Отмороженный

— Мама, ты не можешь так поступить со мной! — кричу я, а внутри всё клокочет от обиды и несправедливости. — У меня тут жизнь! Друзья! Учёба! Я столько сил приложила, чтобы поступить в Политех на бюджет! И это потому что ты так хотела!

Мать стоит ледяной статуей напротив, на лице скепсис и недовольство, пока меня всю разрывает от эмоций. Руки сложены на груди, спина идеально прямая, одна бровь приподнята, насколько позволяет ботокс.

— И поступила разумно, потому что этот твой Физкультурный — полнейшая глупость, — отрезает холодно. — Но теперь у тебя, Ждана, открываются более широкие перспективы. Черногорский колледж — это место, где учатся дети политиков и крупных бизнесменов, будущая элита страны. Ты должна быть благодарна за такой шанс.

— Это перспективы для тебя, мама! Для твоего самолюбия и твоего бизнеса! А моя жизнь — это моя жизнь, и я хочу прожить её так, как хочется мне! Я остаюсь в Москве.

— Конечно, нет, — мать моргает и смотрит так, словно я сморозила полнейшую глупость, а потом поворачивается к столу и с абсолютным спокойствием начинает варить себе кофе. — Ты едешь со мной в Сочи. А потом в кампус Черногорского.

— Нет!

— Да. А если попытаешься устроить забастовку — всё будет как и всегда, Ждана. — Мама поворачивается к чашкой в руках и смотрит своим жестоким, безжалостным взглядом. — Я сделаю так, что ты вылетишь из Политеха, как пробка. Про тренировки тоже забудешь — шкура хозяина фитнес-центра ему куда ближе, чем неопытная тренерша. И единственной перспективой для тебя станет работа поломойки в дешёвой качалке с потными мужиками.

— Мама… — шепчу поражённо, глядя на своего самого близкого человека, который так спокойно произносит такие жестокие слова. — Как ты можешь…

— Потом спасибо скажешь, Ждана. Поверь. И цени то, что у тебя есть. Вот мне в свои девятнадцать пришлось выживать одной с тобой шестимесячной на руках! А у тебя есть возможность учиться, широкие перспективы, деньги! И, надеюсь, и мозги тоже когда-нибудь появятся. — Мама со стуком ставит чашку на столешницу, но это единственное, что выдаёт её эмоции. Тон остаётся по-прежнему спокойным и ровным. — Разговор окончен. Собирай вещи. Запрос на перевод уже подан в университет, завтра твой последний учебный день там.

Выносить её ледяное спокойствие я больше не в силах, поэтому хватаю телефон со стола и ухожу из квартиры, хлопнув дверью.

Моя мать была такой всегда. Жёсткой, безапелляционной, не признающей, как сама она говорит, “потоки розовых соплей”. Железная бизнес-леди Евгения Ромашевич. Мужчин она считала слабым звеном с тех пор, как мой отец бросил её со мной полугодовалой на руках и уехал покорять спортивный олимп Европы, а по факту европеек, потому что большой спорт о нём так и не узнал. Бабушка же сказала, что я — не её внучка, и чтобы моя мать со своим “ублюдочным свёртком” шла на все четыре стороны из захудалой однушки отца в пригороде Рязани.

Не знаю, как моей матери это удалось, но она смогла выжить, уехать в Москву и даже построить хороший бизнес. Но кроме того, что она потянула нас обеих, она стала холодной и жёсткой. Понимаю, жизнь заставила. Но каково же было всё детство мне?

Упала и порвала штаны — сама виновата.

Куклу отобрали на улице — надо уметь себя защищать.

Учительница в школе невзлюбила — выйди, Ждана, из позиции жертвы и дай отпор.

И вроде бы, пока она постоянно была на работе, я много времени была предоставлена сама себе, но при этом жила по строжайшему распорядку. От питания до времени за мультиками.

Учёба, спорт, репетиторы, обязательно с семи лет два языка, в четырнадцать добавился третий.

О парнях я и не думала. Единственный парень, побывавший в моей спальне — это Стас Бонаев. Барабанщик любимой музыкальной группы “Тотем”. И то в виде плаката. И то лишь до момента, пока мне не выпала “честь” познакомиться с ним лично и понять, что Бонаев — полный придурок.

Конечно же, мама была против моего поступления в Институт физкультуры и спорта, к которому я очень готовилась. Настояла, чтобы подавала в Политех. И даже согласилась, чтобы в будни я жила в общежитии, если поступлю на бюджет.

Наверное только ради этого я и сделала невозможное — поступила. На журфак. Где я и где долбанная журналистика? Но туда был самый приемлемый конкурс.

Мама, конечно, особого восторга не испытала и сказала, что со временем можно перевестись на более перспективную профессию.

Я сажусь на пустующие качели в парке. Тут никого нет, холодный ветер завывает между голыми ветками деревьев, а я пытаюсь отдышаться, привести пульс в норму.

Моя мать выходит замуж. За своего бизнес-партнёра. Точнее, за владельца концерна, на который её фирма работает в подряде. Я рада, что она наконец в сорок лет позволила себе отношения, но не думала, что это так заденет и мою жизнь.

Другая бы радовалась — перспективы, элитный колледж, жизнь у моря. Кажется, теперь у меня даже будет сводный брат, который тоже учится в Черногорском — сын маминого мужа. Вот только не нужно мне всё это. Я своей жизнью жить хочу.

Но против моей матери идти себе дороже…

_________________________

Дорогие читатели! Добро пожаловать в новиночку!

Будет много эмоций, горячих сцен и спорных ситуаций! Герой совсем не подарок, но и героиня не то чтобы фиалка)) Обязательно добавляйте в библиотеку и приходите в следующую главу!

Всех крепко-крепко обняла :**

ПС. Визуал есть в моём ТГканале.

Я прохожу к своему месту в самолёте. Бизнес-класс, конечно, отличается от общего салона. Мать раньше не считала нужным тратить деньги на это, но меня никогда и не парило летать в общем салоне. Главное, чтобы у окошка. Сегодняшний перелёт, как я понимаю, оплачивает её новоиспечённый муж, с которым они расписались вчера в Москве.

Его зовут Владимир, фамилия Морозов. И мама моя теперь Морозова, хотя я не думала, что она возьмёт его фамилию. Сам по себе он мне показался под стать матери — ледяной, с едва ли не военной выправкой, высокий, крепкий. Волосы светлые, поэтому седину на висках можно заметить только если присмотреться. На вид лет пятьдесят. Он кого-то мне напомнил, но потом я поняла — я, думаю, просто видела его в новостях.

Я почитала о нём немного в интернете — он занимается бизнесом в сфере энергетики и, судя по всему, очень богат. Мне, правда, с этого что? У таких людей юридически всё схвачено. Да и мама моя не за деньги его замуж выходит, уверена я. Она достаточно зарабатывает, чтобы не опускаться до уровня содержанки. А вот что её могло зацепить — так это статус.

Вчера, знакомя меня с ним, мама назвала меня… перспективной. Не любимой, не замечательной, а перспективной. 

Чудесно ведь. Спасибо, мам.

Мама и Владимир садятся спереди в свои широкие, комфортабельные кресла, а я достаю наушники и втыкаю их в уши. Кресло рядом со мной пустует.

— А разве твой сын не должен был лететь с нами? — спрашивает мать Владимира, и я слышу их разговор, потому что ещё не успела включить музыку.

— Стас прилетит в Сочи вечером. У него возникли какие-то проблемы с бронью вчера. Но вопрос уже решили, так что он просто летит другим рейсом чуть позже.

Я пожимаю плечами. Понятия не имею, что там за сын у Виктора и чем он занимается в Москве в середине учебного года, если вроде как тоже учится в этом их мега элитном колледже. Да мне и всё равно, честно говоря.

Я ставлю смартфон в режим полёта и включаю скачанную музыку. Голос Матвея Зимина звучит в наушниках, а я уже начинаю скучать за Лорой — своей подругой, которая и встречается с Зиминым — лидером моей любимой музыкальной группы. Проматываю два трека, где на бэк вокале придурочный Бонаев, их барабанщик, и откидываюсь в кресле, прикрыв глаза.

Следующие три с половиной часа, пока мы летим, я пребываю в некотором анабиозе. Летать не боюсь, но в небе на меня нападает обычно сонливое состояние.

Настроение такое паршивое, что даже не хочется смотреть на город, когда мы начинаем снижаться, хотя Сочи мне очень нравится. Я была тут раз пять с мамой, каждый раз — восторг.

Но не сегодня. Сегодня на сердце такая тоска, что никакие красивые виды не помогут.

Из аэропорта нас встречают люди Морозова на большом белом Рэнж Ровере. Владимир садится на переднее пассажирское рядом с водителем, и о чём-то с ним всю дорогу до своего особняка переговаривается. Мы же с мамой сзади молчим.

— Ты могла бы не делать такое кислое лицо, — негромко говорит мать. 

— А ты не смотри, — пожимаю плечами, натягивая капюшон толстовки.

— Не хами мне, Ждана, — голос матери спокоен, но в тоне читается предупреждение. — И приведи себя в порядок. Твои бесформенные тряпки уже достали меня. Первым делом завтра же сменим тебе гардероб на соответствующий.

— А с какой частотой дышать — тоже ты будешь решать за меня?

Мать мне не отвечает, потому что её окликает Владимир.

— Жень, смотри, какой у нас тут новый комплекс построили. Говорят, там отличный ресторан открылся. Предлагаю завтра сходить.

— Я за, Вов, — отзывается мать, разглядываю в окно пятиэтажный отельный комплекс, отделанный стеклом с золотыми витиеватыми надписями. — Думаю, там отличное место. 

Они продолжают обсуждать планы на завтра, и я получаю передышку от нотаций.

Что ж, может, в моём случае закрытый колледж не такой уж плохой вариант? Так хоть мать не будет пытаться ежедневно контролировать каждый мой вздох.

Дом Морозова — это не просто дом. Само слово “дом” звучит не то чтобы скромно, а даже ограниченно в этом случае. Это настоящий дворец в три этажа со своим парком, садом, бассейном и даже со своим собственным спуском к морю.

В сравнении с серой Москвой, сейчас здесь, несмотря на декабрь, ярко светит солнце, а горы за домом кажутся красивой нейрокартинкой.

Внутри всё так же стильно, красиво и богато, как и снаружи. Я кажусь себе на фоне всей этой роскоши простушкой-замарашкой, хотя у меня совсем не дешёвый спортивный костюм и не последнего бренда кроссовки.

В гостиной, как в кино, в шеренгу выстроилась прислуга. Три горничные, классически строгая управляющая с гладким низким пучком на голове, дворецкий (о да, даже дворецкий!), повар и ещё двое мужчин. 

Все они приветствовали мою мать — новую хозяйку этого дома, а я просто плелась за ней, кивая на пластиковые дежурные улыбки домашнего персонала.

Но, надо сказать, как в кино на подобную тему, никто холодного презрения не выказывал во взгляде. Все были… довольно милыми.

Все, кроме моей матери, которая уже вела себя, как хозяйка.

Интересно, что же представляет собой сынок Морозова? Наверное, типичный мажор, выросший среди всей этой роскоши, горничных и дворецких.

— Мы думали, Стас Владимирович тоже вернётся, — управляющая посмотрела на Владимира.

Ещё и Стас Владимирович! Вот так честь.

Ну или просто меня имя бесит, потому что ассоциируется с придурком Бонаевым.

— Он будет через пару часов. Другим рейсом летит, — ответил тот. — Нелли, проводите пока Ждану в её комнату, покажите там всё. Вы ведь выделили ей спальню?

— Конечно. Уже всё готово.

Управляющая кивает одной из горничных — молодой девушке с азиатской внешностью, и та, улыбнувшись, предлагает идти за ней на второй этаж. 

— Я Аружан, — представляется она, а потом, пока мы идём, рассказывает, где тут что.

— Тут малый спортивный зал, там общая ванная, но у вас в комнате есть своя, — поясняет Аружан. — Это дверь комнаты сына хозяина, а дальше по коридору, через одну — ваша. С видом на море! Хозяин распорядился, чтобы так было.

Ладно, Владимир как-вас-там-по-батюшке, попытка идти навстречу засчитана.

Вид из моей комнаты действительно открывается потрясающий. Край скалистого берега и синее море. Аж дух захватывает. Но я бы сейчас лучше была в своей комнате в общежитии с девчонками, пусть и с видом на серые панельки и мусорные баки.

Сама комната светлая. Нейтральные обои бледно-кофейного цвета, большая кровать с мягким изголовьем, тёплого оттенка ламинат на полу, небольшой пушистый белый ковёр. На стене телевизор, часть этой же стены полностью из стекла. Мебель светлая — пара кресел, комод, шкаф, компьютерный стол, туалетный столик. Шкаф с книгами.

— Ваши чемоданы у кровати. Если что-то понадобится или решите поменять, только скажите, — говорит Аружан. — Столовая на первом этаже, к ужину вас ждут к восьми.

— Хорошо, — киваю, и она уходит, а я просто валюсь на кровать со смартфоном.

Мне не хочется ни исследовать своё новое пространство, ни обустраиваться, ни думать о будущем. Я открываю наш чат с девчонками и пересматриваю последние пару десятков кружков, которые мы друг другу записывали. То смеюсь, то чувствую, как слёзы подступают и першит в горле от горечи.

Без четверти восемь я всё же отдираю себя от кровати. Переодеваюсь в джинсы и футболку, стягиваю в хвост волосы и направляюсь на поиски той самой столовой, где меня ждут к ужину.

Я вроде бы не опоздала, но и Владимир, и мама уже за столом. А ещё ко мне спиной сидит парень. Широкоплечий, крепкий. Чёрт, он просто гора. Короткие платиновые волосы на затылке побриты под ёж, а на макушке более блинные. Он в чёрной футболке, а из-под коротких рукавов виднеются татуировки, покрывающие кожу.

Я несколько раз моргаю, потому что, на первый взгляд мне почему-то кажется, что я такой рисунок тату уже где-то видела…

— Ждана, — Владимир замечает меня, и парень тоже резко оборачивается. — Познакомься, это мой сын Стас. Стас, это Ждана — дочь Евгении и теперь твоя сводная сестра.

Ох ты чёрт…

Конечно, я знаю вязь этих долбанных татуировок. Потому что я несколько лет пялилась на них на плакате над моей кроватью, пока не познакомилась лично с тем, кто их носит.

— Здравствуй, сестричка, — растягивает рот в ироничной улыбке “братец”. — Очень рад познакомиться.

Это, мать твою, не взаимно.

Моим сводным братом оказался… придурочный Стас Бонаев.

Мне требуется несколько секунд, чтобы выйти из ступора. В голове тут же прокатывается сотня вопросов.

А почему… Бонаев? Отец ведь у него Морозов. Он не родной ему?

И что он делает в Сочи? Это он потом поедет в Черногорский колледж или есть ещё один брат? 

И если он, то как же группа? Они ведь только-только дали в Москве масштабный концерт на стадионе.

— Присаживайся, сестрёнка, — придурок хлопает по стулу рядом с собой, явно забавляясь, а вот мне совсем не до смеха.

Он выбесил меня при первой же встрече вживую, когда фронтмен их группы запал на мою подругу Лору, и нам выпала возможность познакомиться с парнями из группы лично. Я в тот же день сорвала его портрет со стены в общежитии. 

При второй встрече, когда Лора позвала меня и Элю к ним на репетицию, мне показалось, что личной целью Бонаева было достать меня. Придурок прилепил мне кличку “тренерша” за то, что я вела фитнес в клубе и за командный голос. Видимо он из тех, кто считает, что девчонки должны в рот ему заглядывать и слушать каждое слово.

Ну а когда пришлось уезжать с концерта через толпу их фанатов, он затащил меня в машину и усадил к себе на колени! Хам!

Мать смотрит на меня с недоумением, когда я медлю. Она ведь не в курсе, что мы знакомы и не особенно поладили. Ей со стороны, наверное, кажется, что сын Владимира приветлив к новоявленной сводной сестре и дружелюбен.

Как бы не так, дорогая мамочка. 

Но даже если я расскажу ей как есть, она только фыркнет и скажет, что я глупость выдумала. И мне стоит наладить контакт с новыми родственниками.

Четвёртая тарелка сервирована как раз там, куда указал Стас, и мне ничего не остаётся, кроме как пойти и сесть на этот стул. Не переставлять же демонстративно тарелку.

Надо ли говорить, что аппетит у меня не то чтобы не появился — он ушёл в минус. Я, конечно, кладу себе салат, чтобы не получить очередное наставление от матери.

Разговаривают в основном мать и Владимир. Стас иногда поддакивает, я же сижу молча. Я чувствую запах его парфюма, и мне хочется заткнуть нос. И нет, парфюм у него хороший, наверняка сводит с ума десятки тысяч его фанаток, но лично меня раздражает, как и сам Бонаев.

Мама выглядит немного взволнованной, но тщательно скрывает это. А ещё она улыбается. Искренне. Что бывает очень редко.

— Ты очень похож на музыканта одного, Стас, — внезапно говорит мать. — Я прям посмотрела на тебя и никак не могла вспомнить, где видела. У Жданки же в комнате, на плакате. Прям один в один, серьёзно.

Что-о-о? Мама!!!

Я замираю с вилкой, которой копошилась в салате, и ошарашенно поднимаю на маму глаза.

Бонаев рядом откашливается, и я буквально кожей чувствую его самодовольство. Он же меня сожрёт теперь за этот плакат. Стебать будет половину жизни.

— Правда? — разворачивается он ко мне с такой отвратной улыбочкой, что я сжимаю зубы до скрежета. — Что за музыкант?

Засранец, ну.

Но хрен ему, если он хотел меня смутить. Это, вообще-то, не так-то просто.

— Это он и был, мам, — улыбаюсь, запихивая креветку из салата в рот и тщательно пережёвывая. 

Мама хлопает глазами, проглотив улыбку — а на её лице замешательство можно встретить нечасто.

— Стас — барабанщик группы “Тотем”, которую я слушала, — забиваю матери ещё один гол. Её же так бесило, когда я ходила по дому в наушниках. 

— Вот как, — мать прячет за вежливой улыбкой растерянность. Надо же, Евгении Ромашевич нечего сказать. Точнее, теперь Морозовой. Ромашевич тут осталась только я.

— Кстати, — поворачиваюсь к Стасу. — Почему Бонаев? 

Знаю, что не очень-то и красиво такое спрашивать. Но делаю это намеренно — в первую очередь как ответ матери на её бестактное упоминание плаката в моей спальне. Кому вообще какая разница, что находится в спальне девушки?

У матери выступает лёгкий румянец. Стыдно за меня? Ну мне тоже было не очень приятно, мам.

— Это фамилия матери, — за Стаса отвечает Владимир, который до этого не вступал в разговор, — которую зачем-то Стас взял как творческий псевдоним. Но это лишь псевдоним. Творчество закончилось, время псевдонимов тоже. 

Стас бросает на отца короткий взгляд — не самый добрый, но ничего не отвечает.

Ого. 

Кажется, между отцом и сыном тоже далеко не всё гладко.

Но.. что значит творчество закончилось?!

Неужели Стас ушёл из “Тотем”?

Вслух вопрос я, конечно, не задаю, но как-то грустно становится. Бонаев, точнее, как оказалось, Морозов, хоть и придурок, но группа у них классная, и музыкант он очень талантливый. Жаль, если ему пришлось уйти из группы. И, похоже, не по собственному желанию.

Но это ничего не меняет. Засранцем он от этого быть не перестал.

Мама переводит тему на что-то отвлечённое, говорит про колледж, но я слушать не хочу. Откладываю приборы и встаю.

— Большое спасибо, я пойду. Устала после перелёта.

Мать поджимает губы, но Владимир кивает. А на “братца” я не смотрю. 

Возвращаюсь в свою комнату, умываюсь в ванной, потому что щёки горят, а потом беру смартфон и собираюсь написать девчонкам о своей неожиданной встрече. Но дверь сзади щёлкает и, обернувшись, я ошарашенно смотрю на Стаса, который, без каких-либо вопросов о позволении, входит в мою комнату и закрывает за собой дверь.

— Какого ты тут забыл? — Складываю руки на груди и смотрю на него в упор.

— Это мой дом. — Дёргает плечом, окидывая взглядом комнату.

— Но комната моя. А значит, тебе сюда нельзя, Стас. Проваливай.

Не то чтобы я надеялась, что он сразу развернётся и покинет мою комнату, но уж точно не ожидала, что сделает дальше. А дальше Бонаев, точнее Морозов (привыкнуть ещё надо!)... стягивает с себя футболку!

— Ты что делаешь? — Шокировано таращусь на него, хотя, наверное, мне бы стоило отвернуться.

— Раздеваюсь.

— Это я вижу! Но какого чёрта?!

Стас становится у двери в пол оборота и напрягает мышцы, они бугрятся под идеально гладкой кожей, испещрённой татуировками, и улыбается, подмигнув.

— Чтобы ты могла сфоткать для нового плаката. Старый, поди, в Москве остался. А вот туда, — он указывает на боковую стену шкафа у моей кровати, — отлично встанет. Сможешь всю ночь пялится и слюни на подушку пускать, Тренерша.

Да… он… издевается!!!

Я задыхаюсь от возмущения, не сразу подобрав слова, чтобы ответить на такую вопиющую наглость. Щёки опаляет смущением и от его слов, и от его полуобнажённого тела. 

Охрененного тела…

Несколько раз моргнув, чтобы отлепить взгляд от его татуировок, которые я и так, словно карту, знаю наизусть, я хватаю футболку, которую он бросил на спинку компьютерного кресла и швыряю ему в лицо.

— Я сказала тебе проваливать отсюда, стрептизёр недоделанный, — пытаюсь вытолкнуть его из комнаты, дёргаю за ручку двери, но и охнуть не успеваю, как Стас захлопывает дверь обратно, а меня берёт в захват, прижимая к стене и поставив ладони возле моих ушей.

Выражение его лица меняется. Взгляд тяжелеет. Он внезапно ощущается слишком большим и громоздким. Шкаф, мать его. 

Я таким уже видела его на сцене — жёстким, агрессивным, опасным. Словно тот пошлый раздолбай, которым он иногда бывает, лишь маска. А может, у придурка раздвоение личности какое-то.

— Ты давай потише, дорогая, — голос звучит низко и глухо. — Борзая слишком. В Черногорском таких не приветствуют. И мне такие тоже не нравятся.

— Думаешь, мне не насрать, что тебе нравится? — выдерживаю его взгляд, хотя, признаться, такие метаморфозы вызывают у меня тревогу.

Стас отвечает не сразу. Берёт выбившуюся прядь волос и почти нежно заправляет за ухо, заставив задержать дыхание от этого жеста. Он и так давит своей близостью, что хочется вжаться в стену, а прикосновение совсем выбивает почву из-под ног.

— Кажется, жизнь под папочкиной крышей окажется не такой и скучной, да, Тренерша? Мы ведь найдём, чем заняться?

— Не называй меня тренершей! — Шиплю, ощущая, как кровь в венах начинает закипать. Ещё немного, и этот засранец огребёт от меня по морде! 

А ещё снова этот его запах! Дурацкий въедливый парфюм! Кедр, мята, мандарин — слишком кричаще. 

— А как тебя звать, куколка? — Стас чуть склоняет голову и прищуривается. Он слишком близко, и я почему-то застываю в таком напряжении, что мышцы гореть начинают. Но оттолкнуть его не решаюсь — страшно обжечься о его обнажённую кожу.  — Ты ведь Ромашевич? Буду звать себя Ромашкой и гадать на твоих нежных лепестках: любит — не любит.

— Ты мерзкий. Отвали! — всё же не выдерживаю и толкаю его в грудь, но эффекта никакого на Стаса и на мою свободу от него это не оказывает. Он даже на миллиметр не сдвигается. А вот руки от него мне приходится резко убрать, потому что контактировать с ним — всё равно что пальцы в розетку воткнуть.

— Посмотрим, как ты запоёшь, Ромашка, — подмигивает, ухмыльнувшись, и отпускает меня, оттолкнувшись от стены, а потом выходит из моей спальни, кажется, пребывая в чудесном расположении духа.

Весело ему. Козёл.

Выдыхаю, сникнув. Запираю дверь на замок и валюсь на кровать. Что-то ни Лора, ни Эля так и не заходили в чат. И даже в сеть. 

От этого ощущаю себя ещё более одинокой и оторванной от привычного. 

Тащусь в душ, переодеваюсь в пижаму. Хорошо, что макияж не делала сегодня — не надо торчать в ванной с этими пенками и маслами. Умылась водой и хватит.

На всякий случай ещё раз проверяю, заперта ли дверь, выключаю верхний свет, оставив ночник на стене, и забираюсь под одеяло. 

Когда беру в руки смартфон, вижу пуши о новых подписчиках в соцсети. Стас подписался на меня. 

Ну и на кой…?

Перехожу на его страницу зачем-то и листаю ленту вниз. Большую часть постов, не считая за последний месяц с момента нашего знакомства, я уже знаю. Не раз ведь заходила. И подписана давно. Как и ещё четыреста тысяч человек.

Сам же Стас подписан всего на пятьдесят аккаунтов. Теперь на пятьдесят один вместе со мной.

О! И уже мой профиль посмотрели почти двести человек. Фанатки побежали проверять, на кого это он подписался?

Сначала даже хочу сделать свой профиль приватным, но потом передумываю. Да с чего бы? Чтобы Стас решил, что мне не всё равно?

Пусть развлекается, придурок.

Блокирую экран с намерением отбросить смартфон подальше и попытаться уснуть, но он вздрагивает в руке.

Сообщение от Стаса. 

Да что б тебя…