подпитанный сдавленным смешком толпы, Дариус отпустил наконец усмешку — она сорвалась непривычно открыто. Вслед за ней его взгляд сам собой метнулся к Анне. Её холодная маска не дала ни трещины. Улыбка судьи тут же сошла на нет, оставив после себя лишь плоскую, профессиональную линию.

— Действуй, лейтенант, — произнёс он сухо и окончательно, словно подписав смертный приговор.

Картер резко повернулся к Дариусу спиной и обратился к приговорённому:

— У тебя есть последнее слово?

Из груди осуждённого вырвался хриплый, пузырящийся звук — не то попытка что-то сказать, не то предсмертный стон. Его губы, распухшие и в кровоподтёках, зашевелились.

— Ммм… а-а… — захрипел он, пытаясь собрать слюну и мысли, разбитые в крошево похмельем и болью. Взгляд его так и не сфокусировался. — Та… та женщ… она са…

— Приступайте. — Офицер не дал ему закончить и резким жестом махнул рукой в сторону жрицы.

Та, будто марионетка, пришла в движение. Из складок мантии возник короткий, ритуальный кинжал с холодным, отполированным лезвием. Она сделала бесшумный шаг к платформе.

— Вам, пожалуй, не стоит этого видеть, госпожа, — с искренним теплом сказал Дариус, заслоняя Анну от вида гильотины. — Я бы проводил вас и дальше, но положение обязывает меня присутствовать до конца.

— Благодарю за заботу, — ответила девушка и склонила голову в коротком, безупречно выверенном поклоне.

Не добавив ни слова, она развернулась и зашагала прочь, стараясь как можно скорее оставить площадь позади. Стража мгновенно пришла в движение, последовав за ней и вновь сомкнулась вокруг неё плотным, живым кольцом, отсекая шум и тяжёлые взгляды.

Крики насильника, на чьей плоти вырезали ритуальные символы, отражались от деревянных стен и смешивались с неумолимой речью жрицы. Их эхо доносилось ещё на многие десятки метров, словно сама площадь пыталась вышвырнуть их за свои пределы.

— Пусть Правый, Судья всех деяний, справедливо определит твои грехи.
— Пусть Милосердная, светом сердца ведомая, попросит у Общего Отца прощения за твои прегрешения.
— Пусть Ведающий, плетущий нити судеб, укажет путь к Нему.
— Пусть Общий Отец определит твоё место в вечном Царстве Своём.
— Пусть Хранитель оберегает всё, что тебе дорого, в этом бренном мире.

Едва Анна вышла за пределы площади, как её настиг радостный рёв толпы — правосудие свершилось. Но в этих криках не было торжества закона, лишь чистое, неприкрытое наслаждение зрелищем. Девушка на мгновение зажмурилась, пытаясь отгородиться от звериного ликования, и почти побежала прочь. Голова налилась тяжестью, будто внутри медленно закручивался тугой, тупой обруч. Даже когда шум остался позади, он ещё долго звенел у неё в ушах — глухим, липким гулом. Следующие несколько кварталов промелькнули в отстранённом оцепенении.

— Госпожа, мы на месте, — тихо сказал Джек, не желая прерывать её погружение в мысли. — Вон там, за поворотом.

Анна вздрогнула, словно выныривая из глубокой воды, обернулась — за поворотом виднелось крупное обветшалое здание. Его крыша казалась готовой обрушиться в любой миг — нагромождение грубо обтёсанных досок, выкрашенных временем в серо-бурый цвет; один её угол уже заметно покосился. Над дверью покачивалась вывеска. Кривые буквы, складывавшиеся в «Пьяную крысу», и грубая резьба в виде этого грызуна были изъедены трещинами — словно те самые крысы и вправду точили по ней зубы долгие годы.

Несмотря на отталкивающий вид, заведение явно пользовалось популярностью у местных — в чём убеждала доносившаяся изнутри мелодия лютни. Приятная музыка ощущалась здесь неуместной: как перчатка из бархата, оставленная на дне помойной ямы.

Анна сделала несколько шагов вперёд, но едва успела детальнее разглядеть вывеску, как из дверей с грохотом вывалились трое подвыпивших мужчин. Пошатываясь и матерясь, они обошли здание и тут же принялись справлять нужду прямо на его стену.

— Стойте, — резко скомандовала юная леди, не скрывая отвращения.

В этот момент из-за ветхого деревянного ограждения вышла женщина, натягивая штаны прямо на ходу. Пьяная, с заплывшими глазами и спутанными волосами, она, казалось, не замечала никого вокруг. Анна поморщилась и отпрянула, зажмурившись на миг, будто пытаясь стереть картинку с сетчатки. Но через секунду её веки резко распахнулись, и взгляд впился в ближайших стражей:

— Вы двое. Проверьте, там ли она, — велела девушка и поспешно отошла в сторону, чтобы не видеть происходящее.

— А если госпожа Лиана не захочет выходить? — уточнил один из мужчин, когда второй уже направился ко входу.

— Скажи ей, что я жду снаружи. И я в ярости, — прозвучало кратко, холодно и так, что дальнейших вопросов не последовало.

***

Деревянные столы, покрытые пятнами и засохшими потёками от кружек, были плотно уставлены мисками со скромной, но сытной едой. В дальнем углу заведения, на широкой бочке, сидел молодой парень с лютней и наигрывал весёлую, ритмичную мелодию. Пол, изрезанный следами грязных сапог и напитанный пролитым пивом, скрипел под ногами отплясывающих гостей. Громкий смех, звон кружек и пьяные возгласы перекрывали музыку, сливаясь в единую хмельную симфонию.

Казалось, это могло продолжаться вечно. Но вдруг один из мужчин с грохотом ударил пивным кубком о стол: напиток брызнул через край, а сам стол заметно пошатнулся. Обратив на себя внимание, он неспешно поднялся, поправил пыльную рубаху, встряхнул густую бороду и шагнул в центр зала.

— Друзья! — обратился бородач ко всем присутствующим. — Вот и кончился ещё один сезон работ! Мозоли, пот, драки за место в тени — всё позади. Мы выстояли. Мы справились. Так всегда было и будет. Теперь — время праздновать! Выпьем же за наши руки, что не боятся работы! За спины, что выдержат любую ношу! За души, что умеют радоваться, даже когда всё против! За нас! За наших близких! За хлеб на столе! Ура!

Народ взревел, поддерживая тост одобрительными криками и свистом. Под звуки всеобщего ликования оратор поднял кубок над головой — высоко, как знамя, приглашая всех разделить торжественный момент, — и одним глотком осушил его. Остатки пива стекали по его усам, поблёскивая в свете солнца янтарными каплями. Но не успело веселье вспыхнуть с новой силой, как по залу прокатился глухой стук молотка.

— Это чё ещё такое?.. — обернувшись, пробормотал он, почёсывая затылок.

У стойки корчмарь сосредоточенно прибивал к стене новый лист бумаги. На нём, выжженный чётким клеймом, красовался герб Центрального лагеря.

— Сегодня днём принесли… Велели повесить, — неохотно буркнул корчмарь, забивая второй гвоздь.

— Похер мне, когда принесли, — рявкнул коренастый мужчина, обводя взглядом зал. — Что там написано? Есть тут кто умеет читать?

Но обученный грамоте доброволец оказался ближе, чем он ожидал.

— Специально для тебя, Норман, — проворчал корчмарь и нехотя начал читать по слогам:

«Уважаемые жители Центрального лагеря! От лица всего руководства поздравляю вас с окончанием полевых работ. Весь урожай был собран вовремя и в полном объёме. Каждый внёс бесценный вклад в наше общее дело!

Также довожу до вашего сведения, что в связи с возникшей необходимостью объявляется проведение военных учений. Каждый мужчина в возрасте от двенадцати лет обязан проходить ежедневную боевую подготовку на протяжении трёх месяцев. Отдельные категории трудящихся освобождаются от прохождения боевой подготовки полностью или частично. Подробности вы можете узнать на своём рабочем месте у руководителя.

Управляющий Центральным лагерем, лорд Роберт.»

В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже музыка стихла, а лютнист неловко опустил руки. Один из мужчин тихо выругался сквозь зубы, нервно сжимая кружку, и в ту же секунду её глиняный край треснул. Тот, кто ещё секунду назад шутил, теперь молчал, пытаясь осознать услышанное.

— «В связи с возникшей необходимостью»… — задумчиво пересказал Норман. Потом поднял взгляд и мрачно добавил: — Ох, не к добру это, сука…

— «Отдельные категории трудящихся…» Это они для кого так мудрёно пишут? — возмутился один из гостей. — Половину слов не разберёшь! Хоть кто-нибудь понял, кому из нас тут не надо подготавливаться?

— Это про тебя, дурень, — хохотнул корчмарь, скалясь. — Засуха ли, дожди — тебе с твоей лопатой всегда работа найдётся. Свиньи-то срут круглый год!

Он расхохотался — резко и звонко. Судя по улыбкам вокруг, шутка многим пришлась по душе.

— Хи-хи, — раздался звонкий женский смешок с дальнего столика. Легкомысленный и задорный, он словно рассёк напряжённый воздух зала, привлекая внимание. И, быть может, именно он спас владельца заведения от зачесавшегося кулака свинопаса.

— Это что ещё, блядь, за нововведение?! — взревел Норман, с грохотом бросив бокал о стол. — За шестнадцать лет, что я на этом сраном острове, никогда такого не было!

Он подошёл ближе к бумаге и продолжил, размахивая руками:

— Этот членосос что, решил, раз поле вспахано и впереди сезон дождей — мы теперь хуи пинать будем? Кто, по его мнению, плуги подрихтует?! Кто мотыги поправит?! Или, может, амбары, что рассыпаются в щепу, сами себя починят?

— У моего сына день рождения, — хмуро вставил свинопас. — Я обещал научить его удочку держать. А теперь что?

— А теперь будешь вместе с ним учиться держать меч, — прорычал Норман, яростно сжимая кулаки. — Уж как бы мне хотелось этим самым кубком его лордовский череп расколотить! — выдохнул он сквозь зубы, глядя в сторону стены с приказом.

— Тсс! Тише… — негромко одёрнула Нормана незнакомая женщина, потянув его за рукав. Несколько человек вокруг замерли, уставившись ему за спину.

Через распахнутую дверь в корчму шагнули двое рослых мужчин. Скрип половиц под их тяжёлыми сапогами эхом прокатился по залу, оповещая об их прибытии. Люди переглянулись. Кто-то сделал вид, что занят миской. Кто-то притих, отведя глаза. Только Норман стоял как прежде, скрестив руки на груди.

Не говоря ни слова, они начали медленно окидывать помещение взглядом, пристально вглядываясь в лица присутствующих.

— У нас никаких происшествий. Благодарю за службу, — учтиво произнёс корчмарь и, натянуто улыбнувшись, добавил: — Не желаете холодного пива?

— Не выслуживайся перед ними, Джордж, — спешно поправил его Норман.

— Вам здесь не рады… — обратился бородач к незваным гостям.

Он осмелился озвучить то, что молча выражали десятки лиц. На общее удивление, эти слова как будто остались неуслышанными. Стражи, осмотрев каждого из стоящих перед ними, направили взор на дальние столики. За одним из них, в тени, сидели двое.

Глубоко натянутые капюшоны скрывали их лица, а одежда — хоть и нарочито простая — была слишком чистой и выглаженной. Стол перед ними пустовал: ни кружки, ни миски. Они не вставали, не участвовали в общем веселье, не переговаривались с соседями. Такая отстранённость выглядела неестественно для типичных посетителей заведения.

Один из стражей, ничего не объясняя, медленно направился к подозрительным фигурам. Он подошёл вплотную — и, к удивлению завсегдатаев, не сорвал капюшоны и даже не приказал их снять, а лишь неуверенно пригнулся, пытаясь разглядеть лица.

Загадочная пара спешно отвернулась, будто надеясь остаться неопознанными. Но в следующее мгновение произошло то, чего никто не ожидал.

— Ха-ха-ха! — раздался звонкий женский смех. Тот самый, что несколько минут назад развеял напряжение в зале, теперь прозвучал в разы громче, дерзко, как пощёчина.

Девушка решительно отбросила капюшон и, продолжая смеяться, расправила пышные рыжие волосы. На вид ей было чуть за двадцать. Весёлая, яркая, игривая — она будто бы наслаждалась вниманием. Следом за ней капюшон снял и её спутник — молодой парень с острыми чертами лица. Он едва сдерживал улыбку, переглянулся с девицей — будто они только что услышали удачную шутку.

— Лорд Остин. Госпожа Лиана, — произнёс страж, наклоняя голову в почтительном поклоне. В его голосе чувствовалась нерешительность.

— Чего тебе? — с раздражением спросил юноша, не сводя глаз со своей дамы.

— Прошу прощения, милорд. Я бы хотел обратиться к вашей спутнице, — осторожно сказал страж.

— Говори быстро. И чётко, — обронил Остин, всё ещё не удостоив собеседника взглядом.

Мужчина, слегка замявшись, сделал шаг назад и взглянул на Лиану.

— Ваша сестра ожидает вас снаружи. Она велела сопроводить вас к ней, — проговорил он немного натянуто, словно хотел казаться увереннее, чем был.

— Я не возражаю, — улыбнулась девушка, не теряя самообладания. Она ловко поправила примятые локоны и, подняв бровь, обернулась к своему кавалеру:

— Но что скажет мой лорд?

Лиана смеялась открыто и дерзко, а Остин лишь уголком губ позволил себе тень улыбки — слишком короткую, чтобы кто-то успел разобрать, была ли она вообще.

— Хм… Пожалуй, здесь стало скучно, — бросил парень и равнодушно оглядел притихших бедняков. Те, кто встретился с ним взглядом, поспешно опустили глаза.

Он лениво потянулся к ближайшей кружке, поднял её, покрутил в пальцах — и, не сделав ни глотка, поставил обратно. Пена медленно стекла по краю, оставив липкий след на столе.

— Проведи нас, — приказал он стражу, нервно вцепившемуся в потёртый кожаный пояс.

Молодые люди направились к выходу. Прежде чем они успели дойти до дверей, оставшийся у порога служащий гаркнул на притихший зал:

— Всем в сторону, быстро!

Люд покорно расступился, уступая дорогу. Все — кроме Нормана.

— Тебя на ремни порезать, жердяй? — рявкнул страж, резко схватившись за рукоять меча.

— Не выражайся в присутствии дамы, — вмешался Остин, будто забыв об услышанном за проведённое здесь время. — Он нам ничего не сделает. Посмотри в его глаза — он не дурак. Жаль, правда, читать не научился, — добавил лорд, чем снова вызвал улыбку на лице своей спутницы.

Удовлетворённый её реакцией, Остин вышел первым, за ним — Лиана и стражи. Те, кто был чужд этому заведению, покинули его, оставив за собой тишину и напряжённую атмосферу.

Как только дверь за ними захлопнулась, кто-то из пьянчуг, не выдержав, озвучил интересовавший всех вопрос:

— Стало быть, лорд и госпожа… Кто-нибудь узнал этих двоих?

— Парня не знаю… А вот девку точно видел где-то, — ответил Норман, отхлебнув из ближайшего бокала.

— Эта рыжая греет постель нашего командующего стражей, сэра Вильяма, — криво ухмыльнувшись, сказала одна из женщин. Затем гордо задрав подбородок бросила с ядовитым презрением:

— Шлюха!

— А может, это была её сестра. Их хрен отличишь, — пробормотал пьяница, покачиваясь на месте.

— Главное, что красотка. Таких по всей Империи днём с огнём не сыщешь, — не скрывая восхищения, сказал Норман, вытирая пену с бороды рукавом. — Неудивительно, что Вильям прислал за ней своих ручных псов. Таким, как она, в этом гадюшнике не место.

— Благодарю за столь высокую оценку моего заведения, — сухо заметил Джордж. — Кстати, о псах. Ты знаком с этими стражами?

— Нет, конечно. Ты этих цыплят видел? Во времена, когда я держал меч на службе в лагерной страже, эти двое ложку держать учились, — усмехнулся бородач с заметной ностальгией.

— В следующий раз постарайся быть сдержаннее. Мне не нужны проблемы с властью, — хмуро сказал корчмарь.

— Эхх… — тяжело вздохнул Норман. Затем, не раздумывая, подошёл к прибитому листу, сорвал его со стены и швырнул в центр зала:

— Народ, чего носы повесили? Сегодня праздник, чёрт побери! Веселимся!

Гости — сначала нерешительно, а затем всё увереннее — стали возвращаться к выпивке. Музыкант вернулся на своё место и продолжил радовать приятными мелодиями. Один за другим люди бросались в пляс — и вскоре зал снова гудел. Через несколько минут надпись на листе уже нельзя было разобрать — она скрылась под слоем грязи и следов немытых подошв.