Ось мира: первый манифест «Фантазиума»

Среди всех северных кронств Ярхейм – меньшее, но возвышающийся над бурыми почвами каменный форт Яргард – крепость столь же грозная и неприступная, как Абфинстермаусс, Варвиккен или Клоггенбор. Яргард – столица и оплот Ярхейма; её лицо, ум, честь и совесть. Здесь нет недостатка в рыбе, и как морской порт Яргард ничем не хуже соседних эйнарских портов, чьи маяки освещают Злое море круглосуточно и вдаль на пол-лиги. И пусть здесь не так много золота, как в Златограде, или минерала «вечнолёд», как в Нордгарде – люди здесь не менее счастливы, чем там.

Возможно, в Яргарде не найдётся столь искусных магов, как на полуострове Тронн, чьи алхимические изыскания позволили найти философский камень, красную ртуть и наноксил – но этого что лордам, что простому люду и не нужно: они привыкли довольствоваться малым, извлекая из него многое. Обсидиан из Таликети? Драконит из Феевой земли? Пожалуй, их тут не найти; зато элизиум и магнезиум, мор и поганец, щёлчерод и прочее здесь в достатке (и даже в избытке).

Прапотомку кронинга Дугласа «Каштана» Тэнкера, наследному принцу Брану Тэнкеру посчастливилось родиться в этом славном крае, и первую половину своего детства он всегда будет вспоминать с теплотой. Его окружали весьма достойные люди – леди и лорды, няни и гувернёры – которые стремились привить в нём качества и добродетели, взрастить в нём что-то доброе и хорошее, развить различные умения и способности.

Любознательный мальчик рано научился говорить и ходить; рос спокойным и послушным. Бран влюбился в шахматы, предпочитая их всем прочим, более подвижным играм (что лишь подчёркивало, из какого он благородного дома, ведь все Тэнкеры отличались умом и сообразительностью).

За шалости, за провинности воспитатели его наказывали – не жестоко и сурово, но строго и справедливо, и Бран им за это признателен и благодарен.

Однако отец Брана по достижению сыном двенадцати лет потерял всякое терпение и был до крайности разочарован – отрок-книголюб оказался совершенно прохладен к охоте, к проводимым в Яргарде рыцарским турнирам и к военному ремеслу. Бран оказался не склонным к оружию и всему, что с этим было связано – будь то ношение, упражнения и прочее.

– Вы что наделали? – задал он вопрос воспитателям Брана на Малом совете. – Вы вырастили... Девочку?

– Мы хотели как лучше, – нашёлся сидящий за столом лорд Гвир Сандур, немного подаваясь вперёд, – Ребёнок разумен и находчив; нам удалось посеять в нём зерно истины...

– Посеяв при этом зерно раздора в моей семье, – закончил за него кронинг, насупив брови и еле сдерживаясь от гнева, – Цветочки, грибочки... Ну что это такое?! Всё должно быть в меру!

Малый совет молчал.

В это время Бран находился в преисполненном желтобрюшек и вуалехвостов большом кронском саду (и в центре его – чистый и прозрачный водоём, в котором водились завезённые из Дальних краёв имперские фригидры). Принц искал встреч с Мией Дроммер, Шинни Армастус и Тоттой Раккаус – но ни Мия, ни Шинни, ни Тотта не пришли сегодня с ним играть и читать по ролям в беседке одну добрую сказку... Интересно, почему? Может, кто-то запретил им входить в оранжерею?

– Он хоть постоять за себя сможет? – Продолжал кронинг. – Я не вечен, а в нашей истории войны случаются не только в прошлом и настоящем, но и в будущем! Кому я корону передам? Слабой, трусливой, робкой и застенчивой дочери по имени Бран? Стыд и позор, ведь он даже не умеет (и не хочет уметь) драться! Как я ни пытался...

– Похоже, что вы, о мой кронинг, совсем не любите своего сына и не желаете принять его таким, какой он есть, – заметила леди Тругва Фиорсанн, – История помнит многое (в том числе правителей, не умеющих держать в руках меч, но при этом не ставших никудышными как правители). Я верю в этого мальчугана и ручаюсь за него.

Непреклонным оказался кронинг; недовольство его лишь росло. И вычеркнув из своего сердца Брана, он искал близости с супругою своей вновь после многих лет равнодушия и безмолвия. Та же ко времени становления сына из мальчика в подростка была уже тяжелобольна неизвестной хворью, которая не дозволила ей понести от мужа. И дала кронинхен добро на суррогатное материнство, и вошёл кронинг к единокровной сестре жены своей. И зачала, и выносила, и родила – всё, как подобает здоровой женщине. Но великой скверной подобное считалось и в самом кронстве, и в соседних с ним кронствах.

– Мы же не варвары какие, не дикари, – шептались адепты одного из наиболее распространённых культов в кронстве, – Не должно так быть. Коли госпожа не смогла родить сама – значит, не дано, и смирению тут самое место!

По рождению нового чада кронинг устроил великий пир – и знатный был праздник, и наводнился Яргард купцами – и зеваками, спешащими к ним на ярмарку.

И ворвался принц к отцу со слезами на глазах:

– Чем таким я провинился? Я словно бастард тебе, а не родня!

– Не сын ты мне больше, но глубочайшая, величайшая ошибка; второй такой не будет, – сетуя, ответствовал кронинг, когда Бран предстал пред ним, – Иди прочь и впредь не попадайся мне на глаза. Я сам выращу новую надежду – если не по своему образу и подобию, то уж точно не таким жалким, как ты! У горлануса больше отваги и доблести, чем у тебя!

И выбросил отец все игрушки Брана (что странно, ибо их и было сравнительно немного, и игрушкам этим Бран, как уже говорилось выше, предпочитал книги да шахматы). Бран не был избалован и невоспитан – увы, его лишили того немногого, что было дорого сердцу – вырезанного из каштана единорога, и горшок с заморской орхидеей также вылетел через окно.

И отослал от первенца всех воспитателей, запретив им видеться под любым предлогом. И все легенды и мифы об эльфах, гномах и драконах объявил чушью, ересью, бредом, россказнями и пустой болтовнёй.

И запретил кронинг сказки – не только читать их детям на ночь, но и вообще повелел сжигать в печи все книги, имеющие хоть какое-то отношение к волшебству.

– Сказки делают человека мягким; всё это есть ерунда, ненужная нормальному фрекингу. Настоящий норд – не мечтатель, не романтик, но твёрдый волею воин!

И издал кронинг указ, согласно которому отныне воспитывать детей не следует вовсе:

– Пусть дети сами познают этот мир. Мы лишь иногда будем нивелировать их пути в выгодное нам русло. Это естественный эволюционный путь: изначально наши предки, основавшие это кронство, поклонялись культу Древнего огня и утоляли голод богов, совершая жертвоприношения детьми; ныне над всеми нами по-прежнему царит, довлеет магократия и старые морально-нравственные законы. Но теперь пришла пора избавить современность от пережитков прошлого; демоконтроль – это атавизм.

И запер отец сына в его комнате, посадил его под домашний арест – разве что не на цепи сидит Бран, но что тебе лютоволк в своём логове или ведмедь в своей берлоге. Обида и уныние настигли отрока, коему полных лет уже тринадцать.

Спасением, отрадой для того, от кого отрёкся родной и близкий человек стали визиты сэра Вонара Гэйсли – и сей добрый муж и храбрый рыцарь приносил Брану не только пищу, но и вести.

– Я так рад, что Вы навещаете меня, Вонар, – начал было Бран – не выдержав, он разрыдался.

– Плачь, мой юный друг, ибо для этого есть повод, – участливо произнёс высокий светловолосый человек с правильными, благородными чертами лица, – Мужчины тоже плачут – даже принцы, но мой тебе совет: при всех старайся плакать про себя, а волю слезам давай втайне.

– Вам хорошо, – заметил Бран, – А я пленник в своём же доме, заложник в собственных покоях.

– Мне совсем не хорошо, принц, – посерьёзнел Вонар Гэйсли, – Ибо объявился некий прохвост Лотоворф, который нашёптывает речи твоему отцу и прочим господам – и, увы, они внимают почти каждому его слову. Это на его совести «измена» наших с тобой хороших знакомых – Тругвы Фиорсанн, Гвира Сандура и некоторых других знатных лиц кронства. Их казнят завтра. А Тоту, Шинни и Мию ты просто больше не увидишь – я не знаю, куда они делись (и если вдруг их увезли – кто знает, в каком направлении). Мне нехорошо, потому что я ничего не смогу изменить (а ты – да).

– И каким же образом я смогу предотвратить смерть этих лордов и леди? – С горечью воскликнул Бран. – Кто меня послушает? К тому же я сам узник без будущего...

– Казнь состоится – к превеликому моему сожалению; теперь и я в немилости и более не рыцарь, но разносчик еды для царственных особ вроде тебя. – Невесело улыбнулся Вонар Гэйсли.

Они немного помолчали.

– Погодите... Вы ведь эльф? – Догадался юный Тэнкер. – Я помню Вас ещё тогда, когда сам был совсем крохой. За все эти годы Ваше лицо нисколько не изменилось – не помолодело, но и не постарело.

Вонар Гэйсли напрягся и оглянулся по сторонам в опаске, что их могут подслушать.

– Ради Креатора, ради Архитектора Фантазии молчи... – Умоляющим тоном изрёк потомок златовласых эльванов из Эльдерланда. – Теперь это не имеет никакого значения. Наша раса практически вымерла, оставшись лишь смутным воспоминанием в сердцах некоторых людей, в устном народном творчестве и записанных сказках, которые ныне вне закона по прихоти одного глупца.

– Я пойму, если сказки – ложь, но мифы и легенды? Легенды, былины и сказания не могут быть неправдой!

– Пора, – молвил бледный, худощавый исполин, тщательно покрывая свою главу (и прежде всего уши) капюшоном. Ранее их надёжно прятали золотые волосы и золотой же шлем, но попрощавшийся с Браном рыцарь более им не являлся, а волосы от многочисленных переживаний стали опадать, как листья древ по осени.

Через месяц с небольшим Брана освободили и позволили делать всё то, что и прежде – сидеть с отцом за одним столом, беспрепятственно гулять в кронском саду, заниматься живописью и лепить из глины (что есть заслуга больной и умирающей матери, хлопотавшей за Брана перед кронингом).

Время шло, и младший брат рос на глазах у старшего; и когда Бран видел пред собою «милого» малыша, то единственный из всех чувствовал, что внутри у того злое сердце – сердце жестокое и каменное (пожалуй, столь же каменное, как сам Яргард).

Братцу дозволялось всё то, что когда-то воспрещалось Брану; братца холили и лелеяли. Братца любили так, как не любили его – и любили младенца просто за то, что он родился, за то, что он младенец, за то, что он есть на этом свете в принципе. Ему прощали все его визги, истерики, возню и беготню (к тому времени в кронстве отменили соски, и дети с тех пор орали во всё своё горло так, точно их режут). И люди старой закалки затыкали уши, а люди новой эпохи лишь поощряли, рукоплескали каждой безумной выходке этого и всех прочих детей. И на всякое «хочу» был ответ «да», и на любое (даже уместное) замечание была отговорка «ну это же дети». Людьми овладела идеология ангельской невинности, догмат непогрешимости детей. Их больше ни за что не наказывали, гладя по голове в случае проделок последних и приговаривая: «Не поднимется рука на это чадо, на это ути-золотце, на эту лапочку-манюнечку; да моя ж ты радость, моя ж ты зёпака, куси-куси, накось сладенькую...».

Ребята-дьяволята, дети-звери входили в этот мир, как с конвейера; взращивались в инкубаторах вольности. Вседозволенность разрушила все прежние устои в социуме, и предела сему не было видно.

Исчадием ада, демоном во плоти казался Брану опостылевший брат, для которого он теперь всё равно, что министрант на святом богослужении и помощник повара «принеси-подай». Инфантильность, несамостоятельность брата ужасно бесили и раздражали Брана, и в его лице он возненавидел также и всех детей в кронстве, рождённых после нового указа своего отца, потому что их «воспитывали» также, ведь пример и тон задавал теперь новый наследник – да, теперь этот урод однажды официально станет новым кронингом. Отныне никому не нужны послушные сыновья вроде Брана; к чёрту вежливость, учтивость, уважение к старшим и прочие элементарные навыки поведения. Да, к чертям этику и эстетику – теперь все куда-то бегут и кричат дурниной, равняясь на младшего отпрыска правителя Ярхейма.

Подрастая, младший принц наглел всё больше и больше: Бран омывал ему его стопы и выносил за ним его ночной горшок. Один брат превратил другого в раба.

Так минуло пять лет, и детёныш-зверёныш обернулся сущим роком. Для него было забавой натравить псов на любимого кота Брана и собственноручно задушить волнистого попугая, некогда привезённого одним странствующим купцом то ли из Южных земель, то ли из Дальних краёв. Игрой было разбить окно, сломать дверь или проломить стену всеми доступными средствами – и все обвинения были, как с гуся вода, все увещевания – как об стенку горох.

К тому времени кронинхен тихо ушла в лучший мир, а Бран достиг совершеннолетия – и он был в ужасе от того, какое подрастает поколение! Бродя за пределами замка, он натыкался на озлобленных уличных хулиганов, своими глазами лицезрел воровство на площади средь бела дня. Такое наверняка бывало и раньше – но поголовно? Массового характера это не носило.

Единственным спасением для Тэнкера-старшего были тайные посещения одной из сект города. Её глава, так похожий на эльфа голосом, фигурой и манерой держаться, говорил столь правдиво и убедительно, что адепт заражался идеей, заряжался энергией, утолял духовный голод, проникался к проповеднику как к человеку и пытался быть лучше, чем он есть на самом деле. Учил же тот мудрец только хорошему и призывал людей свершать благие дела. Бран, испытывая к этому незнакомцу всяческое уважение, интерес и подчас раболепие, захотел познакомиться с ним поближе, следуя за ним после тайного собрания. Каково же было разочарование, каков оказался удар, когда Бран увидел, как человек этот, этот лицемер, свернув на Улицу Роз, направляется прямиком в бордель...

«Даже если это эльф, – размышлял про себя Бран вне себя от негодования, – Это эльф злой, из эльдров; как после этого верить людям, если они сами себе противоречат, а их поступки далеки от набожности?».

Злость вскипела в молодом принце, и он решил дождаться своего учителя, чтобы высказать ему всё, что о нём думает.

– Я верил Вам! – Накинулся, набросился на эльфа огорошенный, раздавленный, уничтоженный Бран, еле сдерживаясь от ярости (которая обычно была ему несвойственна). – Подобное простилось бы человеку, но – эльфу? Вы последние, от кого такое ожидать!

– Остынь, Бран! – Поспешил успокоить его некто, закутанный в плащ. – Неужто не узнаёшь меня?

– Вонар Гэйсли?! – Ахнул принц, когда тот приоткрыл лице своё (которое не раскрывал даже на тайных собраниях, надевая маску).

– Я был вынужден покинуть дворец, но оставить людей без веры я не смог... Теперь я и такие как я прячутся, пытаясь разжечь костёр истины, пламя справедливости.

– Удачно ли он разведён? – Съязвил Бран. – То, что я видел...

– Ты видел, как один силуэт направился в бордель – но ты не видел того, что этот силуэт в этом месте делал. Неужели на меня похоже? Посещал бы я подобные места?

Бран осёкся и опешил.

– Город погряз во грехе, мой юный друг, и бордели – одни из очагов этого греха. Я попытался воззвать к людям, находящимся в том месте, попытался достучаться до них силой своего духа – увы, меня прогнали (разве что не избили). И заметь: я пошёл туда, не боясь быть пойманным крепкими людьми (разный люд собирается там), схваченным кронской стражей... Когда-то я был рыцарем и нянем, Бран, после – виночерпием и подателем яств на кронский стол... Как видишь, отныне я изгнанник. Я добровольно покинул обитель греха, цитадель разврата – ибо таким стал дом твоего отца. Но я не упал духом и пытаюсь объяснить людям, что так жить – нельзя.

– Почему Вы первым не подошли ко мне? Я столько раз бывал на Ваших проповедях!

– Чтобы ты остался жив, – многозначительно ответил эльф.

 Королевств, расположенных на севере и западе континента Фантазиум и основанных нордами.

 Истина (швед. Bra).

 Мыслитель (дат. Tænker).

 Истина (валл. Gwir).

 Истина (фарер. Sandur).

 Птицы, родственные синицам.

 Антропоморфные фригидные гидры пресных вод.

 Добро (мэн. Mie).

 Мечтатель (дат. Drømmer).

 Любовь (мэн. Shynney, эст. Armastus).

 Истина (фин. Totta).

 Любовь (фин. Rakkaus).

 Вера (фарер. Trúgva).

 Истина (гэл. Fìor, швед. Sann).

 Плохо летающая глупая птица, имеющая внешние черты тетерева, фазана, куропатки и голубя и распространённая в умеренных широтах материка.

 Знатному норду и рыцарю.

 Луч надежды (исл. Vonargeisli).

– Какая же ты тварь! – Рявкнул доселе покорный Бран, когда между братьями вспыхнула очередная ссора – нетрудно догадаться, кто именно был инициатором.

Холёный принц уже примерял на себе корону и трон; надменный, властный любимец всячески угождающей ему толпы.

– Преклони колено, дщерь! Пади ниц, ничтожество! – Повторял наследник. – Править буду Я, а ты сгинешь, и все забудут, что ты был моим братом...

– Я сам давно уже забыл, – резко выпрямился Бран, уставший терпеть многолетнее унижение от какого-то сопляка, который родня ему только по отцу. – Не сидеть тебе на троне, противный ублюдок! Бесова колючка, орущая и ср... гадящая вонючка... Язва и ехидна!

– Что ты сказал?! – Возвысил свой голос младший из принцев, глядя сверху вниз. – Да как ты смеешь??? Мне можно всё; не возбраняется ничего. Ты будешь, будешь, будешь делать всё то, что велю, соизволю, прикажу, пожелаю Я.

– Не буду, не буду, не буду, – повторял за ним Бран, в чьих глазах уже появился недобрый огонёк, – Думаешь, тебе сойдёт с рук и в этот раз? Как бы ни так! Наиглупейшее, наитупейшее создание...

– На по... – Закричал было мальчик, но договорить не успел: быстро подбежав к центру тронного зала, Бран стащил проклятого проказника с трона и проткнул ему кадык пером так, чтобы тот подольше мучился – негодник хрипел, что твой поросёнок, марая всё вокруг себя брызжущей кровью. В состоянии аффекта Бран продолжал своё дело, пиная ногами уже бездыханное тело...

Братоубийце, детоубийце было невдомёк, как стража не услышала перебранку, и как ему самому вообще удалось улизнуть – наверное, само провидение помогло совершить возмездие и правосудие.

«За всё в этой жизни нужно платить, – оправдывался Бран перед самим собой, – У меня уже не хватило сил... Не из мести, но по справедливости за все мои муки и страдания!».

И корил себя за это падение: он сломлен, он не хотел так, и прахом пошли все труды его воспитателей. Они бы никогда не одобрили этот его проступок. Он должен был просто убежать, а не убить и убежать... Ах да, он ведь всего лишь человек, и низменное всплыло наружу. Да, он из знатного рода, из дворян, но куда ему до величия и благородства эльфов? Принцеубивец, опозоривший, очернивший, запятнавший всех Тэнкеров – их род, их честь и репутацию. Хотя жертва и отец этой жертвы – не большие ли грешники?

Такие мысли наводнили разум молодого Брана, пока он убегал из своего родового гнезда.

«Стараниями людей высохло целое море, стараниями людей погиб коралловый риф, – звенели в ушах Брана слова эльфа-пророка, – Распущенные нравы... А дети, которых теперь сызмальства не приучают к труду, не обучают никаким знаниям, дисциплинам и ремёслам? Откуда взять новых арифметов, бочаров, жнецов, звездочётов, зодчих, стихоплётов на смену прежним?».

И случилось так, что недолго прятался Бран – был схвачен он кронскою стражей и немедля водворён в одинокую чёрную башню с винтовою лестницей (коих хватает в каждом замке любого из кронств).

Но Лотоворф из чёрных дварфов капал яд, отравляя душу и разум кронинга:

– А позволь до суда томиться ему в тёмном, мрачном подземелье, где сырость и ветхость разъедают, истязают; где заунывное вытьё тетралаков и скрежет их клыков да когтей.

– Мой сын... Мой сын... – Обхватив голову руками, стенал кронинг, горюя о младшем сыне, законном наследнике престола.

Казалось, владыка Яргарда и всего Ярхейма не замечал Лотоворфа, которого некогда сделал своей десницей. Прошло несколько утомительных мгновений, прежде чем Тэнкер, съев несколько ягод корневики, заговорил.

– Пожалуй, ты прав (впрочем, как и всегда); лиходей лишил меня всего, лишил будущего.

Но прежде, чем до Брана дотянулась карающая длань, ему пришёл на помощь сэр Вонар Гэйсли.

– Скорее, – позвал эльф, – Сейчас они придут; они уже близко. Я смог достать лишь два пони – вот, они внизу, со мной, у основания башни. Поспеши улизнуть – ибо, если тебя заключат в темницу, я уже ничем помочь не смогу.

Бран, гадая, откуда эльф в курсе, что его переводят из чёрной башни в подземелье, послушно выбрался по прочной эльфийской верёвке из окна вниз.

Что есть ездовой кронский пони в сравнении с закалённым боевым конём? Велика разница – или неторопливо объехать окрестности замка, или скакать по пересечённой местности в режиме галопа.

Беглецов-изменников настигли почти сразу.

– Вот они, – крикнул тот, кто покрасил свой шлем в чёрный цвет много лет назад, и чей конь был мустанг-иноходец.

– Беги, – оттолкнул парня от себя Вонар Гэйсли, – Я их задержу.

– Прощай, – вскакивая на пони, ответил Бран – да, он был далеко не глуп и понимал, что видится со своим другом в последний раз.

Сэр Вонар Гэйсли выхватил лук и начал натягивать тетиву вновь и вновь, пуская стрелу за стрелой. Вот, врагов уже не двадцать, но они сближаются, и эльф, вспоминая все свои боевые навыки и умения, отшвырнул лук и стрелы в сторону – но лишь затем, чтобы достать свой меч.

Эльф бился насмерть, и люди, постепенно одолевая его количеством, начали понимать, что они ему не равны, что в иной ситуации и поодиночке он раскидал бы их всех до единого, что его более божественная природа на порядок выше – и что если, изловчившись, не убить его сейчас, он продолжит жить вечно.

Ценой жизни своего последнего друга Брану удалось скрыться.

«Куда же теперь? – рассуждал преступник, – На западе река Винешка и Гнилые дебри, на востоке – река Величка и Мёртвые низины, если дальше на юг по кронской лесной дороге – снова Болотистая низменность, за которой – Зэйдские равнины. Не для моего пони такие естественные преграды! Что же делать? Ума не приложу...».

К счастью, скрытность и незаметность входили в число достатков Брана – каким-то образом он умудрился вернуться назад в замок, взять с собой всё необходимое (включая гульдены, талеры, кроны и марки) и спешно направиться в порт Яргарда, дабы отплыть, куда глаза глядят – иного выбора, другого пути бывший принц не разумел.

Узрев первую попавшуюся лодку (на вид более-менее годную к плаванию), Бран спустился к её владельцу.

– Тебе куда, парень? – Насмешливо, недружелюбно бросил ему лодочник.

– Хоть куда-нибудь; я заплачу.

– Оплата – это, конечно, хорошо; оплата вперёд, – щурясь, уставился на Брана этот циник и грубиян, – Но сегодня уже вряд ли...

– Вам что, деньги не нужны?

– Мне нужна моя голова! Вдруг ты их украл?

Психуя, молодой человек уже было развернулся.

– Вот что, парень... – Кинул ему лодочник, почёсывая свой затылок, – Я вечером иду в трактир, а после – к портовым шлюхам. Идёшь? Там и поговорим, как следует.

– Если только в трактир... Но пить я не буду. Как вы сами поплывёте нетрезвым?

Сам не зная как, но не на шутку проголодавшийся Бран уже сидел за одним столом с этим щетинистым детиной, уминая за обе щёки грубую портовую еду – вместе с тем, сытную и вкусную. Конечно, это не пузисы и вкусладцы с кронского стола, а типичная для моряков пища – рыба солёная, рыба печёная, рыба жареная; рыба, рыба, рыба...

– Выбирай любую! Ну? – Толкнул сомлевшего от плотной трапезы Брана его сосед.

– А? Что?

Беглец сонно протёр глаза и увидел пред собой полуголых девиц – прямо на подбор упитанных.

– Я, пожалуй, воздержусь, – устало промямлил он.

– Ты разве давал обет? И на мейстера или евнуха ты тоже не тянешь... Не дури, парень; я не каждый день угощаю.

– Не могу я так, – уже твёрже заявил Бран, – Без любви... точно животное какое... я мечтаю встретить ту единственную... которая... которую... чтобы взаимно и до гробовой доски.

– Принципы у упрямца! – Стукнув по столу, разочарованно протянул лодочник.

Некоторые переглянулись и продолжили утолять жажду и поглощать кушанья.

– И жили они счастливо, и умерли в один день... – Словно самому себе сказал новый знакомый. – Эх, парень, я в твои годы мечтал о том же – а оно видишь, как обернулось?

Бран молчал.

– Ты за недалёкого-то меня не держи, – перешёл на шёпот попутчик, – Ты же из знати! Зачем дворянину какая-то лодка? Причём, не первой свежести. Когда наверняка можешь нанять целый снеккар или кнорр.

– Меня ищут, – взмолился Бран, закрывая лицо ладонями, – Не выдавай меня! И отвези по своему усмотрению.

И по-другому посмотрел на него лодочник. Расплатившись за еду и не уединившись с кабацкими девками, он вывел Брана из таверны прочь.

– Свалился на мою шею, – опять сам с собой разговаривал лодочник, – Что ты натворил, парень?

Тот ничего ему не ответил до тех пор, пока они не сели в лодку и не отплыли от берега в открытое море, серое, пасмурное небо над которым вместо сиричей патрулировали уже моричи.

– Вы спросили меня, что я натворил, – откашлявшись, начал Бран, – Натворил я много – и раз вы не заложили меня ещё там, на берегу, я расскажу. Для начала я натворил то, что родился принцем и наследником (но вырос не таким, каким хотел меня видеть мой отец). А потом я взял да и убил своего младшего брата – в котором души не чаяли, и который издевался надо мною добрых пять лет. Вот что я натворил. Теперь я в бегах. Моих друзей убили. Если меня поймают...

– Вот что, парень, – после некоторого молчания произнёс лодочник, – По пути нас ждёт остров Мареан (на который лучше не ступать ногой, если тебе дорога твоя шкура). К западу от него Злое море (в котором тебя тоже не ждёт ничего хорошего), а вот с востока можно немного обогнуть и доставить в город. Ввумна, Бравис, Абфинстермаусс – выбирай любой, и я с радостью высажу тебя туда.

Согласно энциклопедическим и дипломатическим познаниям Брана, в нейтральном Брависе имеется крупнейший в кронствах банк (и оттуда лучшие наёмники), но ему там делать нечего; в лояльной Ввумне много живописных красот, но во враждебном Абфинстермауссе много сильных магов – а магия и сказка, как известно, где-то рядом. Возможно, что именно там он найдёт доказательства существования мифических рас и цивилизаций, волшебных зверей и многое другое? Ибо неправильно вводить людей в обман и заблуждение, утверждая, что не существует (и никогда не существовало) ни эльфов, ни гномов, ни драконов... Одного эльфа он знавал лично, и тёмного дварфа видел тоже.

– Абфинстермаусс, – решительно отрезал Бран, – Вези меня туда.

 В чёрной башне, как правило, содержались узники-дворяне, а в подземелье бросали простой люд. Лотоворф пытается таким образом ещё больше оскорбить Брана, зная, что отец не выносит старшего сына (прим. авт.).

 Четырёхголовых псов.

 Нечто среднее между клубникой и земляникой; царица ягод.

 Золотые и серебряные монеты.

 Здесь: гибрид сокола и чайки; сиричи и моричи – сухопутные и морские подвиды соответственно.

Едва ступив ногой на берег таёжного кронства Тронн, Бран попал в столицу несколько иным путём, чем планировал изначально: откуда ни возьмись явилась стража и потащила против воли в самую Мышиную скалу (а ведь в этот ранний час было совсем-совсем безлюдно). Таким образом, избежав подземелий Яргарда, он по иронии судьбы попал в подземелья Абфинстермаусса (кои отличались от яргардских разве что рисунком вымпела – белая мышь на поле фиоловом в противовес бурой башне на поле чёрном).

Ещё с детства беглец и преступник замечал, что люди пользуются его энергетикой в своё благо – окружающие словно заряжались от него и быстрее шли в рост, тогда как сам он, сын кронинга Ярхейма быстро уставал от них (в то время как возле Брана и смех был звонче, и шум был громче, и детей было больше, и на ярмарке у купцов выручка шла успешней, если там в это время находился Бран – и с ним плохо, и без него невозможно). Подле него всегда было движение, всегда имели место какие-то новшества. Он был как катализатор событий. И когда принц тайком расспрашивал обо всём этом у гадалки, та туманно и расплывчато отвечала ему, что так предначертано – авось кто-то спасётся через него. Что бы это значило?

Бран прислушался: в подземелье было тихо, как в фамильном склепе (разве что капель иногда нарушала эту тишину).

Тишину, покой, уют и комфорт Бран почитал, но с последними двумя в подземелье (особенно если оно – тюремное) просто беда.

Вскоре помимо капели он различил на слух чей-то протяжный стон (или вздох). Прислушавшись повнимательней, заключённый не услышал ничего.

Размеров своего зиндана – 3х4 – Бран не боялся; темноты (да ещё на глубине шести футов) он также не пугался, не страшился – однако пяточные зудни водятся не только в джунглях Тропикании: Бран исчесался до крови.

Просидев так двое суток без воды и пищи, отчаявшийся, удручённый, Бран неожиданно ощутил над своей головой какое-то лёгкое жжение.

«Уже и до головы добрались, сволочи», – безрадостно отметил он про себя.

Запрокинув голову вверх, он увидел струящийся свет. Кто-то открыл люк? Но кто? Ведь понятно же, что его бросили здесь умирать. Или решили, что дело сделано?

В этом странном потоке света, будто по лифту на землю спустилась она – дама в светлых одеждах, чью голову поцеловало солнце.

Рыжеволосая незнакомка начала говорить. И голос феи был столь тих, спокоен и вкрадчив, что её и без того утомлённого собеседника непременно начало клонить к полудрёме и даже сну – но становилось хорошо, всё лучше и лучше.

– Тебе не кажется, что ты здесь несколько задержался? – Улыбаясь, спросила Олейна Пелидрин (а именно так её и звали).

– Кажется, – кивнул Бран, любуясь феевой красой, – Но как мне отсюда выбраться? Ворота...

– Я сокрушу их, – перебив, закончила за него фея, – А эльфийская верёвка завалялась в кармане со времён побега из чёрной башни. Но прежде чем ты отсюда выберешься – пройдись по коридорам и туннелям этого подземелья: вдруг найдёшь в камерах вроде твоей что-то (или кого-то). Попробуй переманить их на свою сторону. Сейчас они не смогут выйти с тобой, но потом составят неплохую службу.

С этими словами луч света внезапно погас – а вместе с ним исчезла и Олейна Пелидрин, успев коснуться руки Брана – глядь, а в руке у него факел!

Ходил-бродил по подземелью норд из Яргарда, ходил-бродил не час и не два. Много лиц, и рож, и морд он видел самых разных, но все они – точно немые. И в глазах у некоторых из них читался упрёк.

Лабиринт кончался местом, в котором было несколько светлее, а воздух был не столь спёрт и затхл. Здесь были заняты кем-то лишь пять камер, разных по размеру и форме.

Тэнкер решил подойти поближе к каждой из тюрем, чтобы повнимательней рассмотреть преступников – которые, как и предыдущие, были немы, как рыба.

Через полчаса тщательно наблюдения губы запертых в клетках существ так и не разжались, но Бран услышал и понял мысли каждого из них.

– Я – Лабак Мблабак, и я – потомок йнигг и бигфутов, – чрез подсознание представился большой и темнокожий заключённый (Брану удалось рассмотреть лишь его огромные ступни; дальше вверх можно было свернуть шею). Он явно грустил и был подавлен. – Мне скучно здесь, а история моя такова, что вы, люди, почти истребили всех нас (возможно, я последний в своём роде). Иди дальше, человек; быть может, я присоединюсь позже (если на то будет воля феи).

– А я – дракониха Мейлонг; я родом из Драконьих земель (в которые входят Квандонг, Квебанг и славный Корохонг). Меня привезли сюда лет сто назад и прячут ото всех (лишь изредка выпуская на потеху публике в финале одного из главных праздников в году, когда все уже в изрядном подпитии, а я – в пёстром наряде; оттого все думают, что драконы если и были, то давно вымерли, а я – лишь кукла и муляж, как в театре для детей). Не знаю, чем однажды могу я быть полезной (честно говоря, мне не хочется помогать представителю той расы, которая меня поработила).

– Я – просто Кердик; такой же норд, как и ты. – Безмолвно донёс свои речи один старик в обветшалой робе, когда Бран остановился у его клетки. – Я искал и нашёл Фантазию, а меня признали умалишённым, назвав искомое иллюзией (но даже если допустить подобное, то иллюзия эта – самая прекрасная иллюзия в мире; не чета условной реальности со всеми её пороками). С тех пор у меня к гномам и эльфам больше доверия, нежели к людям. Я очень стар и слаб; вряд ли я сгожусь... Но ты просунь сюда свою руку и возьми с шеи моей ключ – вот только прежде, чем отпереть им необходимую дверь, сделай что-то великое самостоятельно, вручную (то, например, что сделал я).

Наивно было полагать, что кердиков ключ – ключ от всех дверей; как ни пытался Бран, ключ этот не открывал ни одну из клеток – скорее всего, он открывал нечто другое.

– Я – Крога Фельвр, – молча сказала юная девица с длинными и абсолютно белыми волосами и пронзающими всякую тьму красивыми глазами, цвет которых варьировался от фиалкового до василькового. – Я лучница, и лет мне сто тринадцать. Мой родич был твоим другом – это я прочла в твоих глазах. Я выручу тебя, но не сейчас... Ступай дальше.

– Я – Барук Узбад, – бессловесно, про себя буркнул последний из узников, поскольку все остальные камеры были пусты. – И это всё, что тебе нужно знать о гноме, человек.

– Ты поможешь мне? – С надеждой спросил принц Тэнкер, ибо все прочие, здесь находящиеся, здесь содержащиеся так или иначе намекнули, что в будущем могут пригодиться.

– Скорее «нет», чем «да», хотя... Эта феева огнелиска, эта хитрая лиса, лиса с полупрозрачными рыбьими глазами выбрала тебя не просто так! Посмотрим на твоё поведение. Проявишь себя – присмотрюсь.

– Я не в ответе за поступки своей расы, – обратился Бран ко всем пятерым, – На мне вина иная... Но я словно в долгу перед вами (сам не знаю, почему). Мне так хочется освободить всех вас! Я вернусь за всеми вами – или же встретимся однажды наверху.

Стоило молодому Тэнкеру забросить один конец эльфийской верёвки просто наверх, как она удлинилась, удачно пройдя шесть футов, и прочно закрепилась где-то там, вверху.

«Отец мой – сущий лицемер, – размышлял Бран, выбираясь из подземелья троннаров, – Эльф у него вне закона и словно нет его в природе вовсе, тогда как тёмный дварф – десница; одного он отдалил, а другого приблизил».

Ворота были распахнуты настежь – как и предсказывала Олейна Пелидрин; осталось лишь вбежать по массивным ступеням вверх, на свет дневной.

Вот и на поверхности уже Бран, а идти-то ему некуда: остаётся либо пробираться вглубь самого Абфинстермаусса (что наверняка равносильно быстрой смерти), либо перелезать через сплошную, отвесную стену выступающих в море скал, являющихся природным забором от врагов.

– Ну и лапа, – сказал кто-то за его спиной, – Обувь с таким размером не сошьют даже в Срединных землях (не говоря уже о Странах полумесяца).

Бран обернулся, но никого не увидел.

– Помолчи-ка, кроха с седыми волосами, – проворчал кто-то низко и гнусаво.

– Я – Крога, а не кроха! – Обиженно произнёс первый голос. – Оставь в покое мои волосы – они белее снега, да, но не седые. И это я-то – кроха? Я на две головы тебя выше! И старше.

– Есть и повыше тебя! Да, Лабак? И не ври, что старше: мне тоже сто тринадцать.

Когда туман рассеялся, Тэнкер обомлел, увидев пред собою белобрысую эльфийку, кудрявого, длиннобородого гнома и темнокожего, как субантропы Южных земель, великана.

– А где же Кердик и Мейлонг? – Разочарованно протянул Бран.

– Кердик не смог присоединиться к нашей группе, – с печалью отвечала Крога Фельвр.

– Он долго хворал, прежде чем отойти в мир лучший, – пробасил откуда-то сверху Лабак Мблабак.

– Но дед успел передать тебе ключ, – вставил Барук Узбад, – А для гнома ключ всё равно, что...

– Ветер поднимается! – перебила его эльфийка. – Хотя Мейлонг всё равно не сможет спуститься вниз, ибо её тень сразу нависнет над... Лучники... Они убьют её!

– Давай сюда, – предложил Лабак, протягивая свою огромную ладонь (в неё поместилось бы, по меньшей мере, с десяток Бранов).

Осторожно и медленно, как на лифте великан переместил человека через гору, по другой склон которой в воздухе витала знакомая уже Брану дракониха.

Лабак усадил на Мейлонг также и гнома с эльфийкой, а сам, понимая, что станет для огнедышащего ящера непосильным грузом, остался внизу. Он помахал этой четвёрке и удалился восвояси.

– Увидим ли мы его ещё? Не погибнет ли он? – начал переживать Бран.

– С великаном всё будет в порядке, пока рядом с ним – Олейна Пелидрин, – поспешила успокоить Тэнкера Крога, – Она никого не даст в обиду.

– Куда же мы теперь? – Поинтересовался яргардец.

– Куда глядят мои глаза, – ответила молчавшая до этого Мейлонг.

 Фиоловый – изумительно прекрасный цвет палитры; нечто среднее между фиолетовым, лиловым и сиреневым.

 То ли вошь, то ли блоха, то ли клещ, то ли клоп; мелкое и вредное кровососущее насекомое.

 Луч света (валл. pelydryn o oleuni).

 Первое слово, которое произнёс когда-то великан-младенец, звучало примерно как «лабак» или «мблабак» (с ударением на первый слог); будущий великан хотел произнести слово «яблоко».

 Снежных гигантов, людоедов Севера.

 Великанов.

 Смелая, храбрая (ирл. Cróga).

 Воительница (валл. Rhyfelwr).

 Властитель топора (кхузд. Baruk Uzbad).