Отражения одиночества

Инга вертела в руках ДВД-диск. Из последних что отдал ей Марк. «Звездные войны», финальный эпизод. Она не то чтобы осталась в восторге от фильма, посмотренного на ноутбуке Марины, пока та красилась перед дискотекой, но обсудить было что.

Кажется, с собой на смену Марк привез бесконечный запас этих дисков. И откуда только взял? Уже пару лет как они были почти не в ходу, проще было на флешку скинуть или и вовсе смотреть онлайн. Но в их медвежьем углу не было никакого интернета. А флешки… Марк считал, что они быстро теряются.

– Я рад, что ты предпочла меня этим гулянкам, – Марк появился на их излюбленном месте в своей обычной манере, с треском продираясь сквозь кусты и нещадно пыхтя.

Он был полноват, и по мнению Марины, являлся, как сестра сказала, «лохом педальным». Но Инга плевать хотела на ее мнение. Пускай вон со своим Вертихвостовым милуется. Фамилия-то под стать роже этого Сергея. Много Марина вообще понимает в мальчиках.

–Там мне нечего делать.

– Вожатая не будет искать?

– Не, – Инга помотала головой, слушая отдаленные «тыц-тыц» доносившиеся с танцплощадки около жилого корпуса, – я притворилась спящей, осталась у себя и сбежала потом через окно. А она на дискотеке с остальным пляшет.

– Везет, – протянул Марк, – мне своего «гражданина начальника» пришлось подкупать. Отдал ему коллекционное издание «Темного Рыцаря» с дополнительными материалами. Как от сердца оторвал.

– Где ты эти диски берешь?

– Отец в дорогу мне сумку доверху почти заполнил. Знает, что я кино люблю. А что проигрыватель надо было новый класть, а не старый с убитый батареей – не знает.

– Я удивлена, честно говоря, что твой проигрыватель вообще еще работает. Такая древность. Даже не ноут, а двд с экраном.

– Древность. Но что поделать. Если бы на него еще очередь не стояла, где я в самом конце, – вздыхает Марк, – законы общежития, что б их. И что отцу понадобилось меня сюда отправлять… Зато с тобой познакомился. И как тебе фильм?

Инга улыбается и начинает рассказ. Слово за слово, и, как всегда, они проводят не меньше часа просто общаясь. От последнего эпизода к предыдущим, к истории «Звездных войн» вообще, потом Марк сыплет какими-то фактами о кинематографе, а она просто кивает.

Они держатся за руки. И общаются. Даже не целуются – но Инга этого и не хочет. Ей двенадцать – еще успеется. Это Маринка пусть целуется – ей тринадцать, в ее возрасте уже пора. А у нее еще год. Марк ведь, как оказалось, из ее города, даже живет через квартал. Как закончится эта дурацкая смена – вернутся домой и нормально болтать будут, а не у костра украдкой.

«Ну а теперь – последний танец сегодняшней дискотеки!» – проревел диджей.

– Вот блин, мне пора, – разочарованно протягивает Марк, – я только с дискотеки отпросился, и все – на соннике надо быть как штык. И ведь «Бэтмена» же попросил… Жадюга.

– Ладно, увидимся. Держи, – Инга протягивает диск Марку.

– Не, у себя оставь, мне все равно перед сонником его деть некуда, а парни увидят – опять проигрыватель отберут, будут на сончасу смотреть, шуметь, а потом на меня все свалят. Пусть у тебя будет, завтра заберу. Все равно Захару неинтересно кино.

– Ты что мне никак своего друга не покажешь? Может, пообщались бы вместе? Если он на тебя похож, то будет что обсудить.

– Не хочет он, – Марк чуть пожимает плечами, – пацан хороший, только чудной. Сын нашей кухарки. Наверное тяжело ему так – мама вроде и рядом, а вроде и далеко, занята ведь все время.

– Ты его так скрываешь, словно и есть «Ночной Пионер».

Марк только рассмеялся.

– Это страшилки все для детей, Ин. Захар нормальный, вы наверняка поладите. Завтра предложу ему встретиться втроем, сама увидишь. И приноси диск в столовую утром, поменяемся, лады?

«Дискотека объявляется законченной!»

– Я побежал, Ин. Спасибо за компанию!

Быстрый, яркий, внезапный поцелуй в щеку. И стремительный побег сквозь кусты.

– И тебе спасибо, – Инга прикладывает на секунду ладонь к щеке.

Ну что ж, она все-таки не слишком маленькая, чтобы целоваться. Пусть и так. Для начала.

На соннике Маринка вовсю хихикает над чем-то в компании подруг. Ну и плевать. У нее этот Вертихвост, фьють – и улетит. А Марк… он – Марк. Они всего две недели знают друг друга, а кажется – целую вечность.

И он всегда будет рядом.

**

В столовой поутру Марка Инга не находит.

Он не сидит на своем месте в углу, не моет после еды руки в одиночестве, даже из его отряда ребята ни в кого не кидаются салфетками.

На обеде его тоже нет. Как и на ужине.

Инга набирается смелости и подходит к Анатолию, самому старшему из отряда Марка. Но он лишь отмахивается, словно не понимая, кого ищет Инга.

Как отмахивается на такой же вопрос и вожатый Марка, сухопарый подтянутый Давид.

Марк не приходит к их месту у костра, куда Инга прибегает и днем во время сончаса, и вечером, потихоньку слиняв со скучного концерта. На котором Марка тоже нет.

После отбоя она, с замиранием сердца, боясь встретить Ночного Пионера, пробирается в лазарет – но и там, в царстве полной медсестры с суровым взглядом нету никакого Марка.

Видимо, что-то случилось и он уехал, не предупредив. Жалко. Но что делать – встретятся в городе, благо адресами-то успели обменяться.

Уже собирая вещи в ожидании, когда папа приедет за ней и за Мариной, Инга ловит взгляд сестры, упавший на диск со «Звездными войнами».

– Откуда это у тебя?

– Марк оставил. Обещал забрать, но его, похоже, предки домой срочно забрали, и мы так и не поменялись.

– Что за Марк? Колись давай, сестренка.

– Марин, ну не шути. Не смешно.

– А я и не смеюсь. Зачем мне смеяться? Показывай давай, кого себе в пару нашла. Я оценю.

– Пф. Ты его толстяком называла и дразнилась потом. Хватит с меня.

– Да не было такого. Показывай.

– Отстань, – отмахивается Инга, – не смешно.

Марина фыркает и возвращается к своим вещам.

Разбирая сумку по приезду домой, Инга находит в ней диск со «Звездными войнами». И записку с адресом. Кажется, диск нужно вернуть по этому адресу. В один из последних летних деньков, перед самой школой она решает избавиться от долга и идет на указанную в бумажке улицу. Находит нужный дом, подъезд и квартиру. Только дверь ей открывает незнакомый мужчина, который точно не знает, откуда его адрес взялся у Инги. И его жена тоже не знает.

Инга пожимает плечами – и возвращается домой. Только диск себе оставляет.

Ей кажется, что этот диск немного теплый, словно бы пропитанный солнцем и костром, впитавший в себя кусочек уходящего лета и чего-то еще важного, но безвозвратно утерянного.
Утерянного навсегда.

Она смотрит фильм вместе с Мариной – но с ней совсем неинтересно его обсуждать. И «Звездные войны» после просто пылятся на дальней полке. Их Инга точно не будет тащить с собой, когда отправиться в институтское общежитие. И откуда у нее этот пылесборник?..

– Итак, господа адепты. К сожалению, я вынужден констатировать прискорбный факт: вы оборзели.

Саша вздрогнула, услышав слова начальника. Больше от невероятно спокойного тона, чем от содержания речи. Говорить так Михаил Ефимович мог что угодно, и все равно было понятно, что ничего хорошего сегодня никого из них не ждет.

– После того как ваши наставники отправились в международную командировку, вы потеряли последние остатки совести. За неделю на вас приходит три служебных записки. Три. Итак, начнем. Магия на костюмированном детском празднике. Что, Екатерина, так хотелось побыть фокусницей, не желая ничего учить по-человечески? Отлично, Закон кто соблюдать будет?

– Они ничего…

– Молчать. И слушать. Все трое. Вы плевали на Закон, развлекая детишек магией. Дважды, продолжив даже после того, как Станислав Алексеевич провел с вами воспитательную работу и мягко намекнул, что так делать больше не нужно. Вы плевали на Закон, ввязавшись в драку с байкерами и применив магию к людям.

– Там был оборотень.

– Да. Там был оборотень. Один-единственный оборотень, который не применял своих способностей к вам, и определенно, не заслужил отправиться вплавь по Кубани, куда вы отправили всех четверых противников, предварительно почесав кулаки и эго, вдоволь используя волшебство. И все еще притом, что оборотень никак не применял свои способности против вас. Подло, не находите? Один соблюдает Закон, а трое других нет.

– Они оскорбили Катю…

– Неродова, – Михаил Ефимович буквально замораживает ее взглядом, – я умею читать, спасибо. И я видел ваши объяснительные и все блеянье по поводу «сам первый начал». У тебя опять проблемы с самоконтролем и ты несешься сломя голову в потасовку, заслышав любую пару неприличных слов? В потасовку, которую вы, господа, без магии вчистую проигрывали, и остались в итоге без переломов только нарушив Закон. Захотелось, чтобы кому-нибудь кастетом голову пробили? Или сила не дает покоя, есть желание нести всем справедливость и исправлять заблудшие души? И это я молчу про остальные алкогольные похождения, о которых мне прекрасно известно. Перекрашенный недострой у Карасунов. Та стая собак, что вы приноровились натравливать на забулдыг, через пустырь проходящих, «отучая» их от пьянства. Погром в квартире твоего, Екатерина, бывшего ухажера. И это еще не полный список – за месяц, прошедший с начала каникул. Которые даны вам чтобы заняться своей жизнью, читать книги и отдыхать, и в октябре продолжить учебу. Но вы дуреете от безделья и подружившись с алкоголем окончательно раздружились с головой. Никакого особого отношения ни к кому из вас нет, не стоит питать иллюзий.

Последние слова были адресованы к Саше. Она только сильнее опустила голову. Прям как директор школы нерадивых учеников отчитывает. Впрочем, в некотором роде так оно и было.

В кабинете Главы Ордена Юга России, их непосредственного начальника, устанавливается тишина. Долгая и тяжелая.

– Нечего сказать в свое оправдание, господа адепты?

У Саши было что сказать. Но злить Михаила Ефимовича она не собиралась.

– Ваши наставники далековато сейчас для того, чтобы вправлять вам мозги. Они заняты делом, в отличие от вас. Но по взаимному согласованию мы пришли к компромиссу. Я не буду одевать на вас браслеты, работающие на территории города и запрещать вам уезжать, как хотел изначально. Более того – вы отправитесь наслаждаться отдыхом на природе.

Саша с некоторым недоверием бросает взгляд на начальника.

– В перерывах между работой, разумеется. Читайте, – через стол ко всем троим прилетело по одинаковой картонной папке, – каникулы закончились, адепты. Вы ищите применения собственным талантам, и я вам его обеспечу. И не в архиве, как намеревался изначально.

Предполагалось, что этот жест стоило оценить. Возможно и стоило. Но у Саши еще звучали в разуме резкие, хлесткие фразы, которыми отчитывал ее вчера по телефону наставник. Разница часовых поясов и расстояние нисколько не помещало ему высказать все недовольство.

Не то чтобы пробудилась совесть… Но выволочка ее отрезвила. Им втроем было весело – но они и правда нарушали единый для всех Закон. Тот, который остальные Затронутые соблюдали, не устраивая… Ничего такого не устраивая.

Но как бы то ни был – сделанного не воротишь. Теперь нужно было понять, что хотел от них шеф.

Саша развернула папку.

Внутри обнаружилась вырезка из какой-то захолустной газеты, неожиданно явно скопированная из интернет-статьи и распечатанная на обычной белой бумаге. Вырезка была из колонки вроде «Очевидное – невероятное» и повествовала о расследованиях какого-то пожилого энтузиаста, утверждавшего, что в расположенном на территории края санатории «Дубы» пропадают люди. Статья была весьма объемной, автор приводил какие-то довольные бредовые доказательства причастности ко всему этому инопланетян, избравший «расположенный на пересечении геомагнитных линий» санаторий своими кормовыми угодьями или площадкой для экспериментов.

Автор, сам явно имевший какое-то касательство к работе «Дубов», считал, что исчезновения начались еще тогда, когда на месте санатория находился детский дом, а было это в довоенные дни. По мнению энтузиаста-следователя, изначально внеземные цивилизации захватывали для исследования детей каждую весну с момента возведения здания, теперь принадлежащего санаторию. Как именно это происходило, некий Валентин Викторович Оладько не пояснял, но указывал на то, что память о «похищенных» исчезала у всех, кто их знал при жизни, а любые бумажные свидетельства существования пропавших быстро оказывались в самых дальних частях архива, терялись, сгорали в пожарах и всячески уничтожались природными и не очень событиями. Хотя личные вещи таких вот «изъятых ради опытов» оставались, окружающие или выкидывали их, или присваивали, не помня, кому эти предметы принадлежали на самом деле.

Исчезновения, по мнению автора, продолжались и после войны, когда на месте интерната существовала больница, и позже, когда ее капитально перестроили и придали ей сначала статус санатория для «детей, пострадавших от тяжелых условий послевоенного времени», а после и просто санатория для работников промышленности и их семей. Продолжались они и во время перестройки, прекратившись только в девяностые, когда из-за нехватки денег санаторий пустовал почти десятилетия, и продолжились в новое время, когда его вновь открыли. Но правительство и администрация коварно молчали, не желая признавать реальность существования внеземных цивилизаций.

– Бред параноика, – пробормотал Коля, досмотрев до конца статью, – видно же, что он больной. Таких вот «открывателей инопланетян» десятки нелеченых.

– Возможно, – кивает Михаил Ефимович.

Кивает – и протягивает им троим еще одну папку. На сей раз с одним-единственным документом.

Это выписка из какого-то полицейского протокола об осмотре квартиры скончавшегося Оладько В.В. Опись имущества, найденного в доме. Никаких отрубленных рук и голов в банке. Лишь десятки, сотни вещей из самых разных десятилетий, непонятно кому принадлежащих и как оказавшихся в квартире пенсионера. От пионерских галстуков до комсомольских значков, от более-менее современных курток взрослых размеров до детского нижнего белья, пошитого в сороковых годах прошлого века.

– А этот старьевщик неплохо подкрепил свои измышления. Насобирать столько барахла за годы жизни... Ничего удивительного, что местных это впечатлило.

– Возможно. Этого мы не узнаем – жил этот Валентин в одиночестве, друзей и близких у него не было, и что на деле стояло за расследованием, – мистификация или попытка человеческого разума справиться с необъяснимым, – пока мы не знаем.

– Этот Оладько не был Затронутым? – Саша кивает на описание вещей.

– Нет. Он был человеком. Протокол обыска попал в нашу базу стараниями одного из работающих в органах оборотня, сбрасывающего в Орден все «странное». Местные маги проверили санаторий. Неофициально – по моей просьбе. Ничего. Как и вокруг. Никакой избыточной магической активности. Было это еще до смерти Оладько, так что тогда у нас не было оснований хоть как-то больше интересоваться результатами его расследования. А теперь вы отправитесь в «Дубы» и своими глазами посмотрите на то, что там и как.

– Что нужно сделать? – в глазах Кати зажегся явный интерес.

– Работать. Через три дня в Дубках начнется довольно крупная фестивальная смена. Почти весь санаторий будет занят детьми. Так бывало и раньше, насколько мы смогли выяснить. Вы отправитесь на эту смену вожатыми. Пообщаетесь с работниками, посмотрите на месте, как обстоят дела. И постараетесь выяснить что-то о похищениях, чего мы не знаем.

– Например – были ли они? – скептически поднимает бровь Коля.

– Например, – кивает Михаил Ефимович. – С нынешними данными нам нечего расследовать. Ваша задача или найти что-то более конкретное по этому делу. Доказательства того, что исчезновения действительно имеют место. Информацию, с которой мы можем работать. Или не найти ничего и подтвердить факт, что вся эта история не стоит внимания Ордена. Заметьте – я не прошу вас ловить того, кто может быть в этом замешан. Наша проверка не нашла в санатории и рядом никаких следов Затронутых, но если они все же там есть – ваша задача не в драку лезть, а получить информацию, не вступая в конфронтацию. Вообще не высовываясь – если так понятнее. Более того, – он достает из ящика стола три тонких шнура с медными круглыми амулетами, – вы поедете туда как самые обычные люди. Если там и есть Затронутые – это скроет вас от их внимания до тех пор, пока вы не начнете косвенно взаимодействовать с Гранью. Это не помешает творить магию, если понадобится, но любого заклинания маскировку уже не получится восстановить.

– А напрямую, без заклинания и форму, что-то делать можно?

– Считывать информацию – да. Шагать – нет, Александра. К тому же я предполагаю, что если вы что-то обнаружите, то позвоните сразу. Или мне, или Станиславу Алексеевичу, или своим наставникам, если получится. Сразу же. Никаких попыток лезть на рожон. Ваша задача – сбор информации и разведка, а не расследование. Доступно?

Все трое кивают.

– Сказать если мы что-то найдем, – Коля рассматривает амулет, – а если нет?

– Тогда вы, вдоволь пообщавшись с подрастающим поколением и поразвлекав его, закончите работу на смене и вернетесь из уголка дикой природы к нам, в душный город, проведя три недели в близости с обычными людьми и без применения магии. Если сожжете маскировочные амулеты без причины – я узнаю. И вы отправитесь в архив до начала занятий, и после них тоже. Доступно?

Саша кивает.

– И последнее, – Михаил Ефимович обводит их глазами, – я предвижу вашу радость от отдыха на природе и предупреждаю сразу. Не обольщайтесь – вы туда отправляетесь в первую очередь работать. Как люди. Работать – и если администрация лагеря пожалуется на вас, то архив будет ожидать вас во время каждого свободного часа на протяжении ближайшего года. Вы от и до подчиняетесь местному начальству и забываете о том, что магия даровала вам, господа. Смиряете свои амбиции – и работаете так, как последний незатронутый. Старшая вожатая в «Дубах» – Марина Владимировна, человек, не посвященный в дела Ордена. Хоть один случай неподчинения – и вы трое нескоро найдете время даже посмотреть в сторону спиртного. И наручники поселятся на ваших руках надолго. За нарушения Закона нужно нести ответственность. У вас два дня на сборы – в санатории надо быть послезавтра. Свободны, господа.

– Гитару брать? – Катя задумчиво рассматривала весьма запыленный чехол, стоявший в углу комнаты.

Саша, развалившаяся в мягком кресле-груше, только покачала головой.

– А как же это все вот – костер, пионеры, романтика? – Коля, занявший диван и потягивавший сок прямо из картонной коробки, пошловато хохотнул.

Саша возвела глаза к небу. Сама она свои вещи собрала еще с утра, и на предложение зайти в гости к Кате ответила согласием. К тому же подруга пообещала, что к ней зайдет и ее мама, готовая присмотреть за Боней три недели ровно так же, как и за Катиным Вельзевулом, черным хорьком с совершенно неумным характером. Как правда животины будут жить здесь вместе – Саша не представляла. Боню хорь уже загнал под шкаф, и судя по важному виду, на достигнутом останавливаться не намеревался.

Катя собиралась. А Коля, похоже, у нее в квартире и вовсе чувствовавший себя как дома, мешал.

Саша оборвала собственные мысли. Из них двоих была прекрасная пара, и проводить время вместе было действительно интересно. Но Коля, несмотря на то что был ее сверстником, временами казался легкомысленным мальчишкой. Не то что бы это было плохо, но иногда раздражала. Кто бы говорил, конечно. Но все же сама Саша по крайней мере в своих глазах казалась себе куда более спокойной и уравновешенной. Хотя бы потому что в драку с байкерами первым именно Коля полез, выпив и решив защищать «честь прекрасной дамы». Да и Катю в ее идеях иногда нужно было останавливать, а Николай делал это ну очень редко. И сейчас он, кажется, принципиально противоречил Саше по любому озвученному вопросу. Это… Утомляло.

А еще если бы не Катин энтузиазм – Саша давно сидела бы дома, никуда не влазила и предоставила этих двоих самим разбираться со всем. Но подруга особенно после всей той истории с ее «помощью в секретном деле» явно задалась целью присматривать за Сашей и постоянно звала куда-то, так часто, что отвечать отказом каждый раз было просто неудобно. Не кто-то ли из близняшек ее просил…

Саша усмехнулась про себя. Так она сама станет параноиком почище этого Оладько В.В. Просто Катя разом хотела общаться и с ней, и с Колей, вот и все. А получалось – что получалось. Тем более что она сама не без удовольствия во всех не совсем законных затеях участвовала.

– Костер будет. Как и пионеры. А из всей романтики – постоянный присмотр и за пионерами, и за костром, – Саша обрубает полет фантазии парня.

– Пусть друг за другом присматривают, делов-то, – Коля фыркает.

– Саш, ты ведь работала уже в лагере? – Катя разглядывает гору одежды, вываленную из шкафа, – что из этого может пригодиться?

– Ничего. Или все разом, – Саша пожимает плечами.

– Бери вот это, – Коля указывает пальцем на длинное черное облегающее платье. Саша и не знала, что у Кати есть что-то подобное.

– И зачем? На дискотеки ходить?

–Именно.

– В форме придется туда ходить, – Саша осматривает одежду, – бери что удобное и стирается легко. И что гладить не надо.

– Почему?

– Времени не будет на глажку. Или сил. А скорее всего – и того и другого.

– Ты так говоришь, словно мы едем не в лагерь работать, а на плантации, – Коля делает еще несколько глотков сока, – расслабься.

– Расслаблюсь. Когда мы найдем там что-нибудь толковое в первые пару дней и свалим обратно, передав дело оперативникам, а детей - сменщикам. Не раньше.

– Не смеши меня. Начальство просто от нас избавилось, отправив на этот глухарь.

– Думаешь? – Катя рассматривает какой-то пеньюар противного розового цвета.

– Уверен. Нету там ничего, такую статью я за день накатаю, еще и свидетелей найду сколько хочешь. Тот кто ее написал – просто больной, я это точно говорю. У меня папа – психиатр, я в психах разбираюсь. А эту прекрасную одежду – бери с собой, – Коля отпивает еще сока и подмигивает, – пригодиться.

– Я ничего не хочу знать о том, в чем именно. Но учтите – если мы будем работать одни на отрядах, а скорее всего это будет так, времени и сил ночью не останется ни на что.

– Пф. А кофе зачем? И час послеобеденного детского сна? Ты драматизируешь, Саша. Три недели абсолютно законных игр и развлечений с детьми в окружении леса, гор и речек. И за все это нам еще и заплатить обещали, между прочим.

– А ты в курсе, что вожатые вообще-то не аниматоры, а воспитатели в первую очередь? – Саша не сдержала раздражения. Она представляла, какой вожатый будет из Коли. И заранее негодовала. Знала она таких «игрунов», которые развлекались вместе с детьми, превращаясь в тридцать первого ребенка в отряде и отказываясь брать на себя всякую ответственность. Знала – и работала пару раз с такими в напарничестве. Хуже не придумаешь, лучше уж в одиночестве работать.

– Значит – воспитаем, – отмахивается Коля. – И вообще, поездка вожатыми в лагерь, или санаторий, как его там, – это не конец света, а ты сидишь так, словно мы к черту в пасть собираемся. Отработает да домой поедем. Ну или выкинут нашу троицу оттуда – и дальше что? Во-первых – это им самим не нужно, где они там замену нам найдут? А пока не нужно – жаловаться не будут. А во-вторых – ну отправят нас домой, и что? Посидим в архиве, делов-то. Не кисни.

Саша только кивает.

Она отработала в детских лагерях два лета ­­­– девять смен. Пусть почти все они были короткими, в две недели, но все же с вожатской кухней она была знакома не понаслышке. И точно не собиралась еще раз ехать туда, где из взрослых выжимают все соки, пока дети живут по установленным лекалам круглые сутки, пытаясь усвоить только то, что «воспитатели» считают правильным. Она до сих пор помнила, с каким энтузиазмом ее отряд снимал на конкурс мини-фильм о вампирах, с какими горящими глазами его представлял, – и как весь педсостав отчитывал ее и напарницу за «пропаганду жестокости и насилия», а бессмысленный ура-ролик без темы и идеи о том, какой хороший у них лагерь, хвалили на все лады. Все награды их небольшого фестиваля и получили «ура-патриоты». Тогда как ее девочкам достался один поощрительный приз несмотря на огромную работу. И так – всегда.

И что-то подсказывало, что в этих «Дубах» будет не лучше.

Еще и пропадающие дети.

– Так все-таки – брать гитару?

– Бери, – Саша только мельком ловит удивленный взгляд Коли, – хуже не будет. Сыграешь что-нибудь.

Лагерь. Песни у костра заданного репертуара. Строй, одобренные развлечения и попытки вожатых хоть чему-то на свой лад научить подопечных. Или просто следить за тем, чтобы последние не нашли себе лишних приключений.

Саша зареклась работать в этой системе. После той самой кинофестивальной смены с конкурсом, ставшим последней каплей. Вечное недопонимание с административным персоналом, огромные требования и мизерные зарплаты. Да и она сама какую-то нужную наивность для этой работы утратила.

Но что ж, за их предыдущие развлечения приходилось платить. Три недели в «Дубках» - все же лучше, чем три месяца без магии, которые минимально по Закону положенные за все, что они наворотили.

Справится она. Куда денется-то? В конечном счете дети – самое лучшее, что было в вожатской работе. И дети не виноваты, что их воспитателей сплавили на это работу насильно. И ради них Саша будет стараться так, как может. Вот и все. Справится.

– И здесь мы будем жить? Уму непостижимо.

– А ты пятизвездочный отель хотела? – Саша кинула сумку на верх двухъярусной кровати, – скажи спасибо, что мы жить вдвоем будем, а не вчетвером.

– Но тут один шкаф, – Катя явно была в растерянности. – И две тумбочки. Места нет даже вдвоем, а ты говоришь…

– Комната на четверых рассчитана. Но, благо, вроде как подселять никого не будут – все вожатые уже приехали, мы последние были. Так что считай, что нам повезло.

– Кажется, ты права, – Катя бросает взгляд на телефон и разворачивает его к Саше экраном. – Глянь, как Коля живет.

Такая же крохотная комнатушка с окном посередине между двумя двухъярусными кроватями, шкафом около входа и парой разваливающихся тумбочек. Только здесь на фото было уже трое – Коля и двое незнакомых ребят.

– Говорит, что еще один приехать должен. Кошмар!

– Привыкай. Все лучшее – детям.

– Ну ладно. Всегда могло быть хуже, – без особой уверенности говорит Катя. – Только вещи где сушить? Места нет, и веревок нигде нет, балконов в корпусе я не видела.

– Вообще тут вроде как внизу прачечная есть. Ну или в душе стирай и суши на втором ярусе, если получится, конечно, помыться попасть.

– А с этим могут быть проблемы? – в голосе Кати послышался неприкрытый ужас.

Саша фыркнула.

– В моем первом лагере, тоже, кстати, работавшем на базе санатория, только для детей из космической отрасли, воду горячую отключали в час ночи и включали в шесть утра. А планерка обычно заканчивалась в полвторого. А в палаточном лагере, где работала потом, помыться взрослому можно было только пока дети на мероприятии. А так как вожатые с ними обычно на том же мероприятии – то никогда, считай. Ну или в пять утра приходи и свети прелестями с такими же ранними пташками из детей.

– Кошмар.

– Ладно, может тут и лучше будет. Есть ведь кулеры с горячей водой в холле, так что хотя бы с ней не будет проблем. Главное детей отгонять.

– Зачем?

– Чтобы доширака не налопались до расстройство живота, – со знанием дела говорит Саша. – А потом их родители всех собак на вожатого не вешали. Ты ведь социолог вроде как, неужели вы на педагогическую практику не ездили?

– Я не ездила. Меня привлекли к одному общеуниверситетскому опросу и обработке полученных данных в тот год в обмен на автомат. Работать пришлось немало, но, кажется, я еще легко отделалась.

Саша вздыхает, мысленно надеясь, что их не поставят на один отряд. Трусливо, но надеется-то ей никто не мешает.

– Ну вас готовили хотя бы? Игры на знакомство, игры на доверие, развлечение в свободное время, вот это все. Возрастная психология, периоды смены, КТД, вот это все хоть немного знаешь?

– КТД – это Коротко Трехчастное Движение из курса магической диагностики? А оно зачем, нам же вроде без магии с детьми работать нужно?

Саша делает глубокий вдох – и выдох. Если бы знала – она бы чертовым фокусником стала за полчаса без всяких иллюзий. И в Кубань бы сама нырнула с головой.

Ей на секунду кажется, что она видит Михаила Ефимовича – и его довольную усмешку. Но только на секунду.

Саша поворачивается к товарищу по несчастью. Катя сидит на кровати, наполовину вывалив вещи из сумки, с крайне несчастным видом.

– Я ничего не знаю. Я не подумала, что как-то готовиться надо, нам ведь не сказали ничего.

 Потому что, кажется, это я должна была вам все рассказывать. Как самая опытная.

– Ладно, Катя. Не кисни. У нас есть еще четыре часа до планерки, я тебя сейчас пришлю несколько статей – прочтешь и задашь вопросы, какие будут. И пришлю ссылки – там сайты неплохие, с них можно будет потом информацию брать.

За последующие четыре часа они выясняют следующие вещи. Когда надо, Катя быстро читает. И она, и Коля были детьми в лагере и даже помнят, как играть в «Летели лебеди», «Ниндзю» и «Снежный ком». Саша тоже помнит о последнем и со страшным лицом запрещает даже название этой игры упоминать. Зато достает из памяти тройку простеньких игр на знакомство. На доверие играть забавно и со взрослыми, особенно когда она старается показать «Точку баланса», взяв за руки Колю и пытаясь заставить его расслабиться, несмотря на явную разницу в габаритах, которая для этой игры кажется критической, Саша ощущает разом от Изнанки детский восторг товарища и внимание, смешанное с ревностью, давимой Катей. А сама-то не захотела делать, побоялась. Выясняется, что за десять минут Саша ухитряется рассказать особенности работы с детьми от возраста семи до семнадцати лет так, словно всю жизнь провела детском лагере и всю жизнь готовила вожатых, а за двадцать – придумать на ходу три сценария огонька на разные периоды смены и даже худо-бедно объяснить, зачем они нужны.

– В одном нам повезло. Вам в особенности, – Саша говорит это уже вечером, когда, почти охрипнув от длительных объяснений последних часов, они втроем отправляются по заросшей деревьями аллеи санатория в соседний корпус, где должно пройти планерка.

– А? В чем? У меня голова пухнет от всего. И это кажется только краткий курс. Нам на ритуалистике столько не объясняли за раз, при том что тогда я думал что ничего не понимаю в мире, – Коля хмур.

– Тише, – Катя глазами показывает на чуть отставшую от них группу ребят-студентов, тоже идущих к нужному им корпусу. – Не стоит привлекать внимание к нам. Так в чем повезло, Саш?

– Есть железный закон – тот, кто хоть одну смену отработал, может из ненужного, но наличного, сделать нужное, но отсутствующее. Иными словами – кто работал вожатым, тот может все.

– Звучит обнадеживающе.

– И пугающе.

– Так и есть, – посмеивается Саша, – так и есть.

Мариной Владимировной оказалась молодая, чуть полноватая женщина едва ли на пять лет старше самой Саши. Требовала она себя называть по имени-отчеству и всячески подчеркивала всю серьезность предстоящей смены, и важность выполнения целой кучи всяких разных требований.

Планерка, проводившаяся в каком-то полуподвальном зале собраний, не слишком хорошо проветриваемом, но зато со внушительной школьной доской и жесткими, не давшими и попытаться расслабиться, стульями, шла уже третий час, и Сашу начинало клонить в сон. Не из-за позднего времени, хотя начали они обсуждать дела только в восемь, и прервались почти на час для того чтобы выслушать нуднейшую лекцию сморщенного старичка, чьего имени никто не запомнил, о технике безопасности, а из-за обилия информации и невозможности даже немного подвигаться или вставить хоть слово.

Марина Владимировна говорила. И говорила. И говорила...

– Хотя у нас и фестивальная смена, я думаю, вы понимаете, что детям нужно не только выступать на сцене и участвовать в конкурсе. К тому же, как вы понимаете, конкурсных процедур немного, а времени свободного куда больше, да и отвлекаться от соревнований необходимо. Дети разного возраста в коллективах, так что не все из них и задействованы в каждый день будут. Как вы понимаете, каждый день по нынешней погоде мы будем выходить на речку, там оборудованы места для купания. Отряды у нас небольшие, места всем хватит. Но как вы понимаете – вожатые вместе с детьми купаются, и никак иначе. Напарник один в воде, один на берегу сидит. И все в головных уборах, обязательно. Руки тянуть не надо, барышни – вы понимаете, что с напарником поговорите – и все разрешите. Один в воде, один на берегу. И как вы понимаете – зарядка обязательна, и вы главный пример для своего отряда. В свободное время все дети с вами, все заняты, вы знаете – чем и где каждый занят, что делает. Завтра они приедут к обеду, и как вы понимаете – нам нужно подготовить встречу. Места отрядные украсить. Как вы понимаете…

Саша устала от бесконечного «вы понимаете» еще в первые сорок минут. Многих вещей она, к тому же, не понимала. Ни когда раньше работала, ни сейчас. Например, зачем ей, никогда в жизни, что было проверено десятками попыток, не попадающей ни в один ритм, было обязательно учить танцы и выходить на растанцовку, когда только позориться будет? Зачем непременное купание в реке каждый день по два раза? Какой бы чистой и теплой сейчас вода в ней была, детям все равно приестся, а два раза ходить – приестся в два раза быстрее. Зачем вожатым по нынешней жаре запретили носить сандалии с фиксированной пяткой, и почему форма была белого цвета – что бы испачкать единственную футболку в первый же день?

К тому же, как Саша поняла из пространных объяснений, смена была фестивальной в том смысле, что все отряды представляли собой разновозрастные танцевальные коллективы, и приехали в «Дубки» соревноваться в мастерстве. Это было плюсом. А минусом – то, что помимо соревнований администрация санатория в этом году, кажется, не стала придумывать никакую программу по принципу: «Вожатые разберутся». План-сетка смены пестрела огромными дырами после утренних танцевальных занятий и вечерних конкурсных, которые, к тому же, еще и не каждый день были, и дыры эти предстояло занимать самим вожатым. Или КТД, или подготовкой к выступлениям на праздниках: «День талантов», «Экватор», «День королей», «День национальностей» и прочая ерунда. Хотя общая идея у смены была, как и несколько мероприятий по профориентации и планирующиеся дни самоуправления. И все же, все же...

Саша рассматривала предлагаемые ориентиры программы. «Раскрытие не только творческого, но и личностного потенциала каждого участника смены». И образцы предлагаемых КТД вроде «Смотра талантов», «Театральных подмостков» и «Вечера костюмов». Аляповатый разнобой. Идея-то была интересная и довольно привычная – каждому занятие найти. Вон даже чемпионат по футболу для мальчиков и по пионерболу или волейболу, в зависимости от команд, для девочек планируется. Но на деле… На деле почти все общелагерные мероприятия разрабатывать и воплощать будут «ответственные группы вожатых». То есть надо было не только работать с детьми, соблюдать распорядок дня и проводить все отрядные дела, но и создавать общелагерные активности, видимо, ночью или на сончасу. И это при том что, кажется, у остальных ребят вообще не было никакого опыта работы.

Саша обвела глазами будущих коллег. Кроме их троицы на планерке была как раз замеченная на подходах группа студентов – десять человек с грустными и усталыми лицами. Интересно, за что их сюда в такое время отправили? Явно косяк должен был быть ну очень крупным.

А еще их всего было тринадцать человек. Вряд ли кто-то пойдет работать в тройках. И, значит, кому-то не повезет быть без напарника.

– Неродова. Александра, так?

– Это я, – Саша подняла руку.

Она отвлеклась и пропустила окончание речи Марины Владимировны, и теперь несколько вопросительно смотрела на начальницу.

– Ты, – Саша поморщилась от неприятно резанувшего слух фамильярного тона, – раньше работала вожатой.

Это было вопросом, а утверждением.

– Да. Несколько смен.

– Значит у меня верные данные. Как ты понимаешь, только тебе я могу поручить седьмой отряд. Он самый маленький, но, увы, вас нечетное количество человек, и работать ты будешь без напарника. Уверена, что ты справишься.

 А куда я денусь?

Но Саша только кивает.

– Вот и отлично, у вас будет время познакомиться получше со своими напарниками. А сейчас все встаем, будем с вами репетировать вожатский танец.

– Сейчас? Так поздно? – с растерянностью спрашивает какая-то блондинка из студентов.

– Ну разумеется. Как вы понимаете, завтра вы будете с утра готовить на вечер вожатскую визитку, огоньки, приветственные подарки детям, а к половине двенадцатого уже приедут первые автобусы, и вы будете сопровождать приехавших на медосмотр и заселять в корпуса. Кто где живет я вам список пришлю. И пока будет время – подумайте над своим мероприятиями, там в план-сетке указанно, что кто делает.

Саша скосила взгляд на план-сетку. Седьмой отряд. Ей нужно было сделать "Веревочный курс". Игра по станциям на доверие. И на двадцатый день «Смотр достижений», он же – праздничный концерт.

Ладно, могло быть и хуже.

– Встаем, встаем. Итак, дамы и господа, – Марина Владимировна старается перекричать шум: – стулья убираем. Девочки вперед, в линию, мальчики назад. Итак, наш педагогический отряд, пусть и не самый постоянный, имеет название «Молодая поросль». И как вы понимаете, и своя музыка, и свой танец, который вы будете танцевать в начале всех мероприятий, чтобы детей привлечь, зажечь и дать им от лишней энергии избавиться, у нас есть. И сейчас мы его с вами разучим, да так, что фестиваль сами сможем выиграть. Визитку, девиз и остальное вы сами сможете придумать на свою смену, а вот танец – неизменен. Смотрите и повторяйте за мной!

Саша, как всегда, не попадает в ритм. Раз, другой, третий… На десятый раз сложно сказать, кто больше злится – старшая вожатая на ее неуклюжесть или она сама на необходимость участия в дурацком танце.

Когда спустя вечность ее мучения заканчиваются, Марина Владимировна одаривает Сашу взглядом, ничего хорошего не сулящим.

- Неродова, мне все равно, как ты раньше работала. Здесь делай как все и не смей самодельничать.

Саша только кивает. Спорить и доказывать что-то нет никакого желания. Хотелось лишь выспаться перед завтрашним днем, пусть Катя с Колей явно намеревались пойти к студентам и познакомиться поближе с ними и с принесенной в санаторий контрабандой спиртным.

Это, определенно, будут нелегкие три недели.

Саша сидела в беседке. В благословлённые полтретьего ночи тут было пусто, и несмотря на подкрадывающиеся первые осенние холода – довольно тепло. Интересно, не планируется ли к концу смены отказаться от дурацких купаний? Вода-то прилично похолодает.

Или так и будут ходить к реке «принимать солнечные ванны»?

Сегодняшний день был суетным. Не просто суетным – выматывающим. Выматывающими настолько, что сейчас она сидела здесь, держа в руках кружку с остывшим чаем, а не лежала в постели. Пора было спать, но сон в ближайшее время ей не грозил – слишком много собственных впечатлений. И желающая поделиться своими эмоциями за сегодняшний день Катя. Все время, прошедшее с закончившийся в час планерки она без умолку рассказывала обо всем – о детях, об огоньке, о напарнике, о столовской еде и возможных трудностях. И ей, и пришедшему «в гости и на обсуждение стратегических планов, о которых людям знать необязательно» Коле.

Саша честно слушала час, отвечала и старалась поддержать во всех начинаниях. А потом, пока Катя была в душе – позорно сбежала. Не то что бы… подруга? Знакомая? Саша так пока не определилась, как относиться той, с кем жила вместе здесь и с кем развлекалась в городе. Аню она посчитала было подругой… и чем все закончилось? Не то что бы Катя раздражала ее. Точнее – не то что бы именно Катя раздражала ее. Сейчас ее просто раздражало все. Больше всего хотелось одиночества. А еще больше уехать отсюда прямо сейчас.

Вовсе не потому, что ее отряд оказался проблемным – дети как дети, наивные и по-своему мудрые. Фамилии, да и, чего греха таить, и имена каждого в отряде она пока не запомнила, хотя всех и уже знала в лицо, и даже сумела немало выяснить об их характере, просто рассматривая детей с Изнанки. Иронично – бытие волшебником никак не отменяло напряжения от необходимости постоянно находиться с кучей людей рядом, но анализировать и узнавать многое о каждом человеке было легче легкого. К тому же – дети ей нравились. И смышленый не по годам Илья, которого скорее всего выберут лидером завтра, и молчаливый Василий, спортсмен и музыкант, и близняшки Хасавьюртовы, держащиеся друг за друга как за спасительные круги, и замечающая малейшее изменение в поведении окружающих Софа, и даже держащийся особняком старожила «Дубов» Леша – все они были… Своими. Один день – но они были своими. Четырнадцать мальчишек и девчонок.

В лагере ты быстро привыкаешь ко всему. Нет выбора. Ты постоянно с отрядом, отряд постоянно с тобой. Это нормально. В таком ритме жить три недели, и вожатый для детей – проводник, опора и образец в новой маленьком мире, которым и является каждая лагерная смена.

А вожатому опираться только на себя. На практике. Саша привыкла, но по своей воле все же никогда больше не взялась за такую работу.

Она устала. Мысли, эмоции, впечатления, ситуации, знакомство не только со своими детьми, но и с медсестрами, поварами, остальными участниками смены. Решение десятков вопросов от «где столовая» и «как нас расселят» до «на речку не пойду», «здесь есть не буду» и «не отдам ничего из того, что мама дала с собой, и плевать что мы на поезде сутки ехали».

Все привычно. Все знакомо. Но от того не менее хлопотно.

Встретить, познакомиться, отвести на медосмотр, заселить, провести по территории, сходить на обед, ответить на множество вопросов… Выяснить, что друг с другом дети знакомы, хотя и не так хорошо, как думают, поиграть в несколько игр и научиться нескольким их развлечениям. Ужин. Вечерние визитки делегаций и вожатское выступление. Первый сбор у костра. Хорошо хоть на территории «Дубов» были именно костровые места, а не какие-нибудь убогие закутки, где только свечку и жги. Потом – сонник, который достался и Саше, больше из удачи, Софа отказалась и отдала свою порцию, а так-то вожатым не полагалось ничего. Уложить всех спать, сходить на планерку, послушав, как они всем вожатским коллективом не дотягивают до высоких стандартов, выслушать Катю…

И дела это только с полудня. А сколько всего было до…

Кажется, с утра прошла вечность. И сейчас эмоции успокаивались медленно, еще и потому, что сегодня Саша вовсю пользовалась возможностью прикасаться к Изнанке, рассматривая и детей, и взрослых, и приезжих, и местный персонал. Теперь она знала обо всех увиденных больше, чем хотела бы, пусть и не все могла выразить словами. Но точно была уверена – среди них Затронутых не было.

Катя и Коля тоже никого не нашли. Так что возможно они и правда застряли тут на три недели. Ну или похищения и исчезновения были связанны с кем-то или чем-то за пределами санатория, которого Саша по привычке называла «лагерем».

Первые дни – самый трудные. Как и последние. Надо задать образец, следить за исполнением правил жизни здесь, поддерживать иерархию, привыкать… Как поведётся сейчас, так потом и будет. Во всем – будут ли ее слушать, будут ли ей доверять, будут ли общаться друг с другом за рамками обычных ролей. Вон хоть и коллектив, а кто-то из отряда впервые на фестивале, кто-то впервые на фестивале здесь, кто-то уже много где бывал сам или с родителями… Все разные. А лагерь, быт смены высвечивает очень и очень многое.

Саша повела плечами. Ей всегда нужно было время что бы «переварить», усвоить впечатления. Время в одиночестве. Лучшим была последняя поездка в палаточный лагерь, когда она привезла свою палатку и разом и настроение вверх пошло, и простуды отступили, да и сил больше появилось.

Серафим прозвал это «чувствительностью». Саша предполагала что речь идет о каких-то особенностях нервной системы. Она всегда легко включалась в любую деятельность, и, увы, всегда быстро уставала от нее. И как мудро заметил наставник: «Если тебе хочется побыть в одиночестве – иди и побудь в одиночестве. Исполнять свои желания в рамках разумного – лучшая возможность поддерживать свое тело и разум».

Саша сделала большой глоток чая. Кулер был прекрасной идеей. Правда прекрасной, ведь мало где у вожатых был доступ к горячей питьевой воде. Идеальная возможность пить чай в одиночестве, пока Катя делиться эмоциями с Колей, наверняка сидящем в их комнате.

Впереди на аллее мелькнула тень. Саша нахмурилась. Тень, кажется, была детской. Но кто не спит в такое время? Она оглянулась на корпус, где жили участники смены, – все до одного окна на детских этажах были погашены. В их «взрослой» двухэтажной постройке, древней, пусть и с небольшим ремонтном, и куда менее удобной, свет горел. Но дети-то там не жили, даже дети сопровождающих.

Тень тем временем приблизилась – шла она прямо к беседке.

Не то что бы Саша хотела чужого общества... Но это был ребенок. А для вожатого чужих детей не бывает. Может это и идеализм… Но так ее научили, и этого правила она всегда старалась придерживаться.

В круге света стало понятно, что приближался к ее «укрытию», никого вокруг не замечая, невысокий очень худой рыжеволосый парень лет одиннадцати, в видавших виды брюках и несколько старомодной белой рубашке, под воротом которой была узкая полоска какой-то ткани, похожая не то на узелок на память, не то на истрепавшийся щегольский галстук.

– Извини, – Саша поднялась со своего места, когда мальчик поравнялся с ней, – ты откуда?

Парень вздрогнул и остановился, поднимая на ее глаза.

Саша с некоторым удивлением рассмотрела определённо незнакомое лицо. Угрюмый сероглазый подросток с веснушками на все лицо. Дети всего полдня были здесь, но Саша могла поручиться – рыжеволосых среди участников смены не было. На ужине, по крайней мере. Приехал поздним вечером, что ли?

Она машинально коснулась Изнанки – и не смогла сдержать удивления. Ничего. Этот пацан не просто был ребенком – он был совершенно спокойным ребенком, в три часа ночи гуляющим по закрытой территории и застуканный взрослым. Обычно это вызывало хоть какую-то реакцию. На секунду Саше даже показалось, что за спокойствием есть что-то еще… Но это ощущение исчезло так быстро, как и появилось.

– Откуда надо. Тебе-то что?

– Я вожатая. Александра. Тебя как звать?

– Василий, – по-прежнему угрюмо ответил парень, – какая разница?

– Василий, – Саша призвала все свое терпение. – Если ты оттуда, – она кивнула на детский корпус, – то знаешь, что отбой давно был и что после него на улицу нельзя выходить.

– А тебе что? Я ведь в любом случае не из твоего отряда.

Саша вздохнула про себя. Обращение на «ты» ее не коробило – все равно при «выканье» она чувствовала себя древней старухой, пусть большинству детей куда проще было обращается на «вы» ко всем взрослым. Кажется, в этом она начинала понимать наставника. Не то что бы ее радовала возможность сейчас разбираться с чужим ребенком, но все вожатые должны были следовать единым стандартам поведения. И точка. Все равно, с кем именно из педколлектива будет взаимодействовать ребенок, ведь по действиям одного он будет судить о всех. И намного проще работать, если каждый починяется тем же правилам, которые они сами втолковывали детям и без которых в «общежитии» воцарился бы полный хаос.

– Чужих детей не бывает, – Саша чуть улыбается. – Я думаю, что тебе рассказывали про отбой. С какого ты отряда?

Несколько секунд парень ее еще изучает. Потом его лицо чуть смягчается.

– Не из какого. Сын поварихи я, если это важно.

– И ты гуляешь сам в такое время?

– Гуляю. Мать разрешает, – сказано это было с вызовом.

Саша помедлила. Она не видела всех поваров, да и их детей. Конечно, пацан мог залезть сюда… Только зачем? Да и… Это просто мальчик. И хотя это не ее дело – это мальчик, который не спит в полтретьего ночи.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Помочь? Зачем?

– Незачем. Просто. Могу?

Серые глаза на секунду стали почти прозрачными. Судя по взгляду – у парня едва ли была легкая жизнь.

– Неа. Хотя… Конфету дашь?

Саша только сейчас поняла, что все еще держала в руке здоровую шоколадную конфету с сегодняшнего сонника, которой поделилась Катя. У нее в отряде берегущих фигуру девушек оказалось больше одной.

– Держи.

– Спасибо.

Кажется, парень хотел сказать что-то еще. Но не стал.

– Я пойду.

– Иди. И, – Саша поколебалась. Что-то было в этом пацане… Может, взрослый взгляд? Такого не бывает у детей его возраста, не столкнувшихся еще с трудностями. – Я иногда буду здесь. Если захочешь поговорить – приходи.

Парень фыркает, а потом осматривает ее еще раз таким же колючим взглядом.

– Ладно.

И разворачивается, удаляясь куда-то по своим делам.

Что ж, кто-то едет в санатории отдыхать, а кто-то, видимо, тут живет. И ездит за столько, километров за двадцать в ближайшую школу? Этот парень ведь не из участников смены, которым каникулы, по сути, продлились. Ему учится надо. Но родителей не выбирают, что поделать.

Саша повела плечами. Пора было спать. Сегодняшний день был длинным и нелегким. Посмотрим, каким будет завтрашний.

Саша умолкла, закончив песню, всегда сопровождавшую «Легенду о Круге». С небольшими изменениями это орлятское изобретение рассказывали много где. Везде, где работали те, кто хоть раз побывал в «Орленке». Да и легенда, чуть измененная, ей нравилась. К тому же Круг – хорошая отрядная традиция.

Благо, «Мы пройдем сквозь земной простор» знала не только она, а то с оттоптанным медведем ушами в один голос было петь еще тем позорищем.

Саша первой села обратно на бревна и подкинула веток в костер. Сегодняшний огонек прошел хорошо и быстро. Как и дневной командный сбор, на котором и имя отряду выбрали – «Несломимые», и капитана назначили, и девиз придумали, и все остальные роли распределили.

А теперь, у костра, было время знакомиться и это тоже прошло быстро. Но знакомиться можно было и с людьми, и с легендами. И закончив с первой частью, Саша перешла ко второй.

– Вот такая история, – она подкинула еще дров, – а теперь может кто-то еще знает какую-нибудь легенду или историю, с которой готов нас познакомить? У нас не так много времени, но на один рассказ точно хватит.

Несколько секунд все молчали. А потом Леша, сторожил и тот еще сорванец, сегодня отказавшийся быть капитаном потому, что «безответственный слишком», хотя ему другие ребята и предлагали, подал голос.

– Я вот знаю легенду прямо про это место. Она, правда, не такая веселая. Страшная. Но крутая, да и мы тут ведь все уже второй день как, надо знать. Рассказать? – Леша обратился явно к Саше, спрашивая разрешения.

Остальной отряд притих. Даже те, кто приехали в «Дубы» не в первый раз и наверняка знали эту историю, все равно не были против услышать ее еще раз – Саша видела это по глазам. К тому же все опасались, что вместо рассказа может начаться какое-нибудь скучное обсуждение чего-нибудь, которое может легко перерасти в обсуждение всех провинностей и головомойку для особо ретивых.

– Рассказывай, – Саша поджала под себя ноги, – я здесь в первый раз и с удовольствием послушаю легенду про это место.

Вообще-то рассказывать страшные истории – это не то чтобы педагогично. Да и не то чтобы хорошо для неокрепших умов младших членов отряда – потому будут еще плохо спать и своей тени боятся. Но момент все-таки стоило поддержать. Когда еще эти мальчишки и девчонки соберутся у костра и когда еще заводила и задира Леша сможет побыть в центре внимания не благодаря очередной выходке? Он уже за столь малое время с начала смены успел и подраться, и тарелки в столовой побить, и с территории попытаться сбежать. А так хоть пусть в мирное русло свои таланты направит.

И к тому же… Саша ведь сюда приехала не только ради работы вожатой. Конечно, это байка, но все же… а вдруг?

– Хорошо. Но потом не жалуйтесь что было страшно.

– Не будем, – уверенно басит мощный Илья Комаров, совсем недавно ставший капитаном отряда. – Давай, не тяни.

Леша только улыбается. Его глаза чуть поблескивают в отблесках костра. Вылитый инкуб перед трапезой... Вот только он самый обычный человек. Как и все остальные.

– Все это давно началось. Еще до того, как тут лагерь появился. Это теперь здесь санаторий, все эти КПП да пропуски на вход и выход, безопасность, – Леша поморщился, явно вспоминая свой побег, – а раньше здесь очень давно было вроде как сначала чье-то имение, какого-то богача, а потом его отобрали, и переделали в загородный интернат. Дети тут жили, в общем, те, что без родителей. Жили они круглый год, и зимой и летом. И никуда не уезжали, те что по старше становились нанимались работать в соседние колхозы и совхозы. Знакомились там с местными частенько, дружили. И повадился из одного совхоза, деревни, что неподалеку была, сюда в интернат мальчишка бегать. Подросток, худощавый, молчаливый. Скучно ему было, играть было не с кем у себя, дружить тоже, вот и ходил в гости к интернатовским. Ночью обычно, когда свою работу в своей деревне заканчивал. И при галстуке всегда был, чтобы в интернат пускали, местные-то все тоже ходили, гордились многие. Да и вообще интернатовским положено вних тогда было быть, пионеры же, это тогда важно было. И тот пацан тоже приходил с галстуком, был правда пионером или нет – никто и не знает. Общался он с местными, дружбу близкой не водил, правда, нелюдимым был и замкнутым. Просто крутился рядом, его многие знали, играли порой, но и только. И однажды в его родной деревне голод начался. Тогда ж это никак сейчас было, магазинов-то не было на каждом углу, да и денег не было почти. Нечего было есть. Парень тот помаялся, помаялся, и пошел просить еды в интернат. А здесь и для своих-то не хватало, а куда чужих кормить. Раз пришел. Два пришел. На третий старшие ребята собрались да вытолкали взашей, тумаков надавали и наказали больше не появляться. Он и не появился.

Леша взял паузу, пошевелив ветками в костре. Все молчали. Даже Комаров.

– Это, так сказать, присказка, – Леша продолжил, – начало истории. Мальчик тот больше не приходил в интернат. Неделю не было его, две, месяц... Даже имя его позабылось за всяческими заботами. Через три месяца все и забыли, что тут такой был. А ребята постарше, что работали, рассказывали что в каких-то из окрестных деревень и правда неурожай да крысы все запасы погрызли, но что и как – не знал никто особо. Тогда времена другие были, и даже взрослые о многом молчали или врали, и детям-то подавно мало что известно было. В интернате не очень кормили, что правда, то правда, но местным не привыкать было. А до чужих бед им не было дела. И когда через полгода по осени опять начали говорить, что появился ночью на территории интерната мальчишка в пионерском галстуке, кто порадовался за него, кто разозлился, что опять пришел. Но удивительное дело – как не хотели его вечером ребята найти, так никак не могли. Но слухи ходили, что приходит ночью «пионер», вроде и видел его кто. А потом, – Леша опять замолчал, и понизив голос, продолжил рассказ тихо и вкрадчиво: – дети пропадать начали. То один исчезнет, то другой. И вот в чем странность – не просто исчезнет ребенок, но и забудут все про него. Был человек – и нету. Только друзья помнят, и то недолго. Так одна девочка запомнила, что видела свою подружку ночью с мальчишкой в пионерском галстуке. А утром проснулась – нет подруги. И не помнит никто о том, что она вообще была, ни воспитатели, ни остальные ребята. Ну она и рассказала друзьям, только ей никто и не поверил, пересказывали только как байку. А потом год прошел, другой – и она и сама пропала. И о ней такую же историю рассказывали. Из уст в уста передавали, что здесь Ночного пионера увидеть можно. Его и потом видели, после войны, когда не интернат уже был. И еще позже. И когда санаторий появился, он по-прежнему появлялся. Ходит по ночам по территории, в корпуса не заходит никогда. Молчит, а с кем заговорит – того к себе заберет, и скоро. Навечно. И все о нем забудут, и искать не будут. Можете не верить – но до сих пор люди пропадают. И дети, и взрослые – и не докажешь ничего. Вот так вот.

Несколько минут тишина перемежалась только треском костра.

– Да ты гонишь, – пробасил Комаров, поняв, что продолжения не будет. – Не может так быть. Кто-то бы точно что-нибудь бы знал. Как кто-нибудь может без следа исчезнуть?

– В том-то и соль. Как искать, если даже не помнишь – кого? И никакие полицейские не помогут, – Лена Хасавьюртова казалось напуганной. – Леш, а ты сам видел этого… Ночного Пионера?

– Нет, конечно, – отмахнулся парень. – Я бы тогда тут не сидел. Пионер ведь приходит только к тем, кого с собой увести хочет. Потому в него не все и верят, а когда верить начинают – поздно уже.

– Грустная история, – София смотрит в костер. – Он ведь, выходит, умер, наверное. И теперь один, ищет кого-то. Может девочка у него тут была.

– Ага, скажи это тем кого он с собой забрал, – отмахивается Комаров. – Если верить всему этому. И вообще… Я вот не верю ни во что. И если надо будет, ночью ходить буду не оглядываясь на всяких «Ночных пионеров».

Нестройный хохот был ему ответом.

– Как хочешь, – Леша пожал плечами. – Я предупредил.

– А ты кого-нибудь знаешь, кого он с собой увел? – Лена не унималась.

– Может и знаю, – Леша повел плечами. – Только не помню. Иногда смотрю на несколько дисков дома и не знаю, откуда они у меня. Или на ветровку на пару размеров больше, чем у меня. Но с этим ведь в полицию не пойдешь.

– Не пойдешь, – София тяжело вздохнула. – И все равно… жалко. Пионер этот ведь тоже человек. Ну или был им.

У Саши завибрировал телефон. Старшая вожатая.

Сообщение было лаконичным: «7 отряд, опаздываете на сонник!»

Она выругалась про себя.

– Что ж, хорошего понемножку. Я уверена, что вам всем здесь ничего не грозит. Особенно если мы сейчас подкрепимся сонником и отправимся спать, и после отбоя никуда не выйдем из корпуса. Вперёд, Илья, веди отряд на сонник, я подойду как костер затушу.

– Хорошо, – Комаров поднялся. – За мной.

Саша улыбнулась про себя, наблюдая, как новоиспеченный командир организовывает притихших ребят. Он явно не казался напуганным. Стоило всем разойтись, пока Саша ворошила угли, как Леша принес ведро с водой, без всяких просьб.

– Хорошо рассказываешь. Талантливо, – улыбнулась она. – Не хочешь потом актером стать?

– Спасибо. Не знаю пока.

– Признавайся, – Саша затушила костер и направилась к выходу из лесочка, – про куртку ты для нагнетания добавил?

Леша только головой покачал

– Историю я от старших ребят еще в первый заезд слышал. И я ни в чем не соврал. Ни одним словом. И куртка, и диски и правда есть.

– Ладно, идем на сонник, пока есть что есть, – чуть более легкомысленно, чем надо, отозвалась Саша.

Непохоже, что парень врал. Он действительно был уверен во всем, о чем рассказал. И про куртку в том числе. Может быть это ровно тем следом, что не нашли орденцы раньше?

С одной стороны – тут ведь профессионалы работали. А с другой – и как бы они эту историю узнали? Расспрашивали бы детей о местных страшилках? Может и не стали. Не захотели, или не сумели подход найти.

Да и одна история, рассказанная детьми у костра – слишком мало для отчета и начала полномасштабного расследования. Но достаточно для того, чтобы поверить в его необходимость.

Саша даже не удивилась, обнаружив Васю в беседке. Почему-то она знала, что найдет его тут. Уже третью ночь она приходила сюда побыть перед сном почти в одиночестве, а парень… За чем-то еще. Хотя его присутствие, на удивление, не раздражало. Вася умел быть незаметным, да и,откровенно говоря, почему-то она хотела ему помочь.

– Тебе спать не пора? – она устало вытянула ноги, сжимая руками кружку с чаем. Несмотря на длинный суматошный день, спать не хотелось. Не говоря уже о том, что Катя опять собиралась до ночи миловаться с Колей.

Не то чтобы ее это раздражало… Но черт побери, хотелось растянуться на кровати и не думать о постоянно находящемся в комнате парне и о том, не торчит ли ничего лишнего из шкафа или о том, как незаметно достать сменные трусы из прикроватной тумбочки. В конечном счете – нашли, блин, место. И что, что у него еще три соседа? Она так-то тоже в комнате живет…

И вроде как и не выскажешь ничего. Ясно, что так им проще со всем справиться. Нагрузка все-таки немалая. И что она и потерпит, все-таки не чужие люди.

Вася пожимает плечами.

– А вам?

– Отвечать вопросом на вопрос невежливо, между прочим, – строгости в Сашином голосе нет ничуть. – Будешь кефир? Свежий.

– Давайте.

– И вафлю держи, – Саша положила рядом с собой сонник, который Вася пожирал глазами. – Вкусные. Тебя мать не кормит что ли? Кожа да кости.

– Кормит, – Вася пожимает плечами и принимается за еду. – Просто конституция такая.

– Был бы девушкой – сказала бы, что повезло. Впрочем, и парную есть и не толстеть – приятный бонус, что уж.

Василий только хмыкнул.

– Да ладно тебе. Ты часто сюда приходишь? – ей и правда было любопытно.

– Иногда. Когда день сложный – мне эта беседка нравится.

– Понимаю. И мне.

– Тоже сложный день?

– Ага, – на педсовете очередная выволочка была еще глобальнее предыдущей. Кажется, Саша принципиально все делала не так. По мнению старшей вожатой. В особенности не так танцевала и разговаривала с начальством, – но я переживу. А ты, если хочешь – рассказывай.

– Это нечестно.

– Что именно?

– Ты предлагаешь мне рассказать. А сама не хочешь.

Саша чуть улыбается, видя насупленный лоб мальчишки.

– Предполагается, что взрослые могут пережить сами свои трудности и при том помогать детям. Кстати – врут, – Саша устала и откровенничала больше, чем хотела. – Но я и правда могу пережить все. Просто рабочие трудности и сложный день. Завтра я проснусь с новыми силами буду все разрешать. И послезавтра. И до тех пор, пока будет нужно.

– И как ты это делаешь?

– Что?

Вася определённо ставил ее в тупик своими вопросами как никто другой.

– Веришь в то, что завтра проснешься с новыми силами, – поясняет парень. – Прости, что лезу не в свое дело, мне любопытно. Знаешь… Ну, у матери такого не спросишь.

– А. Пустое, если я не захочу отвечать – то не отвечу. Ну нужно просто во что-то верить. Я в это верю, а иначе грустно становится.

– И тебе никто не помогает?

Саша чуть пожимает плечами.

– Воспоминания иногда помогают, если о чем-то хорошем помнить. А так – только я сама себе помочь могу. Ну или кого-то попросить, но это не значит, что кто-то другой мне помогать должен. В этом и смысл быть взрослым. Но в этом есть и удовольствие, на самом деле.

– Удовольствие?

– Ага. Ты сам все можешь. Сам. Не нужно ни от кого зависеть. Можешь делать что хочешь – если последствия устраивают.

Вася молчит, допивая кефир.

– Так ты не расскажешь, что такого привело тебя сюда?

Парень чуть пожимает плечами.

– Знаешь, иногда ты на кого-то надеешься, а это не оправдывается. И это…

– Ранит.

– Хорошее слово, – Саша чуть улыбается.

Не по годам смышленый парень был ей симпатичен. Она много общалась с подростками, и многие из них были куда лучше, чем взрослые. Чище и искреннее. Что-то было в нем такого… Как будто он сам был не от мира сего.

Из окна корпуса послышались хихиканья. Саша обреченно подняла голову. Так и есть, комната ее девочек.

– Знаешь, я бы сказала, что все будет хорошо и ты со всеми помиришься – если бы ты был в моем отряде.

Вася фыркает.

– Но я не там.

– Ага. Поэтому скажу: хорошо, когда можно на кого-то надеется и кого-то о чем-то попросить. Но и когда на просьбу не отвечают – это тоже часть жизни. Ты со всем справишься. Рано или поздно, так или иначе.

– Спасибо за честность.

– Да не за что.

Хихиканье девочек повторилось.

– Мне пора идти. Боюсь, мой рабочий день еще не закончился.

– Хотел бы я быть в твоем отряде, – негромко говорит Вася. – Доброй ночи.

– Доброй, – Саша поднимается с лавки и отправляется успокаивать девочек.

И что им неймется?