Отбор для чистокровной землянки

Дверь ЗАГСа захлопнулась за нами с звонким, финальным щелчком. Я остановилась на верхней ступеньке, вдыхая прохладный, сыроватый воздух. Он был таким же серым, как и это утро, но для меня в нем сейчас пахло свободой. В руке, в тонкой пластиковой папке, грелось то самое свидетельство. Не о браке, а о его расторжении. Просто листок бумаги, но вес его был невероятным. Как будто я сбросила с плеч гирю, которую таскала все эти месяцы — с того самого вечера, когда узнала о его измене.

Рядом замер он. Сергей. Бывший муж. Его присутствие все еще ощущалось как магнитное поле, заряженное раздражением и недоумением. Он не хотел этого развода. Он искренне считал, что за дюжину подарков я должна простить его за «ошибку» и «мимолетную слабость». Как будто разбитую вазу можно склеить так, чтобы трещины не бросались в глаза. Но я видела эти трещины каждый раз, глядя на него. Они проходили по всему нашему общему прошлому, раскалывая его на «до» и «после».

— Ну что, Анек, довольна? — Его голос, низкий, который я когда-то так любила, теперь резал слух. В нем не было сожаления. Была лишь уязвленная гордость. — Получила свою бумажку. Теперь ты официально одна. Поздравляю.

Я не обернулась. Смотрела на голые ветви клена у тротуара.

— Я довольна тем, что это закончилось, Сергей. А не самой «бумажкой».

Он тяжело шагнул вниз, поравнялся со мной. От него пахло привычным парфюмом. Запах, от которого теперь сводило желудок.

— Ты серьезно думаешь, что станешь счастливее? — Он фыркнул. — В тридцать два, с дипломом искусствоведа, который никому не нужен? Ты жила в моем мире, Аня. На мои деньги. Вернешься к своей богемной нищете? К этим дурацким выставкам в подвалах и разговорам о «возвышенном»?

Я наконец повернула к нему голову.

— Лучше в «богемной нищете», как ты называешь жизнь, где я дышу, чем в твоей позолоченной клетке с постоянным ощущением, что на меня плюнули.

Его щеки задрожали. Он ненавидел, когда его комфортный мир называли клеткой. Он наклонился ко мне, и его голос стал тихим, ядовитым.

— Ты еще на коленях приползешь ми будешь умолять вернуть тебя. Я, может, быть, даже соглашусь. Из жалости.

Что-то внутри меня, долго сдерживаемое, взорвалось. Горечь, унижение, ночи, проплаканные в подушку, пустота в душе — все это выплеснулось наружу одним яростным, четким потоком. Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти карие, всегда такие уверенные глаза, и сказала медленно, отчеканивая каждое слово:

—Да я скорее выйду замуж за инопланетянина, чем вернусь к тебе!

Он отшатнулся, будто я ударила его физически. Его лицо исказилось от злобы, но я уже не видела этого. Я развернулась и быстрыми, твердыми шагами пошла к своей машине. Старенькой, но купленной еще до брака. Она стояла здесь же, у обочины, скромная и чуть пыльная среди сверкающих иномарок. Мой маленький, надежный островок старой, настоящей жизни.

Руки дрожали, когда я вставляла ключ в замок. Села, захлопнула дверь. Я положила пластиковую папку с заветным документом на пассажирское сиденье, положила ладони на руль и закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох.

Все. Кончено. Я свободна.

Слова звучали в голове, но пока не проникали в сердце. Сердце еще ныло и сжималось от адреналина после ссоры.

И тут зазвонил телефон. Мама. Как будто почувствовала.

Я нажала на громкую связь, завела мотор, чтобы немного согреться.

— Алло, мам.

— Анечка, родная! Ну как ты? Как все прошло? — Ее голос, теплый и полный тревоги, разлился по салону, как целебный бальзам. Это был тот голос, который читал мне сказки, который утешал в первую школьную драму, который говорил «все будет хорошо», когда не было денег на новое пальто.

— Все позади, мамуль. Свидетельство у меня на руках, — сказала я, и голос внезапно дрогнул. Слезы, которых не было в противостоянии с Сергеем, подступили к горлу. — Официально я больше не Анна Игоревна Дроздова. Снова просто Анна Игоревна Соколова.

— Соколова… Какое красивое имя. Свободное, — мама вздохнула. Я слышала, как она смахивает слезу. Она всегда плакала за нас обоих. — Молодец, доченька. Сильная. Я так горжусь тобой. Всю жизнь терпеть подлеца — это не про нас с тобой. Поезжай скорее. Супчик твой любимый, с фрикадельками, уже на плите. И пирог с вишней. Будем праздновать начало новой жизни. Твоей жизни.

Мама… Она одна подняла меня, работая на двух работах. Никогда не жаловалась, находила деньги и на мои краски, и на поездку в летний лагерь по искусству. Она научила меня главному: своё достоинство и внутренний покой дороже любой внешней стабильности. Когда я, разрушенная, приехала к ней ночью и выложила всю правду об измене Сергея, она не сказала «я же предупреждала» или «нужно было терпеть». Она просто обняла меня, как в детстве, и сказала: «Выхода нет только из гроба. Все остальное решаемо. Будешь жить со мной, пока не встанешь на ноги». Она была моей скалой. И сейчас ее поддержка была тем якорем, который не давал мне сорваться в истерику или, что хуже, в сомнения.

— Спасибо, мам. Я уже выезжаю. Через сорок минут буду. Очень хочу твоего супчика… и обнять тебя.

— Жду, родная. Осторожно за рулем, не спеши. Всё у нас теперь будет хорошо. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Связь прервалась. Я улыбнулась, вытерла последнюю предательскую слезу с щеки и, включив поворотник, тронулась с места. Сергей, наверное, еще стоял на ступеньках, но я даже в зеркало заднего вида не посмотрела. Он больше не заслуживал ни моего взгляда, ни моей мысли.

Новая жизнь. Она начиналась прямо сейчас, с этой дороги к маме, с вишневого пирога на кухне, залитой желтым светом старой люстры. Я планировала завтра забрать свои последние вещи из нашего — вернее, его — дома. Потом заняться резюме. Мир не рухнул. Он просто сменил декорации, стал честнее.

Я ехала по знакомому маршруту, думая о том, как расскажу маме про его последние слова. Мы посмеемся над ними вместе. Над его чудовищным самомнением.

«Приползешь на коленях…»

Нет, Сергей. Я отползала от тебя все эти месяцы, по острым осколкам нашего брака. И теперь наконец встала в полный рост.

Настроение постепенно выравнивалось. По радио заиграла какая-то легкая, забытая мелодия. Я прибавила громкости.

Поворот на Проселочную улицу, где жила мама, был через перекресток с кольцевым движением. Я сбавила скорость, посмотрела налево — поток был плотный. Нужно было встроиться. Заметила промежуток между серым внедорожником и синей грузовой «Газелью». Взяла с пассажирского сиденья свидетельство и положила его в сумку на полу. Чтобы не забыть потом в машине. Ценный документ.

Я снова посмотрела на дорогу, оценила дистанцию. Внедорожник проехал. Пора. Я плавно нажала на газ и выкатилась на круг.

И в этот момент мир превратился в кашу из света, звука и всесокрушающей силы.

Оглушительный, животный рев клаксона справа. Мелькнула огромная, несущаяся прямо на меня тень фургона. «Газель»? Но она же должна была ехать за внедорожником! Значит, она его обгоняла? На кольце? Безумие!

Мысль не успела оформиться. Только инстинктивный, спазматический поворот руля влево и крик, застрявший в горле.

Удар.

Не звук. Это было чувство. Чудовищное, всепоглощающее чувство, будто тебя вмиг сплющили и разорвали одновременно. Грохот рвущегося металла, звон бьющегося стекла. Моя голова дернулась, ударилась о боковую стойку. В ушах завыло. А потом — тишина. Глубокая, ватная, звенящая тишина.

Я не сразу поняла, что лежу на боку. Рулем куда-то в бок, панель приборов — прямо перед лицом. В ушах завыло. Свет померк, стал тусклым, желтым, будто смотрела сквозь грязное стекло.

Я попыталась пошевелиться. Острая, горячая боль пронзила бок, ногу. Дышать стало трудно, каждый вдох давался с хрипом и болью. Я медленно повернула голову. Лобное стекло было паутиной трещин, а за ним, перекосившись, стояло то самое синее чудовище, фургон. Из-под его капота валил пар.

«Мама, я… я не доеду. Прости,» — мелькнула мысль.

Потом я услышала голоса. Глухие, доносящиеся как из-под воды. Бегущие шаги. Кто-то пытался открыть мою дверь, она скрипела, не поддавалась.

Я хотела сказать, что у меня в сумке лежит свидетельство о разводе. Что я только что начала новую жизнь. Что мама ждет меня с супом и пирогом. Но из горла вырвался только тихий, хриплый выдох.

Темнота на краю зрения стала сгущаться, наползать, как черный бархатный занавес. Боль понемногу отступала, уступая место нарастающему холоду и странному, отстраненному спокойствию.

Последним, что я увидела перед тем, как занавес окончательно упал, был кусочек серого неба в зияющем просвете развороченной крыши.

***

Дорогие мои, добро пожаловать в мою новую фантастическую новинку! Впереди нас ждет увлекательная космическая историю о землянке, которой придется пройти очень непростоя путь!

Герои