Отчим. Ты моя расплата

Солнце било в глаза, отражаясь от хромированных букв вывески: «Клиника доктора Андреева. Элитная медицина для избранных». Избранных. Вот уж точно не про меня. Я сжала потрепанный ремень рюкзака, ощущая, как ладони становятся липкими. Почему именно его клиника? Почему мой универ так «удачно» выбрал для обязательного медосмотра именно это место? Два года. Два долгих года я старалась вычеркнуть отчима из памяти. А теперь… теперь я сама пришла к нему в логово.

— Ты уверена, что это оно? — голос моей подруги Ани в трубке звучал встревоженно. — Может, перепутала адрес? Это же элитная клиника, там цены космос!

— Нет, не перепутала, — прошипела я, глядя на мраморные ступени, ведущие внутрь. — В приказе черным по белому: «Клиника Андреева», обследование для допуска к практике. Бред какой-то, но что делать? Не придешь — отчислят. Ладно, иду. Потом позвоню.

Я отключила вызов, глубоко вдохнула, пытаясь собрать всю свою ненависть, весь гнев, оставшийся после того, как он разбил маму вдребезги своими бесконечными изменами. «Ты сильная, Лиза. Он никто. Просто пройдешь осмотр и уйдешь. Быстро.» Но сердце колотилось, как бешеное, а в горле стоял ком.

Дверь открылась бесшумно. Внутри было… роскошно. Мраморный пол блестел, как лед, мягкие светильники создавали ложное ощущение уюта. Воздух был прохладным, пропитанным анитисептиком, но теперь к нему примешивался едва уловимый, но до боли знакомый аромат – его дорогой одеколон. Древесный, холодный, властный. Как он сам. Меня бросило в жар.

— Здравствуйте, — прозвучал ровный голос администратора за стойкой из темного дерева. — Вы на… обследование? Лизавета?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло пересохло.

— Доктор Андреев вас ждет. Кабинет 101, в конце коридора направо.

Каждый шаг по этому бесконечному, слишком тихому коридору отдавался гулко в ушах. Дверь с цифрами 101. Я подняла дрожащую руку, но постучать не успела. Она открылась изнутри.

И он стоял там. Виктор Андреевич. В белоснежном халате, который сидел на нем так безупречно, будто был сшит специально на его фигуру. Высокий, подтянутый, с темными волосами, уложенными с небрежной точностью, и четкой линией челюсти, которая так бесила маму в конце – она говорила, что это красивое лицо лжеца и предателя. Время его почти не тронуло. Сорок с небольшим, и он выглядел… опасным. Опасно привлекательным.

— Лиза… — его губы растянулись в улыбке, которая не добралась до глаз. — Рад тебя видеть. Заходи.

Он сделал шаг в сторону, приглашая войти. Я переступила порог, чувствуя, как ловушка захлопывается. Комната была такой, как я и представляла: стерильная, холодная, с металлическими шкафами, блестящими непонятными инструментами на столике и этим проклятым креслом-столом посередине, с подставками для ног.

— Рад тебя видеть, Тучка, — повторил он моё старое, ненавистное прозвище, которое он дал мне в детстве за мои пышные формы.

Я резко обернулась, забыв о страхе, залитая волной ярости.

— Не смей так меня называть! И что это за спектакль? Обязательный осмотр? В твоей клинике? Это что, шутка? Ты что, выследил меня? Подстроил?

Виктор не спеша закрыл дверь. Я услышала тихий, но отчетливый щелчок замка. Сердце упало в пятки.

— Спектакль? — он поднял бровь, медленно подходя ко мне. Его движения были плавными, как у крупного хищника. — Ничего подобного. Университет действительно сотрудничает с нами. Такая роскошь доступна не для всех студентов, но если есть деньги… А что касается тебя… — он остановился слишком близко, и я почувствовала его тепло, его запах, который теперь казался удушающим. — Считай это счастливой случайностью. Или судьбой. Ты выросла, Лиза. Очень… выросла. Сколько тебе сейчас, 21?

Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на груди, на бедрах, оценивающе, внимательно. Стыд и ярость перемешались в один клубок.

— Открой дверь! — мои слова прозвучали резко, но голос дрожал. — Я ухожу! Сейчас же!

— Уходить ты не будешь, — его голос потерял капли притворной теплоты, став холодным и неоспоримым. — Ты здесь для осмотра. И ты его пройдешь. Разденься.

— Что?! Нет! Ты с ума сошел! Я не стану тут перед тобой раздеваться! Открой дверь!

Я бросилась к двери, дернула ручку. Намертво. Заперто. Паника, острая и ледяная, сжала горло. Я обернулась, прижавшись спиной к холодному металлу двери. Он стоял у столика с инструментами, не спеша надевая тонкие латексные перчатки.

— Последний раз говорю, Лизавета, — его глаза встретились с моими. В них не было ни злобы, ни насмешки. Только абсолютная уверенность в своем праве командовать. — Разденься. Пока до нижнего белья. И садись на стол. Не заставляй меня применять силу. Тебе же хуже будет. Или ты забыла, что без осмотра тебя не допустят к практике?

Что-то в его тоне, в этой ледяной властности, сломало мою волю к немедленному сопротивлению. Несомненно, если я сейчас не подчинюсь, он точно настучит в деканат и тогда прощай красный диплом! Ненавидя себя за эту слабость, за дрожь в коленях, я начала расстегивать джинсы. Снимать свитер. Под ним была простая белая майка и такое же простое хлопковое белье – практичный бюстгальтер и трусики-слипы. Я стояла перед ним, чувствуя себя абсолютно голой, хотя на мне еще оставалось белье.

— Все, — прошептала я, скрестив руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться.

— Бюстгальтер тоже, — он кивнул в сторону стола. — И садись. Ноги на подставки.

— Нет! Это уже слишком! Зачем?!

— Осмотр гинекологический, Лиза, — он подошел ко мне, и я отступила, ударившись спиной о дверь. — Ты же взрослая девушка, понимаешь, что это необходимо. Не будь ребенком. Снимай. Или помочь?

В его голосе сквозила опасная нотка. Я, ненавидя его, ненавидя себя, ненавидя весь мир, расстегнула крючок сзади. Бюстгальтер упал на пол. Грудь, полная и чувствительная, оказалась открыта его взгляду. Я видела, как его зрачки расширились, как взгляд задержался на моих темно-розовых сосках, которые от страха и холода набухли и стали твердыми. Жгучий стыд залил меня с головы до пят.

— Доволен?

— Хорошо, садись…

Я, как автомат, подошла к столу, залезла на него. Холодный винил обжег кожу. Он взял мои лодыжки, его пальцы в перчатках казались обжигающе горячими на моей коже, и поставил ноги в холодные металлические стремена. Я была раскрыта перед ним. Полностью. Слезы от беспомощности застилали глаза, но я сжала зубы, не позволяя им упасть. Я не дам ему этого удовольствия.

— Расслабься, Лиза, — Он стоял между моих ног, его взгляд скользил по моему животу, ниже, к тому месту, которое было прикрыто лишь тонкой тканью трусиков. — Я не сделаю тебе больно. Если будешь слушаться.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, и в голосе прозвучала вся горечь этих лет. — Ты разрушил мою мать. Разрушил нашу семью. Из-за тебя она плакала ночами! Из-за твоих бесконечных шлюх!

Его лицо на мгновение исказилось.

— Мама… — он произнес это слово странно. — Она была… попыткой забыть. Заглушить то, что я не должен был чувствовать. Но забыть тебя я не смог, Лиза. Никогда.

Его слова повисли в воздухе, абсурдные, пугающие. Что он несет? Какое «чувство»? Я хотела крикнуть, но он уже наклонился. Его руки в перчатках коснулись моих бедер. Сначала легко, почти профессионально. Но затем его пальцы начали двигаться медленнее, скользя по внутренней поверхности бедер, выше, к краю ткани моих трусиков. Я замерла, не дыша.

— Очень… чувствительная кожа, — пробормотал он, и в его голосе я уловила ту самую усмешку, которая всегда была, когда он дразнил меня. Только теперь это было не по-нарошку.

Он зацепил пальцами за резинку моих трусиков и медленно, слишком медленно, стянул их вниз по ногам. Холодный воздух комнаты коснулся самой сокровенной части меня. Я зажмурилась, чувствуя, как пылает все лицо.

— Ножки шире, — скомандовал он мягко, но непререкаемо.

Я повиновалась, ненавидя себя за это повиновение. Он снова прикоснулся, теперь уже голыми пальцами – перчатки он почему-то снял. Его подушечки были теплыми, шероховатыми. Они скользнули по моим складкам, едва касаясь, исследуя.

— Видишь? Чувствительная, — он повторил, и его палец чуть сильнее провел по моему клитору, скрытому капюшончиком.

Молния удовольствия, острая и неожиданная, пронзила меня снизу вверх. Я вскрикнула, пытаясь сомкнуть ноги, но стремена держали их намертво раскрытыми.

— Нет! Не трогай! Прекрати! — закричала я, но в голосе уже не было прежней силы, только паника и этот предательский стон.

Он проигнорировал. Одной рукой он взял с подноса холодный металлический инструмент – влагалищное зеркало. Я видела его раньше на картинках. Видела и боялась.

— Это не больно, расслабься.

Расслабиться? Когда его палец все еще лежал на моем клиторе, слегка надавливая, вызывая волны постыдного тепла, разливающегося по низу живота? Зеркало коснулось входа. Холод заставил меня вздрогнуть. Он осторожно, но настойчиво ввел его, раскрывая меня. Ощущение растяжения, вторжения было унизительным. И возбуждающим. Черт возьми, возбуждающим! Я чувствовала, как набухают соски, как влага обильно вытекает из меня, предавая меня с головой. Его глаза были прикованы к тому, что происходило там, внизу.

— Красиво, — прошептал он, и его большой палец другой руки лег на мой живот, чуть ниже пупка. Он начал медленно водить им кругами, по часовой стрелке. Круги были гипнотическими. А палец на клиторе… он не убирал его. Он продолжал надавливать, тереть кругами, синхронно с движением большого пальца на животе.

— Остановись… — мой протест был слабым стоном. Тело больше не слушалось меня. Таз самопроизвольно приподнялся навстречу его пальцам. Волны удовольствия становились все сильнее, неконтролируемее. Я чувствовала, как зеркало внутри меня, как его пальцы… Они знали, что делают. Слишком хорошо знали.

— Ты вся горишь, Тучка, — его голос был хриплым. — Вся мокрая для меня. Так же, как я и представлял. Все эти годы.

Его слова, его признание, смешанное с невероятным, нарастающим удовольствием, сломали последние барьеры. Он убрал палец с живота, и я почувствовала, как он скользнул ниже, к тому месту, где зеркало держало меня открытой. Один палец легко вошел внутрь, глубже, чем зеркало, нащупывая… Нащупывая ту самую точку.

— Аааах! — Я выгнулась на столе. Больше не было ненависти, не было клиники, не было прошлого. Был только бешеный ритм его пальца внутри меня, задевающего точку G с точностью снайпера, и его большой палец, яростно, неистово растирающий мой клитор. И его глаза. Его горящие, темные, полные одержимости и триумфа глаза, прикованные к моему лицу, к моей груди, к тому, как мое тело предает меня.

— Да… вот так… отдайся, — его шепот был командой, которой я не могла не подчиниться.

Волна накатила с такой силой, что я закричала. Длинно, громко, не стесняясь. Тело затряслось в судорогах удовольствия, бедра бешено дергались в стременах, грудь вздымалась. Это был мощный, всесокрушающий оргазм, вырвавшийся из самых глубин, смывший на миг все – стыд, гнев, страх. И все это время он смотрел. Не отрываясь. Его дыхание стало прерывистым. Я опустила голову, когда спазмы стали стихать, и увидела его брюки. Там была явная, мощная выпуклость. Эрекция. Вид моего унижения, моего предательского наслаждения возбудил его.

Он медленно, с постыдным звуком, извлек зеркало. Я чувствовала, как соки сочатся из меня, стекая по внутренней стороне бедра. Виктор наклонился ко мне, его лицо было совсем близко. Дыхание горячим веером коснулось моего уха.

— Ты все еще моя, Лиза, — прошептал он, и в его голосе звучало что-то похожее на нежность, смешанную с бездонной, пугающей одержимостью. — Всегда была. И будешь.

Внезапно я почувствовала, как холодная игла шприца вонзается мне в вену, выплескивая внутрь неизвестное лекарство.

— Что?.. Что ты мне вколол?!

Он выпрямился, его лицо снова стало профессиональным, только глаза все еще горели. Он выбросил перчатки в урну, поправил халат, скрывая свою эрекцию.

— Отдыхай, — сказал он уже обычным тоном. — Мы продолжим. Скоро.

Он повернулся и вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась. Я услышала щелчок замка. Снаружи.

Я лежала в кресле, растрепанная, вся в поту, с размазанной тушью, с разбитым достоинством, с влажным, пульсирующим от только что пережитого насильственного удовольствия телом. Слезы, наконец, хлынули. От стыда. От ярости. От бессилия.

— Надо подняться, — прошептала я в пустоту для самой себя. — Ну же, надо подняться…

Но почему-то, тело совершенно не слушалось. Только очень сильно хотелось спать… Предательское тепло, все еще разливающееся по низу живота, приятно усыпляло. Только на миг закрыв глаза, я провалилась в тёмную бездну…

Сознание возвращалось ко мне медленно. Сначала я почувствовала… мягкость. Непривычную, роскошную мягкость под спиной. Не тот холодный, липкий винил смотрового стола. И запах… не едкий антисептик, а что-то легкое, цветочное. Лаванда? Я открыла глаза, моргнув от неяркого, теплого света.

И замерла.

Я лежала не в смотровой. Совсем не там. Это была… комната. Но какая! Большая, высокая кровать, утопающая в белоснежных шелковых простынях и пуховых подушках. Стены – темное, благородное дерево, с огромными панорамными окнами. Воздух был теплым, уютным, пропитанным этим нежным ароматом лаванды. Я такие интерьеры видела только в дорогих журналах.

Я резко села. Голова слегка закружилась. На мне… Боже, что на мне? Не моя майка, не мои трусики. На мне было что-то из тончайшего черного шелка. Или шифона? Ночная сорочка? Она была почти прозрачной, облегающей каждый изгиб, каждую выпуклость моих пышных форм. Грудь была прикрыта лишь номинально, соски явственно проступали сквозь ткань. Низ… едва прикрывал лобок. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Он. Это его рук дело. Его очередное унижение.

— Ты… гад! — прошипела я в пустоту, сжимая кулаки в шелковистой простыне.

Память накатила волной. Смотровая комната. Его пальцы. Его взгляд. Тот унизительный, сокрушительный оргазм, который вырвал у меня крик, а у него вызвал эрекцию. Его слова: «Ты все еще моя». И затем… темнота. Он что, усыпил меня тем уколом? Вынес? Принес сюда, как вещь?

Я соскочила с кровати, шелк скользнул по коже. Пол под ногами был теплым, покрытым толстым белым ковром. Я бросилась к единственной двери – массивной, дубовой, с тяжелой, блестящей ручкой. Дернула. Намертво. Заперто. Знакомый ужас сжал горло. Я стала колотить кулаками по твердому дереву.

— Открой! Открой сейчас же! Виктор! Слышишь?! Выпусти меня! Это похищение!

Тишина. Лишь мое собственное прерывистое дыхание нарушало гнетущий покой этой роскошной камеры. Я прижалась лбом к прохладной двери, чувствуя, как слезы гневной беспомощности подступают к глазам. Как он посмел? Как он посмел так поступить со мной? Снова запирать, снова контролировать…

Щелчок замка заставил меня насторожиться. Я отпрыгнула назад, когда дверь бесшумно открылась.

Он стоял на пороге. Не в белом халате. В темных, идеально сидящих брюках и… полурасстегнутой белой рубашке, открывающей рельефный загорелый торс. Рукава закатаны до локтей, обнажая мускулистые предплечья. Никакого врача. Только мужчина. Опасный, властный, невероятно привлекательный мужчина. Его темные волосы были слегка растрепаны, а в карих глазах горел тот самый хищный огонь, который я уже научилась бояться и… чувствовать всем телом.

— Лиза, — Он переступил порог, и дверь закрылась за ним с тем же зловещим щелчком. — Я рад, что ты проснулась. Как самочувствие?

— Самочувствие?! — я выпрямилась во весь рост, пытаясь казаться выше, сильнее в этой жалкой шелковой тряпке. Гнев придал мне сил. — Ты с ума сошел?! Что это за место?! Почему я здесь?! И что это на мне?! Сними с меня эту… эту пошлость! И немедленно выпусти! Ты не имеешь права держать меня здесь!

Он медленно приближался, не торопясь, его взгляд скользил по моему телу, обтянутому прозрачной тканью, задерживаясь на груди, на бедрах. В его глазах читалось не только обладание, но и… восхищение? Это бесило еще больше.

— Право? — он усмехнулся, остановившись в шаге от меня. Я чувствовала его тепло, его запах – дорогой парфюм, смешанный с чем-то чистым, мужским. — Ты находишься под моей опекой, Лиза. После вчерашнего… стресса. Тебе требуется наблюдение.

— После вчерашнего?! Наблюдение?! — я фыркнула, не веря своей наглости, но гнев пересиливал страх. — Ты сам устроил этот «стресс»! Ты запер меня! Ты… ты сделал то, что сделал! Это не наблюдение, это плен! Похищение! Я позвоню в полицию! Сейчас же!

Я сделала резкий шаг в сторону, к тумбочке, где инстинктивно искала телефон. Конечно, его там не было. Ничего не было, кроме хрустальной вазы с живыми орхидеями. Символ его извращенной «заботы».

— Твой телефон и вещи в безопасности, — сказал он спокойно. — Полиции ты не позвонишь. Никто не знает, что ты здесь. Университет думает, что ты проходишь расширенное обследование. Мама… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, — мама думает, что ты в общежитии. Все под контролем.

— Виктор, это похищение! Ты усыпил меня и вывез в неизвестное место и сейчас не даешь мне выйти. Ты представляешь, какие последствия будут у тебя, когда я расскажу об этом?!

— Лиза, я никуда тебя не вывез. Можешь считать, что мы все также находимся в клинике. Я много работаю, поэтому построил дом соединенный с клиникой, а ты в одной из комнат. Можешь считать, что это твоя персональная палата. Будешь хорошо себя вести, выйдешь раньше.

Его слова, его спокойная уверенность в своей безнаказанности, взорвали во мне последние предохранители. Два года накопленной боли, гнева за маму, за разрушенную семью, за себя, запертую в этой клетке, вырвались наружу.

— Мама! — я крикнула, толкая его в грудь изо всех сил. — Не смей о ней говорить! Ты разрушил ее! Твои бесконечные измены, твои шлюхи! Она плакала из-за тебя! Она до сих пор не может оправиться! Ты… ты монстр!

Он даже не пошатнулся от моего толчка. Мои руки уперлись в его твердую грудную клетку. Он поймал мои запястья одним движением, как прутики. Его пальцы сжались, не причиняя боли, но лишая возможности вырваться. Он притянул меня к себе резко, так что наше тела столкнулись. Я почувствовала всю его силу, его тепло, его… возбуждение, твердое, давящее на мой низ живота даже сквозь ткань брюк. Я задыхалась – от ярости, от страха, от этого внезапного, предательского толчка возбуждения внизу живота…

— Твоя мама, — его голос прозвучал хрипло, горячее дыхание обожгло мое ухо, — была ошибкой. Отчаянной попыткой… забыть. Заглушить то, что я чувствовал. Чувствовал к тебе, Лиза.

Я замерла. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Его слова не укладывались в голове. Абсурд. Кощунство.

— Ко… мне? — я прошептала, не веря. — Что ты несешь? Я же была тебе как ребёнок!

— В 18 ты уже не ребёнок, — он резко поправил меня, его губы почти коснулись моей щеки. — Ты расцветала. На моих глазах. Твои формы, твоя улыбка, твой смех… Ты сводила меня с ума. Каждый день. Каждую ночь. Измены? Да! — его голос сорвался на рычание. — Каждая женщина в моей постели была жалкой попыткой стереть твой образ! Жалкой заменой тебе! Но ничто не работало. Никто не мог сравниться. Никто не был тобой.

Его признание обрушилось на меня, как удар. Омерзительное, пугающее… и дьявольски пьянящее. Он изменял маме… из-за меня? Из-за мыслей обо мне? Язык прилип к небу. Я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела в его горящие глаза, полные той самой одержимости, о которой он говорил.

— Ты… больной…

— Возможно, — он согласился просто, не отпуская моих запястий. Его взгляд упал на мои губы. — Но ты моя болезнь, Лиза. И лекарства от тебя нет.

Его губы обрушились на мои. Грубо, властно, без спроса. Это не был поцелуй. Это было завоевание. Его язык вторгся в мой рот, требуя подчинения. Я пыталась отстраниться, вырваться, но его руки, державшие мои запястья, поднялись вверх, прижав их к стене над моей головой. Одним сильным бедром он втиснулся между моих ног, надавив прямо на клитор сквозь тонкий шелк сорочки. Молниеносная волна удовольствия пронзила меня. Я вскрикнула в его рот.

Он оторвался, его дыхание было прерывистым. Глаза пылали.

— Не смей, — прошипела я, но это прозвучало жалко. Мое тело уже предавало меня. Между ног было влажно, тепло разливалось по всему животу.

— Посмею, — он бросил вызов. Одной рукой он продолжал держать мои запястья прижатыми к стене, а другой резко задрал подол сорочки. Холодный воздух комнаты обжег мою обнаженную попу. — Ты будешь помнить, кто здесь главный.

Первый шлепок обрушился без предупреждения. Резкий, звонкий, обжигающий. Я ахнула от неожиданности и боли. Второй шлепок – чуть ниже, сильнее. Третий. Четвертый. Каждый удар его широкой ладони по моей плоти отзывался жгучей волной, которая странным образом… смешивалась с наслаждением. Боль и удовольствие сплетались в неразрывный клубок. Кожа горела, наливалась жаром, а низ живота пульсировал в такт ударам, требуя большего. Я закусила губу, пытаясь подавить стон, но он вырвался наружу – хриплый, предательский.

— Да… — прошептал он, и его рука скользнула с моей попы вперед, между моих ног. Пальцы нащупали складки, уже набухшие, мокрые насквозь. Он провел по ним, собрал влагу, и я услышала его низкий стон удовлетворения. — Вся мокрая. Для меня. Даже когда ненавидишь.

Его пальцы легко раздвинули губы, скользнули внутрь. Не один, а сразу два. Они вошли глубоко, уверенно, заполняя меня, задевая чувствительные точки. А его большой палец… он нашел мой клитор, набухший, гиперчувствительный, и начал водить по нему кругами. Точно, безжалостно.

— А-а-ах! — Я выгнулась, прижимаясь к нему, к стене, не в силах устоять. Сопротивление таяло с каждой секундой. Его пальцы внутри меня двигались в ритме, который сводил с ума, а палец на клиторе растирал, нажимал, доводя до безумия. Я стонала, не в силах сдержаться, бедра сами собой двигались навстречу его руке, ища большего трения, большего давления.

— Вот так, Тучка, — его голос был хриплым, горячим у моего уха. — Отдайся. Ты моя. Всегда была.

Он убрал пальцы из меня, оставив ощущение пустоты. Я чуть не зарычала от разочарования. Но он лишь развернул меня спиной к себе, все еще крепко держа одно запястье. Его свободная рука опустилась между моих ног сзади. Я почувствовала его член – огромный, твердый, горячий – скользящий по моим ягодицам, затем вниз, к тому месту, где я была мокра и готова. Он не вошел. Он дразнил. Головкой члена он водил по моим складкам, прощупывая вход, скользя по нижней части моих губ, задевая клитор сзади. Каждое прикосновение, каждое движение выжимало из меня новый стон. Это было невыносимо. Мучительно. Божественно.

— Виктор… — я простонала, не узнавая собственный голос – молящий, полный желания.

— Проси, — приказал он, его член продолжал свой медленный, мучительный танец.

— Пожалуйста… — прошептала я, ненавидя себя за эти слова, но тело требовало.

— Пожалуйста, что? — он надавил головкой сильнее, но не входил.

— Пожалуйста… войди… — выдохнула я, чувствуя, как горит лицо от стыда и возбуждения.

Он издал низкий рык удовлетворения. Одной рукой он раздвинул мои ягодицы, другой направил член. И вошел. Не медленно, а одним мощным, властным толчком. Глубоко. До самого предела. Я вскрикнула, ощущая, как он растягивает, заполняет меня полностью. Он замер на секунду, наслаждаясь, его грудь прижалась к моей спине.

— Моя, — прошептал он в мои волосы.

Затем он начал двигаться. Сильные, мощные толчки, выбивающие дыхание. Он держал меня за бедро, прижимая к стене, его член входил и выходил с влажным звуком, задевая все самые чувствительные точки внутри. Его большой палец снова нашел мой клитор спереди и начал тереть его в такт своим движениям. Двойная стимуляция – внутри и снаружи – была невыносимой. Плевать на стыд, на ненависть, на прошлое. Было только это. Огненное натяжение, нарастающее, неумолимое. Его дыхание стало прерывистым, стоны глухими, животными. Он вгонял в меня свой член все яростнее, все глубже.

— Я… я… — я не могла договорить. Волна накрыла с такой силой, что мир потемнел. Я закричала, вцепившись в стену, тело выгнулось дугой, безумные спазмы сотрясали меня изнутри. Оргазм был яростным, всепоглощающим, вырываясь из самой глубины души и тела.

Вслед за моим криком раздался его рык. Он вогнал член в меня до упора, его тело напряглось, прижимая меня к стене, и я почувствовала горячие толчки, пульсацию его члена внутри, когда он кончал. Теплая влага разлилась внутри. Он продержал нас в этом положении несколько долгих секунд, его тяжелое дыхание горячим веером расходилось на моей шее. Затем он медленно выскользнул из меня, оставив ощущение пустоты и липкой влаги, стекающей по внутренней стороне бедер.

Он отпустил мое запястье. Я едва устояла на ногах, опираясь о стену, дрожа всем телом. Он отошел на шаг. Я услышала, как он поправляет одежду. Не оборачиваясь, я чувствовала его взгляд на моей спине, на моей обнаженной попе, на моих дрожащих ногах.

— Отдохни, — сказал он, его голос снова стал ровным, но с оттенком хрипоты. — Я позабочусь, чтобы тебе принесли ужин. И одежду… поприличнее. Для завтра.

Я услышала, как он подошел к двери. Открыл ее.

— Виктор, — я обернулась, все еще дрожа, но в голосе снова зазвучала тень былой ярости, смешанной с немыслимым смятением. — Это… это не конец. Я сбегу.

Он остановился в дверном проеме, обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моему телу в растерзанной сорочке, по следам его влаги на моих бедрах. В его глазах было что-то неуловимое – триумф? Удовлетворение? Нежность?

— Попробуй, Тучка, — он усмехнулся, но без злобы. — Попробуй. Но помни – ты всегда будешь моей. Я найду тебя… даже по запаху.

Дверь закрылась с щелчком замка.

Я медленно сползла по стене на теплый ковер, обхватив колени. Тело все еще пульсировало от пережитого, от смеси боли и невероятного наслаждения. Стыд жег изнутри. Гнев за маму клокотал. Но… его слова. Его признание. «Каждая женщина была жалкой заменой тебе». «Ты сводила меня с ума». Это было чудовищно. Непростительно. Но почему-то… почему-то эти слова не только пугали. Они щекотали что-то темное, глубоко внутри. Чувство власти? Опасное любопытство к этой одержимости?

Я посмотрела на роскошь вокруг – шелк, мрамор, хрусталь. Позолоченная клетка. Его клетка, с решетками на огромных окнах. Я клялась сопротивляться. Клялась сбежать. Но тело, все еще помнящее его прикосновения, его власть, его слова… оно шептало другое. Оно шептало, что ловушка захлопнулась навсегда. И часть меня… предательская, слабая часть… уже не хотела вырываться.

«Каждая женщина была жалкой заменой тебе».

Эти слова звенели в голове, перемешиваясь с гневом за маму и жгучим стыдом за себя. Он превратил измены в какой-то извращенный акт поклонения мне? Это было чудовищно. Непростительно. И самое ужасное – часть меня, та самая слабая, предательская часть, сжималась от странного, запретного тепла при этой мысли. Ощущала власть. Это бесило больше всего.

Я заметила, что на кресле лежало платье. Не моя привычная удобная одежда, а что-то из его «попечительства». Черное, обтягивающее, с глубоким вырезом, подчеркивающим мою грудь, и разрезом на бедре, который казался вызывающе высоким. Еще один инструмент контроля. Еще одно унижение. Я надела его, ненавидя каждую ниточку, каждый шов, прилипающий к телу. Ткань была дорогой, мягкой, но ощущалась как колючая проволока.

Дверь открылась без стука. Он снова был в белом халате – доктор Андреев, успешный, респектабельный. Но в его глазах, когда они скользнули по мне в этом платье, читалось то же самое хищное обладание, что и вчера.

— Время осмотра, Лиза, пойдем.

— Осмотр? — я фыркнула, не двигаясь с места. Ярость, копившаяся всю бессонную ночь, закипала, как лава. — Опять? Это уже не смешно, Виктор. Или ты считаешь, что запирание людей и… и все остальное – это часть твоих врачебных обязанностей?

Он вошел, закрыл дверь. Щелчок замка заставил мое сердце екнуть, но я не отступила.

— Ты под моим наблюдением, — повторил он, как мантру, подходя ближе. — И сегодняшний осмотр необходим.

— Необходим для чего? — я шагнула ему навстречу, сжимая кулаки, чувствуя, как платье обтягивает каждое движение. — Для твоего удовольствия? Чтобы снова унизить? Чтобы доказать свою власть? Ты разрушил мою семью, Виктор! Ты разбил сердце матери! Из-за тебя она до сих пор не может смотреть на мужчин! И все это… все это из-за твоей больной, извращенной «одержимости» мной?! Ты же мой отчим!

Я выпалила это, голос дрожал от накала эмоций. Его лицо оставалось спокойным, только в уголках губ дрогнул едва заметный нерв.

— Я уже говорил тебе, — его голос понизился, став опасным. — Я пытался убежать. От тебя. От того, что чувствовал. Каждая измена… это была попытка заглушить твой образ. Вытравить его из себя. Но это не работало. Ты всегда была там. В моих мыслях. В моих снах. Я разрушал себя, Лиза, пытаясь не разрушить вас. Не позволить этому… желанию вырваться наружу тогда.

Его слова, его признание в том, что он разрушал себя, а не просто предавал маму, обрушились на меня новой волной ярости. Это звучало как оправдание. Гнусное, эгоистичное оправдание!

— Лжец! — я выкрикнула и, не думая, замахнулась, чтобы ударить его по этому самодовольному лицу.

Он поймал мою руку в воздухе легко, как ребенка. Его пальцы сжали запястье, больно. В его глазах вспыхнул тот самый огонь – ярости, желания, одержимости.

— Не делай этого, — он прошипел, и в следующее мгновение я была развернута и прижата спиной к стене. Его тело впилось в мое, тяжелое, неодолимое. — Ты не понимаешь силы того, что между нами.

— Я понимаю, что ты маньяк! — вырвалось у меня, я пыталась вывернуться, но он прижал и вторую руку. — Отпусти!

Вместо ответа он резко потащил меня через роскошный дом, потом по какому-то коридору, ведущему обратно, к его царству. К клинике и смотровому столу. Я отчаянно упиралась, но его сила была подавляющей. Он поднял меня, как перышко, и бросил на холодный винил спиной. Голова свисла с края. Прежде чем я успела подняться или сдвинуть ноги, он встал между ними, прижав мои бедра к столу своими мощными бедрами. Одной рукой он схватил мои запястья и прижал их к столешнице над моей головой. Другой… другой рукой он рванул вверх подол моего черного платья. Тонкая ткань задралась до пояса, обнажив меня от живота до самых ступней. Холодный воздух ударил по коже, по моему клитору, по влажным от возбуждения и страха складкам. Я вскрикнула от унижения.

— Нет! Прекрати! Не смей! Ты не имеешь права на моё тело!

Он проигнорировал. Его глаза сжирали меня, обнаженную и беспомощную. Он расстегнул свои брюки одной рукой. Я услышала звук молнии. И увидела. Его член. Уже полностью возбужденный, огромный, толстый, с напряженной головкой, темной от прилива крови. Он поднес его к моему лицу.

— Открой рот, — приказал он, низким, хриплым от желания голосом.

— Ни за что! — я сжала губы, отворачиваясь. Слезы гнева и унижения застилали глаза.

— Открой. Сейчас, — его тон не оставлял сомнений. Он надавил головкой на мои сжатые губы. — Или будет хуже.

Я сжалась внутри. Хуже? Что может быть хуже? Но страх перед неизвестным, перед его силой и одержимостью, сломил меня. Я разжала губы, ненавидя себя. Головка его члена скользнула между ними. Он был горячий, солоноватый на вкус. Я попыталась отстраниться, но он уперся руками в стол по бокам от моей головы и двинул бедрами вперед.

— Глубже, Тучка, — прошептал он, и член вошел в мой рот.

Я задохнулась. Он был слишком большой. Он заполнял весь рот, упираясь в нёбо. Слезы хлынули из глаз. Я попыталась оттолкнуть его руками, но он лишь сильнее прижал мои запястья к столу.

— Не двигай руками, — предупредил он, и его палец… его палец коснулся меня там, внизу. Легко, почти нежно провел по моим складкам. — А ртом… работай.

Он начал двигать бедрами. Сначала медленно, вводя и выводя член из моего рта. Я давилась, слюна текла по подбородку. Потом глубже. Сильнее. Головка ударяла в горло, вызывая рвотные позывы. Я задыхалась, слезы текли по вискам, падая на винил стола. Унижение было невыносимым. Но его палец… его палец не останавливался. Он скользил между моих губ, находил мой клитор, набухший и пульсирующий, и начинал тереть его кругами. Точно. Безжалостно. Умело.

— Ммм… — он стонал над моим лицом, глядя вниз, как я пытаюсь принять его член. — Так хорошо… Твои губы… Твой ротик…

Несмотря на удушье, на слезы, на ярость, волна возбуждения накатывала снизу. Его палец на клиторе делал свое черное дело. Каждое движение, каждое растирание посылало электрические разряды удовольствия в живот, в грудь. Мое тело извивалось на столе, бедра приподнимались навстречу его руке. Стоны, смешанные с хриплыми звуками от его члена во рту, вырывались наружу, вибрируя вокруг его плоти. Это было безумие. Ад и рай одновременно. Ненависть и желание сплелись в тугой, неразрывный узел.

— Да… вот так… — он ускорил движения бедер, глубже вгоняя член в мое горло. Его палец на клиторе закрутился быстрее, сильнее. — Кончай для меня, Лиза. Кончай, пока я трахаю твой рот.

Его слова, его команда, его абсолютная власть надо мной в этот момент – этого оказалось достаточно. Волна накрыла меня с такой силой, что я выгнулась всем телом, вцепившись в его бедра, которые держали мои запястья. Дикий, оглушительный оргазм сотряс меня, заставляя конвульсивно сжиматься внутри и снаружи. Горло сжалось вокруг его члена в спазме.

— Аааргх! — он зарычал, дико, по-звериному. Его тело напряглось, он вогнал член в меня до упора, глубоко в горло, и я почувствовала горячие, густые толчки, пульсацию, когда он кончил. Горячая горечь заполнила мой рот, горло. Он продержал так несколько секунд, затем медленно вытащил свой член. Я отчаянно закашлялась, пытаясь отдышаться, слюна и его сперма текли по моему подбородку, шее. Я чувствовала себя использованной, оплеванной, униженной до самого дна.

Именно в этот момент раздался стук в дверь. Твердый, профессиональный.

— Виктор Андреевич? — женский голос. Медсестра. — У вас запланирован прием пациента в 301-м кабинете через десять минут. Подтверждаете?

Я замерла, ужаснувшись. Мы заперты? Я лежу на столе, платье задрано до пояса, лицо и грудь в слезах и сперме, он стоит между моих ног с расстегнутой ширинкой… Он не мог открыть!

Виктор не дрогнул. Ни единой мышцей на лице. Он лишь прикрыл мою наготу своим телом, обратившись к двери спокойным, ровным, абсолютно профессиональным голосом:

— Да, Елена Петровна, все верно. Я как раз заканчиваю здесь. Буду через пять минут. Подготовьте, пожалуйста, карту.

— Хорошо, доктор, — послушный ответ, и шаги удалились.

Тишина в кабинете стала оглушительной. Унижение от того, что кто-то был так близко, слышал, возможно, догадывался… оно было в тысячу раз сильнее. Виктор медленно отошел от меня, поправляя одежду, застегивая брюки. Его лицо было каменным, но в глазах горело удовлетворение от только что произошедшего и от его безупречного контроля над ситуацией.

Я сползла со стола, едва держась на ногах, пытаясь стянуть платье вниз, вытереть лицо рукавом. Дрожь била меня, как в лихорадке.

— Доказательства… — я прошипела, голос охрип от его члена в горле. — Видео… записи… что угодно! Уничтожь! Я знаю, ты что-то записываешь! Уничтожь все!

Он подошел ко мне, не торопясь. Взял с подноса стерильную салфетку. Нежно, слишком нежно для только что случившегося кошмара, вытер мои щеки, подбородок, шею.

— Доказательства? — он усмехнулся, но в глазах не было насмешки. Была холодная уверенность. — Будь хорошей девочкой, Лизи. Слушайся. И тогда… возможно, я подумаю об этом.

Он бросил использованную салфетку в урну.

— А теперь приведи себя в порядок. Елена Петровна придет за тобой, чтобы отвести обратно в твою комнату. Обед будет через час.

Он повернулся и вышел. Дверь за ним не закрылась на ключ. Но это не имело значения. Я стояла посреди стерильной смотровой, в растерзанном платье, с его спермой во рту и на коже, с пульсирующим от оргазма клитором и разрывающимся от ярости и стыда сердцем. Свобода? Она была за этой дверью. Но мои ноги не двигались. Его слова висели в воздухе: «Будь хорошей девочкой… иначе…»

Решимость, которая еще теплилась где-то глубоко внутри после вчерашнего вечера, после утра… она таяла. Оставалось только смятение. И страшное, непреодолимое осознание: я все еще хотела его. Даже сейчас. После этого. Ненавидя. Я хотела его. И он знал это. Он играл, а я была всего лишь пешкой на его шахматной доске. И самой страшной фигурой на ней была не ненависть. А моя собственная, предательская, постыдная тяга к человеку, который разрушил все, что я любила.

Унижение горело на моей коже, как клеймо. Оно было в каждой молекуле воздуха моей роскошной клетки, в шелке простыней, которые пахли им, в бархате штор, скрывающих окна на свободу. И больше всего – во вкусе, который все еще стоял во рту. Горьковатый, чуждый. Его. Как и липкость на моей шее, которую я отчаянно пыталась смыть в ванной комнате.

«Будь хорошей девочкой… И тогда, возможно, я подумаю…»

Его слова, произнесенные с ледяной усмешкой, звенели в ушах громче любого крика. Хорошей? Послушной? Как та вещь, что лежала разбитая на смотровом столе? Нет. Больше нет. Ярость, загнанная глубоко внутрь смятением и стыдом, снова поднималась, горячая и ясная. Он сломал мою семью, украл мою свободу, использовал мое тело, как хотел. И теперь играл в кошки-мышки с доказательствами? Нет. Этому должен прийти конец. Сегодня. Сейчас.

Моя рука судорожно сжала край матраса. Шелк. Бархат. Роскошь, которой он пытался купить мою покорность. Но под этой роскошью… Я засунула руку под толстый, дорогой матрас, в щель между ним и основанием кровати. Искала на ощупь. И нашла. Холодный, гладкий металл. Скальпель. Одноразовый, хирургический, невероятно острый. Я украла его три дня назад, во время одного из своих «осмотров», когда Виктор отвернулся, чтобы взять инструмент. Спрятала под одежду, потом – сюда. Моя маленькая, хрупкая надежда на свободу. Моя угроза.

Я вытащила его. Лезвие блеснуло в приглушенном свете комнаты, холодным, смертельным светом. Сердце колотилось, как барабан. Страх сжимал горло, но ярость была сильнее. Я не буду больше его игрушкой. Не буду. Я встала, сжимая рукоятку скальпеля так, что пальцы побелели. На мне была одна из тех прозрачных ночных сорочек, которые он оставлял – черный шифон, скрывающий ровно ничего. Пусть видит. Пусть видит, против чего он играет.

Щелчок замка. Дверь открылась. Он вошел. Снова не в халате. В темных брюках и черной рубашке, расстегнутой на пару пуговиц. Расслабленный. Уверенный в своей победе. В своей власти надо мной. Его взгляд скользнул по мне, по сорочке, задержался на моем лице – наверное, на нем было написано все.

— Лиза, — начал он, но я не дала ему договорить.

— Не подходи! — мой голос дрожал, но звучал громко, резко в тишине комнаты. Я выбросила руку вперед, скальпель блеснул между нами, как крошечная серебряная молния. — Не смей подходить ко мне!

Он остановился. Брови взлетели вверх в искреннем удивлении. Но не страха. Ни капли страха. Только… интерес. Как у ученого, наблюдающего за непредсказуемой реакцией подопытного.

— Что это у тебя, Тучка? — спросил он мягко, слишком мягко. — Игрушка? Ты же знаешь, с острыми предметами шутки плохи.

— Это не игрушка! — я прошипела, делая шаг назад, к кровати, держа скальпель направленным на него. — Это мой выход! Ты выпустишь меня, Виктор. Сейчас же. Или… или я тебя порежу. Я не шучу!

Он тихо рассмеялся. Короткий, сухой звук.

— Порежешь? — он покачал головой, медленно снимая платиновые часы и кладя их на комод. — Милая моя… Ты и мухи не обидишь. А я… — он сделал шаг вперед, — я не муха.

Я взмахнула скальпелем в его сторону, предупреждающе.

— Я сказала, стой! Я не шучу!

Он не остановился. Он просто шел ко мне, спокойно, не спеша, его карие глаза прикованы к моему лицу, к скальпелю, но без тени беспокойства. Я отступала, пока не почувствовала край кровати за спиной. Паника застучала в висках. Что делать? Действительно резать? Я… я не могла. Не физически – я могла бы. Но внутри что-то сжималось от ужаса самой мысли.

— Дай сюда, — его голос был тихим, но непререкаемым. Он протянул руку.

— Нет! — я вскрикнула и, отчаявшись, рванулась в сторону, пытаясь обойти его к двери.

Это было ошибкой. Одна его рука – быстрая, как молния – схватила меня за запястье, держащее скальпель. Пальцы сжались, как стальные тиски. Боль пронзила руку, я вскрикнула, пальцы разжались сами собой. Скальпель с легким звоном упал на ковер. Вторая его рука обхватила мою талию и резко швырнула меня на кровать. Я отскочила, как мячик, погружаясь в мягкие подушки. Прежде чем я успела вскочить, он был уже надо мной, всем своим весом прижимая меня к матрасу. Его сила была абсолютной, неоспоримой. Как скала.

— Играешь в опасные игры, Лиза, — его лицо было в сантиметрах от моего, дыхание горячее на моих губах. В его глазах не было гнева. Было… разочарование? И то самое опасное пламя желания. — Думаешь, маленький ножик что-то изменит? Ты принадлежишь мне. С тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать, и ты носила то черное платье на выпускном, а я смотрел на тебя и понимал, что сойду с ума. С тех пор, как я видел, как ты смеешься, как двигаешь бедрами, как твоя грудь колышется под футболкой… Я следил за тобой, Лиза. Все эти годы. Каждый твой шаг. Каждого твоего ухажера. Я знал о тебе все. И желал. Желал так, что это грызло меня изнутри.

Его слова обрушились на меня, как ледяной душ. Восемнадцать? Восемнадцать?! Он… следил? Все эти годы? Ужас, холодный и тошнотворный, смешался с чем-то еще. С запретным, острым любопытством. С ощущением… власти? Что я сводила его с ума все это время?

— Ты… ты монстр, — прошептала я, но голос был слабым. Без прежней силы.

— Монстр? — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Да. Возможно. Монстр, который годами желал тебя. Который сходил с ума по запаху твоей кожи, по звуку твоего голоса. Который мечтал вот так… — его руки рванули шифон сорочки. Тонкая ткань разорвалась с шелковистым хрустом, обнажив меня полностью. — …прижать тебя к себе. И сделать своей.

Он резко перевернул меня на живот. Я вскрикнула от неожиданности, уткнувшись лицом в подушки. Его рука легла мне на спину, прижимая, не давая подняться. А потом… Потом его ладонь обрушилась на мою правую ягодицу. Резкий, звонкий шлепок. Боль, острая и жгучая. Я вскрикнула. Второй шлепок – на левую. Третий. Четвертый. Он шлепал меня методично, без спешки, его ладонь покрывала всю поверхность ягодиц, оставляя на коже жгучий след. Боль смешивалась со странным, постыдным жаром, разливающимся внизу живота. Я стонала, кусая подушку, пытаясь подавить звуки, но они вырывались – хриплые, предательские.

— Да… — услышала я его хриплый шепот. — Вот так… Моя непослушная девочка… Мне нравится тебя наказывать.

Его пальцы скользнули между моих бедер, нащупали складки. Я почувствовала, как он проводит пальцем, собирая влагу.

— Вся мокрая, — он констатировал с удовлетворением. — Даже когда бунтуешь. Даже когда ненавидишь. Твое тело знает правду, Лиза. Оно знает, кому принадлежит.

Пальцы раздвинули мои губы. И тут же я почувствовала… язык. Горячий, влажный, шершавый. Он провел им снизу вверх, по самой чувствительной щели, задевая вход и останавливаясь на клиторе. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в простыни. Он не останавливался. Язык лизал, сосал мой клитор, безжалостно, настойчиво, с каким-то первобытным голодом. Волны удовольствия накатывали одна за другой, сильные, почти болезненные. Я извивалась под ним, стонала в подушку, бедра сами собой приподнимались, подставляясь ему.

— Виктор… — простонала я, не в силах сдержаться.

— Ммм? — он оторвался на секунду, тяжело дыша. — Говори.

— Это неправильно… — вырвалось само собой.

— Хочешь, чтобы я остановился? — он снова лизнул клитор, заставив меня взвыть.

— Да, но… не сейчас… — я закрыла глаза от собственной беспомощности.

Он издал низкий рык. Язык снова принялся за работу, еще яростнее, еще безжалостнее. Одновременно его пальцы скользнули внутрь меня. Не один, а два. Глубоко. Они двигались в такт его языку, задевая все нужные точки. Это было слишком. Невозможно выдержать. Первый оргазм накрыл меня внезапно, сокрушительной волной. Я закричала, тело выгнулось, сжимаясь вокруг его пальцев. Он не остановился. Ни на секунду. Язык продолжал терзать клитор, пальцы – двигаться внутри. Еще волна. Меньше, но такая же сладкая. Я застонала, обмякшая, без сил.

Только тогда он убрал язык и пальцы. Я слышала его тяжелое дыхание. Чувствовала, как он встает на колени между моих ног. Почувствовала его член – твердый, как камень, горячий – скользящий по моим ягодицам, затем вниз, к моим складкам. Он не вошел. Он дразнил. Головкой он водил по моим губам, прощупывая вход, уже растянутый его пальцами, скользил по нижней части, задевая чувствительный клитор сзади. Каждое прикосновение выжимало из меня стон. Я была пуста, измучена, но тело снова откликалось, требуя заполнения.

— Виктор… — я простонала, поворачивая голову набок. — Пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — он надавил головкой сильнее, но не входил.

— Войди… — выдохнула я, ненавидя себя за эту мольбу, но не в силах сопротивляться желанию. — Я хочу…

Одной рукой он раздвинул мои ягодицы шире, другой направил член. И ввел его. Не во влагалище. Он прошелся головкой по моим складкам, скользнул ниже… и уперся в анальное отверстие. Я напряглась.

— Нет… не туда…

— Туда, куда я хочу, — его голос не допускал возражений. Он надавил. Сильно. Головка растянула тугой мышечный сфинктер. Было больно. Очень больно. Я вскрикнула. Но он не останавливался. Медленно, неумолимо, он входил в меня сзади, растягивая, заполняя. Боль смешивалась с невероятным, запретным ощущением полного обладания. Он вошел до конца. Замер. Его руки сжали мои бедра.

— А-а-а-а…

— Моя, — прошептал он хрипло в ответ.

Затем он начал двигаться. Медленно сначала, вынимая и вводя член снова. Боль притуплялась, уступая место странному, глубокому наполнению. А его рука… его рука скользнула под меня. Пальцы нашли мой клитор, все еще сверхчувствительный после двух оргазмов. И начали тереть его. Сначала осторожно, потом быстрее, сильнее. Боль от анального проникновения и невероятное удовольствие от стимуляции клитора сплелись в один безумный клубок ощущений. Я стонала, бессвязно, не в силах понять, что чувствую – боль или наслаждение. Он ускорил толчки сзади, глубже, сильнее. Его пальцы на клиторе работали без устали.

— Да… вот так… кончай для меня, Тучка… — его голос был прерывистым от усилий.

Это было последней каплей. Третий оргазм накрыл меня, неожиданный и сокрушительный. Он вырвался из меня диким криком, тело затряслось в конвульсиях, бешено сжимаясь вокруг его члена в анусе и вокруг его пальцев на клиторе. Спазмы были настолько сильными, что я почувствовала, как он застонал, его движения стали резкими, хаотичными. Он вогнал член в меня до упора, прижав всем телом, и я почувствовала горячие толчки, пульсацию, когда он кончил глубоко в мою задницу. Его стоны были грубыми, животными, доминирующими.

Потом он медленно вытащил член. Ощущение пустоты и липкости было незнакомым, унизительным. Он встал с кровати. Я слышала, как он подошел к ванной, как включилась вода. Вернулся с теплым, влажным полотенцем. Аккуратно, почти нежно, вытер меня сзади, между ног.

— Бунт окончен, — констатировал он, ровным голосом, с оттенком удовлетворенной усталости. — Запомни этот урок. Следующий будет жестче.

Виктор наклонился, подобрал с ковра скальпель. Рассмотрел его на свету.

— Опасная игрушка, — он усмехнулся и сунул его в карман брюк. — Больше не играй в то, во что не умеешь.

— Тогда ты… больше не удерживай то, что не принадлежит тебе!

Он молча повернулся и ушел. Закрыв дверь как всегда на замок.

Я лежала на мокрой от пота и других жидкостей простыне, дрожа всем телом. Ярость исчезла. Осталось только опустошение. Физическое и душевное. Его слова о слежке, о восемнадцати годах… они висели в воздухе, смешиваясь с ощущением его члена внутри меня, с памятью о боли и невероятном удовольствии. Сопротивление… оно казалось таким далеким. Бесполезным. Тело, предательское тело, все еще пульсировало остатками оргазмов, требуя… его. Его прикосновений. Его власти.

Я повернулась на спину, уставившись на хрустальную вазу, со свежим букетом алых роз. Ненависть… куда-то ушла. Растворилась в этой странной, извращенной близости. В его признании. «Монстр, желавший тебя годами». Кто же я теперь? Жертва? Сообщница? Или… или я сама начинала желать своего монстра?

После того «бунта» со скальпелем, после той ночи боли, стыда и невероятных, выматывающих оргазмов, что-то внутри переломилось. Ярость, еще недавно такая яркая и жгучая, притупилась. Осталась тяжелая усталость, смятение и… жадное, предательское ожидание. Ожидание его шагов за дверью. Ожидание его прикосновений, которые, несмотря на все, заставляли мое тело кончать, снова и снова. Его слова о слежке с восемнадцати лет висели в воздухе, пугая и щекоча что-то темное в глубине души. Я больше не клялась сбежать. Я просто… существовала. В его власти. В его одержимости.

Когда дверь открылась без предупреждения, я не вздрогнула. Просто подняла глаза с книги, которую не читала. Он стоял на пороге, не в халате, а в идеально сидящем темном костюме, подчеркивающем его широкие плечи и узкую талию. В руках он держал… платье. Алое. Скользящее. С глубоким V-образным вырезом и разрезом до бедра. Вызов.

— Надень это, — сказал он просто, бросая платье на кровать рядом со мной. — Мы поговорим. В моем кабинете.

— Поговорим? — я подняла бровь, пытаясь вдохнуть в голос прежнюю колючесть, но получилось вяло. — О чем? О новых способах унизить меня?

Он подошел к кровати, его взгляд скользнул по мне в простой сорочке, задержался на лице.

— О перемирии, Лизавета. Или ты предпочитаешь продолжать войну, которую заведомо проиграешь?

Я промолчала. Война? Да, я проиграла. С треском. Он это знал. Я это знала. Алое платье лежало, как кровавое пятно на белоснежном шелке. Вызов, который я почему-то приняла. Молча, я взяла его и направилась в ванную. Переоделась. Ткань была дорогой, тяжелой, облегающей каждый изгиб, подчеркивая грудь, талию, бедра. Я чувствовала себя выставленной напоказ.

Он ждал, оценивающе кивнул, когда я вышла.

— Идем.

Его кабинет находился на другом конце клиники. Просторный, панорамные окна во всю стену открывали вид на ночной город, сверкающий огнями. Дубовый стол-гигант, кожаные кресла, полки с медицинскими томами и… наградами. Много наград. Свидетельства его успеха. А на маленьком столике у окна – графин с золотистым виски и два хрустальных бокала.

— Садись, — он указал на одно из кресел, сам подошел к столику с виски. Налил две солидных порции. Поднес один бокал мне. — Выпей. Поможет расслабиться.

Я взяла бокал, не глядя на него. Алкоголь? Зачем? Новая игра? Я сделала маленький глоток. Огонь прожег горло, разлился теплом по груди. Хороший. Очень хороший виски.

— Что ты хочешь, Виктор? — спросила я, глядя на огни города. — Чего стоит этот… спектакль? Перемирие? Ты держишь меня взаперти. Используешь. Что тут может быть мирного?

Он сел в кресло напротив, откинувшись, его взгляд был прикован ко мне. Не хищный. Задумчивый.

— Я хочу… перестать быть твоим тюремщиком, Лиза, — он произнес это тихо, но четко. Сделал глоток виски. — И твоим мучителем. Я хочу… попросить прощения.

Я чуть не поперхнулась.

— Прощения? — я горько засмеялась. — За что? За годы слежки? За похищение? За то, что ты делал со мной в смотровой? В моей комнате? За то, что заставил меня… — голос дрогнул, я не смогла договорить. Заставил меня хотеть этого.

— За все, — он поставил бокал, его пальцы сжались. — Но больше всего… за маму. За измены. За боль, которую я ей причинил. И тебе. За разрушенную семью. Я был… слаб. Я не мог справиться с тем, что чувствовал. С тем, что чувствовал к тебе.

Он поднял глаза. В них не было привычной уверенности. Была… боль. Искренняя, глубокая боль.

— Я любил тебя, Лиза. Любил все эти годы. С того самого выпускного, когда увидел тебя не девочкой, а женщиной. Это была не просто одержимость. Не просто желание. Это… любовь. Извращенная, запретная, безумная, но любовь. И каждая другая женщина… — он махнул рукой, — это была попытка убежать. Заглушить это. Сделать вид, что я могу любить кого-то еще. Но не мог. Я изменял не потому, что не любил твою мать. Я изменял потому, что слишком сильно любил тебя. И это разрушало меня. Разрушило все вокруг.

Его слова били в самое сердце. Тяжелые, оглушающие. Любил? Любил? Меня? С восемнадцати? Алкоголь разогревал кровь, делая мысли вязкими. Гнев за маму клокотал, но его уязвимость, его признание в любви… это было, как удар ниже пояса. Это смешивало все в кучу.

— Ты разбил ей сердце, — выдохнула я, чувствуя как слезы подступили к глазам. — Она любила тебя. Она до сих пор плачет из-за тебя! А ты… ты говоришь мне о любви? Ко мне? Это… это кощунство!

Я вскочила, бокал едва не выпал из рук. Хотелось бросить ему в лицо эту любовь, это оправдание.

— Да! — он тоже встал, его лицо исказилось страданием. — Кощунство! Безумие! Я знаю! Но это правда! Я любил тебя, Тучка! Любил так, что готов был сгореть! И я разрушил все, пытаясь потушить этот пожар!

Он сделал шаг ко мне. Я отступила, спина уперлась в край массивного дубового стола. Алкоголь и его слова кружили голову. Ненависть боролась с чем-то новым, страшным… с желанием? С пониманием?

— Я не могу… — прошептала я, отчаянно качая головой. — Я не могу тебя простить… за нее…

— Не за меня прощай, — он был совсем близко. Его руки легли на стол по бокам от меня, запирая. — За себя. Чтобы освободиться. Чтобы… дать нам шанс.

— Нам? — я фыркнула, но звук получился слабым. Его близость, его запах – древесный парфюм, виски, чистый мужской – опьяняли сильнее алкоголя. Тело помнило его прикосновения, предательски откликаясь теплом внизу живота.

— Нам, — он наклонился, его губы были в сантиметре от моих. Глаза горели той самой старой одержимостью. — Я люблю тебя, Лиза. Всегда. Только тебя.

И он поцеловал меня. Не как в тот раз в комнате – грубо, властно. А… глубоко. Страстно. Отчаянно. В этом поцелуе была и боль, и извинение, и вся та безумная, запретная любовь, о которой он говорил. Я хотела оттолкнуть его. Хотела кричать. Но… не смогла. Мои руки сами поднялись, вцепились в его плечи. Мой рот открылся под его натиском. Поцелуй стал взаимным. Голодным. Огненным.

— Виктор… — я простонала в его губы, когда он оторвался, чтобы сбросить пиджак.

— Моя девочка… — он прошептал хрипло, пока его руки нашли вырез моего платья. Дорогая ткань не устояла. С треском разорвалась от плеча до талии, обнажив грудь. Его рот сразу же нашел мой сосок. Горячий, влажный, он захватил его, посасывая, покусывая, заставляя стонать от острого, сладкого удовольствия. Я вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его лицо к груди.

— Да… вот так… — он перешел ко второму соску, обращаясь с ним так же безжалостно и сладко, пока они не набухли, не заныли, не стали сверхчувствительными точками наслаждения.

Он поднял меня, как перышко, и посадил на край массивного дубового стола. Бумаги, планшет, дорогая ручка – все было смахнуто на пол одним движением руки. Его пальцы заскользили по моему бедру, под разрезом платья, нашли край трусиков и сорвали их. Я даже не успела ахнуть. Его руки схватили мои бедра, раздвинули. И он встал между ними. Его брюки были уже расстегнуты, член – огромный, твердый, готовый – упирался в мою мокрую, пульсирующую щель.

— Видишь? — он прошептал, глядя мне в глаза, пока головка члена скользила по моим складкам, собирая влагу, задевая клитор. — Ты готова для меня. Всегда готова. Моя Тучка.

Он взял свой член в руку, направил к входу. И вошел. Медленно. Очень медленно. Давая почувствовать каждый сантиметр своей толщины, растягивая, заполняя меня до предела. Я ахнула, ногти впились в его плечи сквозь тонкую ткань рубашки. Он вошел полностью и замер, его лоб прижался к моему.

— Я люблю тебя, — прошептал он снова, и в голосе не было лжи. Только боль, страсть и удовольствие.

Потом он начал двигаться. Сначала нежно. Вынимая почти полностью и входя снова. Но с каждым толчком ритм нарастал. Сила увеличивалась. Я обвила его ногами за спину, помогая ему, поднимая бедра навстречу. Он держал меня за попу, сжимая, направляя, вгоняя в меня свой член все глубже, все яростнее. Стол под нами скрипел в такт нашим движениям.

— Да… Виктор… — я стонала, не в силах сдержаться, откинув голову назад. Моя грудь подпрыгивала в такт его толчкам. Он наклонился, его рот поймал сосок, снова посасывая, покусывая, посылая новые волны удовольствия в клубке ощущений от его члена внутри меня.

— Моя… вся моя… — он рычал между поцелуями моей груди. Его руки скользнули вниз, к тому месту, где мы были соединены. Большой палец нашел мой клитор, набухший, торчащий. И начал тереть его. Быстро. Точно. Безжалостно.

— О Боже! — я закричала, когда двойная стимуляция – его мощные толчки внутри и яростное растирание клитора снаружи – достигли пика. Это был не оргазм. Это был взрыв. Вселенский, сокрушительный. Тело выгнулось дугой, бешено сжимаясь вокруг его члена, крик сорвался с губ, эхом отозвавшись в большом кабинете. Я кончила, трясясь в его руках, потеряв всякий контроль.

Мой крик, мои конвульсии вокруг него стали последней каплей. Он зарычал, дико, по-звериному, вогнал член в меня до упора и замер, его тело напряглось в последнем мощном толчке. Я почувствовала горячие пульсации внутри, наполняющие меня его семенем. Он кончил, стоны вырывались из его груди, лицо было искажено наслаждением и болью освобождения.

Он рухнул на меня, прижимая к прохладной поверхности стола, придавливая своей силой. Мы лежали так, сплетенные, дыша навстречу друг другу, в тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием и стуком сердец. Пот стекал по нашим телам, смешиваясь с соками снизу. Его рука нежно гладила мои волосы, сбитые на лицо.

— Я не отпущу тебя, Лиза, — прошептал он хрипло в мою шею. — Никогда. Ты моя. Моя любовь. Моя боль. Мое все.

Я не ответила. Молча лежала под ним, чувствуя его вес, его тепло, его семя внутри себя. Гнев за маму… он никуда не делся. Он горел, как уголек, под пеплом усталости, алкоголя и только что пережитого бурного секса. Его признание в любви… оно звучало правдой. Страшной, извращенной, но правдой. А мое тело… мое предательское тело… оно чувствовало себя завершенным. Целым. С ним внутри.

Могла ли я его простить? За боль матери? За украденную свободу? За все? Я не знала. Знания не было. Было только смятение. И страх. Страх перед этой любовью – темной, всепоглощающей, как его одержимость.