Отторжение

Отторжение...МегаМегафон

Ксения открыла глаза, и первое, что она осознала — это мягкий, рассеянный свет и запах стерильной чистоты с едва уловимыми нотами дорогих духов. Не больничный «аромат», а что-то иное. Шелковые подушки под головой, панели из светлого дерева на стенах, за окном — верхушки кленов в осеннем золоте. Не палата, а люкс.

В поле зрения возник врач в безупречном халате, с умными, внимательными глазами.— Ксения, вы пришли в себя. Это прекрасно, — его голос был спокоен и профессионально тепл.

За его плечом она увидела двоих мужчин. Тот, что был ближе, лет пятидесяти, с проседью в темных волосах и властным, но сейчас смягченным облегчением лицом. Одет не как посетитель больницы, а как человек, привыкший принимать решения в кабинетах под мореный дуб. За ним — мужчина помоложе, тридцати с небольшим, со строгим, невозмутимым выражением и внимательным взглядом, скользнувшим по ее лицу к мониторам.

Врач сделал легкий жест в сторону старшего:— Ксения, позвольте представить. Это Фёдор Иванович. Он… курирует эту клинику. И полностью следил за вашим здоровьем все эти три месяца, пока вы были в коме.

Три месяца. Кома.Слова повисли в тишине комнаты. Ксения попыталась шевельнуться, но тело казалось чужим, непослушным. В голове — густой, непроглядный туман. Как вата. Ни страха, ни вопросов — лишь пустота.

Фёдор Иванович сделал осторожный шаг вперед. Его движения были сдержанны, почти отечески бережны.— Ксения, — произнес он, и его баритон, низкий и уверенный, заполнил комнату. — Не торопитесь. Главное — вы вернулись. Все остальное — решаемо.

Она хотела спросить «где я?», «что случилось?», но губы не слушались. Вместо этого она просто смотрела на него, и в этой тишине что-то дрогнуло.

Как щелчок. Как трещина в ледяном панцире.

Не образ, а вспышка. Запах. Дорогой парфюм, душащий и сладкий, смешанный с перегаром. «Богатенький можор» — презрительная кличка, ходившая по университету. Он появился в середине семестра, купив себе место на их факультете. Самоуверенная ухмылка, холодные глаза, смотрящие на всех, особенно на неё, как на вещь.

Щелчок. Приглушенный смех в пустом коридоре после семинара. Его рука, преграждающая путь. «Что, Ксюш, высокомерная? Все равно моей будешь». Отвратительное касание. Ее отпор, звонкая пощечина. Искаженное яростью лицо.

Туман в голове заклубился, потемнел. Щелчки участились, складываясь в чудовищный пазл.

Темнота за углом общежития. Удар в живот, от которого перехватило дыхание. Грубый мешок на голове, ткань, впивающаяся в губы. Рев двигателя внедорожника.

Боль. Дикая, рвущая на части боль где-то в самом нутре. Его тяжелое дыхание над лицом. Пол в каком-то полуразрушенном коттедже, пахнущем плесенью и грехом. Ее собственное беззвучное рыдание.

И затем — снова дорога. Он за рулем, нервно, лихорадочно что-то бубнящий. «Успокойся, все схоронено… отец все уладит…». Она, съежившаяся на пассажирском сиденье, вся — один сплошной синяк, физический и душевный. Слезы уже не текли — не осталось сил. Только леденящая пустота.

Внезапная яркая фара встречной фуры, выскочившая из-за поворота. Его визгливый крик. Невыносимый звук рвущегося металла и стекла. Мир, кувыркающийся в кромешной черноте.

И тишина. На три долгих месяца.

Слезы хлынули из глаз Ксении горячими, беззвучными ручьями, заливая щеки, падая на шелковые подушки. Тело содрогалось от рыданий, которые не могли прорваться через слабое горло.

Врач бросился к мониторам, но Фёдор Иванович остановил его едва заметным движением руки. Он снова шагнул ближе. В его глазах не было праздного любопытства или жалости. Была твердая, как сталь, решимость и какая-то странная, глубокая печаль.

— Вы вспомнили, — констатировал он тихо, не спрашивая. — Это хорошо. Память — это оружие.

Ксения, превозмогая слабость, прошептала, обжигая губы:Слезы еще текли, но в них уже плескалась не только боль, а ярость, черная и густая, как деготь. Она уставилась на Фёдора Ивановича, и в ее потухших глазах вспыхнули угольки.

— Он… — голос сорвался на хриплый шепот, полный ненависти. — Чтоб он сдох. Если вы думаете, я отступлю… если вы здесь для того, чтобы замять это… вы ошибаетесь. Я буду судиться. Я крикну на весь мир. Я его уничтожу.

Она говорила, задыхаясь, сжимая тонкую больничную простыню в кулаках, в которых не было сил.

Фёдор Иванович слушал ее, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках глаз залегла еще более глубокая складка той самой странной печали. Когда она замолчала, иссякши, он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово.

— Сергей, — произнес он наконец, и имя прозвучало в тишине комнаты с ледяной четкостью, — мой сын.

Ксения замерла. Воздух вырвался из ее легких одним коротким, обрывающимся выдохом. Мир, который уже трещал по швам, рухнул окончательно. Этот человек… отец? Отец того чудовища? И он все знал. Все три месяца знал. И следил. И «курировал». Тело пронзила дрожь, на смену ярости пришло первобытное, животное отвращение. Она попыталась отодвинуться, но сил не было.

— Он… — начала она, но Фёдор Иванович поднял руку, не для того чтобы остановить, а как знак: дай договорить.

— Он уже мертв, Ксения, — голос его оставался ровным, но в нем что-то надломилось, какая-то внутренняя струна. — Умер неделю назад. Не в аварии. От передозировки. В том самом коттедже. Вина, страх, бегство от себя… Он не выдержал даже тени того, что совершил.

Он посмотрел куда-то мимо нее, в осенние клены за окном, прежде чем вернуть взгляд, тяжелый, как свинец.

— Но то, что он начал… не закончилось. Есть последствие, которое от него осталось.

Молодой человек за его спиной, до сих пор бывший безмолвной тенью, на секунду перевел взгляд на Ксению. Быстро, оценивающе. И снова уставился в пространство, но теперь его поза стала напряженной.

— В тебе, Ксения, — Фёдор Иванович выдохнул слова, будто вытаскивая из себя раскаленное железо. — В твоем животе. Его ребенок. Три месяца. Беременность удалось сохранить. Это было… одним из осложнений.

Сначала слова не долетели. Они ударились о какую-то глухую стену непонимания. Ребенок? В животе? Чей? Его? Можора? Три месяца? В коме?

Потом понимание обрушилось на нее лавиной. Оно было физическим, ударом под дых, от которого свело диафрагму. Все ее изуродованное, оскверненное тело… оно не просто выжило. Оно вынашивало. Плод того насилия. Плод того кошмара.

Оно жило, пока она была в небытии.

«Нет». Это не мысль. Это вопль всего ее существа. Из горла вырвался не звук, а хриплый, сиплый стон. Глаза расширились от ужаса, в котором не было ничего человеческого. Зрачки сузились в точки. Тело выгнулось на кровати неестественной дугой, сотрясаясь в немом конвульсивном приступе. Мониторы у изголовья взвыли пронзительной, режущей слух тревогой, линии на экранах заскакали в бешеном танце.

Врач, до этого застывший как изваяние, резко рванулся вперед.— Всем выйти! Немедленно! — его голос, обычно спокойный, стал резким, командным. Он уже нажимал кнопку вызова медсестры, его руки потянулись к Ксении, чтобы зафиксировать ее, предотвратить травму.

Фёдор Иванович не двинулся с места на секунду, глядя на бьющееся в безмолвной агонии тело девушки. В его глазах мелькнула вспышка чего-то невыразимо сложного — вины, боли, решимости. Затем он резко развернулся и вышел из палаты быстрыми, твердыми шагами. Его помощник последовал за ним, бросив последний беглый, аналитический взгляд на мониторы.

Дверь закрылась, заглушая вой сирен. Но за ней, в коридоре, Фёдор Иванович остановился, прислонившись лбом к холодному стеклу панорамного окна. За его спиной замер помощник.

— Все идет по плану, Фёдор Иванович? — тихо спросил тот, и в его голосе не было ни капли сочувствия к происходящему за дверью, только деловитость.

Фёдор Иванович не ответил сразу. Он смотрел на золото кленов, но видел, наверное, совсем другое. Лицо его было каменной маской, под которой бушевала буря.— План, Артем, — произнес он наконец, глухо, — только начинается. Она должна была узнать. Должна была пройти через этот шок. Теперь… теперь мы посмотрим, из чего она сделана. Выживет ли в ней человек. Или родится что-то иное. Что нам и нужно.

В палате, под руками врачей и медсестер, конвульсии Ксении понемногу стихали, сменившись глубокой, травматической дрожью. Но в ее широко открытых, ничего не видящих глазах, застыл один-единственный образ: крошечный, чужой сгусток жизни в самом центре ее личной, вечной тьмы. И вопрос, который перечеркивал все. Теперь она ненавидела не только его. Теперь она ненавидела и часть себя. И это было самое страшное оружие из всех, что он мог ей дать. Или самое необходимое.

https://litnet.com/shrt/cpZL

《Наследница Ветра и Клинка 》

Фёдор Иванович стоял у окна, пока за дверью медленный вальс тревожных сигналов сменялся приглушенными голосами и звуками укола. Его лицо было бледным под загаром, пальцы сжимали холодный стальной поручень у стекла.

— Артем, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был лишен всякой теплоты, только холодный расчет. — Позвони Глебу. Скажи, что его присутствие здесь требуется. Срочно и безотлагательно.

Помощник, Артем, чуть заметно поднял бровь. «Глеб» — это был тот, чье имя в их мире произносили с осторожностью. Старший сын Фёдора Ивановича. Наследник, которого отправили «развивать бизнес» в Европу после одной крайне неприятной истории, в которую едва не было вовлечено имя семьи. Глеб Фёдорович, тридцать пять лет, холостяк с репутацией циника и безжалостного прагматика. Его брак с дочерью одного из отцовских партнеров пять лет назад был чистой воды сделкой и давно уже существовал только на бумаге, в виде красивых фотографий для светской хроники и взаимного игнорирования.

— Он спросит, зачем, — ровно констатировал Артем, уже доставая телефон.

— И скажешь ему правду. Частично. Что его покойный брат оставил нам… наследственную проблему. И потенциальный скандал, который может похоронить не только память о Сергее, но и потрепать наши дела здесь. Что требуется его авторитет и его имя, чтобы ситуацию легализовать и успокоить общественность.

Артем быстро набирал номер, его пальцы летали над экраном. Он понимал больше, чем говорил. После исчезновения Ксении ее подруга, Настя, подняла настоящий шум. Студентка из детдома, безродная сирота — идеальная жертва в глазах СМИ. Ее история получила огласку: красивая, умная девушка, подающая надежды, внезапно пропавшая после конфликта с всесильным сыном сенатора. А потом — странная авария, в которой Ларин-младший чудом выжил, а девушка, по официальной версии, «погибла». Но тела-то не нашли. Вернее, нашли, но… Кто-то умный в прокуратуре, возможно, подученный самим Фёдором Ивановичем, сделал все аккуратно. Но осадок, как говорится, остался. И Настя, как гвоздь, не давала закрыть дело. Сейчас история тлела, но достаточно было одной искры – например, появления живой и беременной Ксении – чтобы вспыхнул пожар, который водой не залить.

— И что, он согласится на… брак? — Артем позволил себе легкий скепсис, поднося телефон к уху.

— Глеб не верит ни во что святое, Артем. Ни в любовь, ни в семью, ни в мораль. Он верит в выгоду, в силу и в долг. Я ему объясню, что этот брак — не сентиментальный жест, а стратегическая необходимость. Мы спасаем репутацию семьи. Мы даем сироте-жертве покровительство и фамилию, демонстрируя высочайшую степень ответственности и милосердия. СМИ это сожрут с потрохами. А он… он получит от меня то, чего хочет. Полный контроль над азиатскими активами. Без вмешательства совета директоров.

В палате шум утих. Фёдор Иванович наконец отвернулся от окна. В его глазах горел холодный, неумолимый огонь.— Она сильная. Я в этом уверен. Шок пройдет. А потом придет осознание: она одна в этом мире. У нее нет ничего. Ни имени, ни прошлого, ни будущего. Только этот… плод ненависти внутри. Мы предложим ей все. Защиту. Безопасность. Богатство. И даже месть — я дам ей понять, что могу помочь наказать тех, кто покрывал Сергея. Но в обмен на лояльность. На послушание. На роль несчастной невестки, нашедшей приют в лоне семьи, которая горько раскаивается в проступке своего непутевого сына.

Артем, дождавшись гудков в трубке, кивнул. Он все понял. Это был классический ход Фёдора Ивановича: превратить угрозу в актив, слабость в силу. Использовать общественное мнение, чтобы задушить правду красивой сказкой. А Глеб… Глеб был идеальным инструментом. Холодным, расчетливым, лишенным сантиментов. Для него это была бы просто еще одна бизнес-операция. А для девушки за дверью…

Фёдор Иванович бросил последний взгляд на закрытую дверь палаты, где теперь, под действием седативных, Ксения погружалась в беспокойный сон, полный кошмаров.— Приготовь материалы для пресс-релиза. Осторожно, намеками. «Семья Лариных в глубоком трауре, но находит в себе силы для благородного жеста… Опекунство над пострадавшей… Полная поддержка…» И проследи, чтобы эта подруга, Настя, получила очень выгодное предложение о стажировке. Где-нибудь очень далеко. Чтобы у нее не возникло желания копать дальше.

Он поправил манжет рубашки, снова превратившись из отца, потерявшего сына, в полководца, расставляющего фигуры на шахматной доске.— А теперь ждем Глеба. Интересно, как он поладит со своей новой невестой. Думаю, у них будет много общего. Оба теперь верят только в одно: что мир — это джунгли.

Она провалилась в сон, как в трясину. Не сон, а продолжение кошмара наяву: звук рвущейся плоти, запах бензина и крови, и холодный металл под щекой. И тихий, неумолимый шепот: «Отец все уладит… уладит… уладит…»

Ксения проснулась от того, что ее тело бил озноб. Казалось, внутри нее выжгли все до пепла, оставив лишь полую, звенящую оболочку. Но теперь, сквозь туман седативных, начинала работать мысль. Медленная, тяжелая, как плуг по мерзлой земле.

Он – отец. Его сын – мертв. В ней – его ребенок.

Она лежала, уставившись в потолок, где мягко светилась стилизованная под старинный плафон лампа. Роскошь, которая теперь казалась насмешкой. Защищенная палата или элегантная тюрьма?

Дверь открылась без стука. Вошел не врач, а тот самый молодой человек, Артем. Он нес в руках тонкий планшет и небольшую картонную коробку. Его лицо было все таким же невозмутимым, словно он зашел не к человеку, пережившему ад, а в пустой кабинет.

— Ксения, — позвал он ее тихо, но четко. — Вы можете меня слышать?

Она медленно перевела на него взгляд. Кивнула. Единственное движение, на которое хватило сил.

— Меня зовут Артем. Я помощник Фёдора Ивановича. — Он поставил коробку на прикроватный столик. — Это ваши вещи. То, что было на вас… в день аварии. Телефон не сохранился. Но вот это — уцелело.

Он открыл коробку. Оттуда, пахнув пылью, холодом и чем-то горьким, на нее смотрели потрепанные кроссовки, потертые джинсы, простой свитер. И маленькая, позеленевшая от времени металлическая брошь в виде птицы. Подарок Насти на совершеннолетие. Единственная ценная вещь, которая у нее была.

Ксения протянула руку. Пальцы дрожали, когда она коснулась холодного металла. Эта крошечная вещь была якорем. Единственным доказательством, что та жизнь, прежняя, чистая и полная надежд, существовала на самом деле.

— Настя… — прошептала она, и голос скрипел, как ржавая петля. — Моя подруга… Она…

— Анастасия Волкова в настоящее время находится в Берлине, — отчеканил Артем. — Она выиграла грант на полугодовую стажировку в престижном архитектурном бюро. Отъезд был срочным. Она пыталась связаться с вами, но, поняв, что ваш номер неактивен, оставила сообщение на университетской почте, которую мы, по просьбе Фёдора Ивановича, проверили.

Он коснулся экрана планшета и протянул его ей. На нем был скриншот письма.

«Ксюх, ты где?! Меня тут внезапно срочно выдернули, сорвалась с катушек, не отвечаешь, я с ума схожу! Напиши хоть что-нибудь! Как вернусь – найдем этого ублюдка и прибьем. Береги себя. Твоя Настька».

Ксения сжала планшет так, что костяшки пальцев побелели. Ее Настька. Единственный человек, который искал. И которого так аккуратно, так эффективно убрали с дороги. Предложение, от которого нельзя отказаться. Как и ей сейчас готовят «предложение».

— Она в безопасности? — спросила Ксения, впиваясь взглядом в Артема.

— В полной. У нее прекрасные условия и уникальный профессиональный шанс, — ответил он, и в его голосе не дрогнуло ни единой ноты. Это был факт. Страшный, неоспоримый факт. Настя стала разменной монетой. Ее благополучие – теперь часть сделки.

Артем забрал планшет.— Фёдор Иванович просил передать. Вы не одна. У вас есть выбор. Но для выбора нужны силы. Врачи говорят, реабилитация займет несколько недель. У вас есть это время. Подумать.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.— И да. Через два дня из Лондона прилетает Глеб Фёдорович. Старший сын. Он… захочет с вами познакомиться.

Дверь закрылась. Ксения осталась одна с коробкой, в которой лежали осколки ее прошлой жизни, и с тихим, чужим присутствием внутри, которое уже невозможно было игнорировать. Она сжала брошь в кулаке, ощущая, как острые края впиваются в ладонь. Боль была конкретной. Ясной. Единственной, что принадлежала ей по праву.

Выбор? Какой выбор? Бежать? Куда? Без денег, с «грузом» внутри, зная, что Настя – заложница их «великодушия»? Или… принять их правила? Войти в эту игру?

Она положила руку на еще плоский живот. Ненависть, черная и кипучая, подступила к горлу. Но теперь в ней была не только ярость. Было холодное, змеиное понимание. Фёдор Иванович был прав. Память – оружие. Но оружием может стать и это. И ее положение. И даже эта ненавистная, нежеланная беременность.

Она закрыла глаза, снова ощущая во рту вкус крови и страха. Но теперь к нему примешивался новый вкус – вкус железной решимости.

«Хорошо, — подумала она, глядя внутренним взором на призрак того мертвого мальчика и на тень его живого отца. — Вы хотите игру? Вы хотите красивую историю для СМИ? Вы получите ее».

Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Безжизненной, ледяной.

«Но сценарий… его напишу уже я».

ГЛЕБ

Самолет коснулся полосы «Внуково» с тихим ворчанием тормозов. Глеб не открывал глаз. Он ненавидел эти возвращения. Москва всегда пахла ему выхлопами, ложью и тягучим, удушающим чувством долга. Лондонский холод был честнее. Там ледяной туман не скрывал тепла, его там попросту не было. Здесь же под маской семейного тепла тлели угли давних обид и гнили скелеты в шкафах.

Смс от Артема загорелось на экране телефона: «Машина у выхода Т1. ФИ ждет в клинике. Объект в сознании, стабильна».

«Объект». Глеб усмехнулся про себя. Отец всегда любил стерильные термины. «Несчастный случай». «Наследственная проблема». «Объект». За ними так удобно прятать суть: «Мой младший сын-ублюдок изнасиловал и покалечил девушку, а теперь я должен это прибрать к рукам».

Глебу было все равно на Сергея. Тот всегда был испорченной, истеричной игрушкой матери, которой Фёдор Иванович пытался придать форму, да поздно. Его смерть от передоза была настолько логичным финалом, что вызвала у Глеба лишь раздражение. Еще одна проблема, которую нужно разгребать.

Но «объект»… Девушка. Ксения. Вот что вызывало холодное, аналитическое любопытство. Выжила после комы. Вынашивает ребенка своего насильника. И теперь, если верить отцу, должна стать ключом к спасению репутации клана Лариных. Интересная логика. Жертву превратить в союзницу. В невестку.

Машина — темный, непрозрачный Bentley — скользнула по осенним улицам к загородному комплексу, который снаружи походил на элитный спа-отель, а внутри был оснащен лучше иной университетской клиники. Отец не любил лечиться на виду у всех.

В кабинете на втором этаже пахло дорогим кофе и кожей. Фёдор Иванович стоял у карты мира, но не смотрел на нее.

— Прилетел, — сказал Глеб, не здороваясь, скидывая пальто на спинку кресла.

— Ты в курсе обстоятельств, — начал отец, оборачиваясь. Его лицо казалось уставшим, но глаза, как всегда, прожигали насквозь.

— В курсе. Ты хочешь, чтобы я женился на беременной девушке, которую мой брат изнасиловал. Для пиара. И за это я получу полный контроль над Азией.

— Для стабилизации обстановки, — поправил отец. — И для того, чтобы дать ей шанс. Она сирота. У нее нет ничего.

— Кроме плода моего покойного брата в утробе и грандиозного скандала, который рванет, если она откроет рот, — холодно парировал Глеб. — Ты купил молчание ее подруги, отправив ее за границу. Что ты предложишь ей? Деньги? Угрозы?

— Я предложу ей семью, — сказал Фёдор Иванович, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая строила империю. — Защиту. И возможность… отомстить тем, кто позволил этому случиться. Прокуратура, полиция — они покрывали Сергея. Она это знает. Я могу дать ей инструменты, чтобы их наказать. Но только если она будет с нами. Если станет своей.

Глеб медленно прошелся по кабинету. Логика была безупречной, как всегда. Отец играл на самых темных струнах: на мести, на страхе одиночества, на материнском инстинкте, который, возможно, еще даже не проснулся в этой девушке. Он не просто покупал ее молчание. Он пытался купить ее лояльность. Превратить жертву в защитницу семьи.

— А если она не захочет играть в твою игру? Если захочет просто уйти?

— Куда? — Фёдор Иванович развел руками. — У нее нет прошлого. Ее уже похоронили. Нет будущего — с клеймом жертвы и ребенком на руках. Мы — единственный мост. И она умная. Должна это понять.

— Ты хочешь, чтобы я встретился с ней, — это был не вопрос.

— Да. Посмотри на нее. Оцени. Она… не сломлена. В этом я уверен. В ней есть огонь. Контролируемый, его можно направить в нужное русло. Твоя задача — убедить ее, что это русло ведет через тебя.

Глеб кивнул. Всегда сделка. Всегда расчет. Его брак с Алиной был таким же. Теперь этот. Разница лишь в том, что Алина была холодной, вышколенной куклой, а эта девушка… эта девушка была дикой, раненой зверихой. С ней могло быть интереснее. И опаснее.

Его провели по бесшумным коридорам к ее палате. Артем, стоявший снаружи, молча открыл дверь.

Она сидела у окна, завернутая в плед, и смотрела в парк. В профиль она казалась хрупкой, почти девочкой. Но когда она повернула голову на скрип двери, Глеб увидел глаза. Глаза, в которых не было ни страха, ни слез. В них была та самая мерзлая, выжженная пустота, которую он видел в зеркале каждое утро. И что-то еще. Острый, живой осколок внимания. Она его изучала.

— Ксения, это мой старший сын, Глеб, — голос Фёдора Ивановича прозвучал мягко, почти отечески.

Глеб не стал подходить ближе. Он остановился в нескольких шагах, руки в карманах брюк.— Здравствуйте, — сказал он нейтрально.

— Здравствуйте, — ее голос был тихим, но не дрогнул. Она не отвела взгляда. — Значит, вы и есть… «стратегическая необходимость»?

Уголок рта Глеба дрогнул. Прямо в цель. Она уже поняла правила.— Можно и так сказать. Мой отец объяснил вам ситуацию?

— Он объяснил, что у меня нет выбора. А вам объяснили, что вы должны жениться на изнасилованной вашим братом девушке с его ребенком в придачу? — в ее словах не было истерики. Была холодная, почти клиническая констатация. Это было впечатляюще.

— Мне объяснили, что мы можем помочь друг другу, — ответил Глеб, тоже опускаясь на уровень фактов. — Вы получаете защиту, имя, ресурсы. Я получаю… выполнение семейного долга и упрочение позиций.

— Долг, — она повторила это слово, и в ее глазах мелькнула искра чего-то горького. — Удобно.

— В этом мире редко что-либо бывает удобным, — парировал Глеб. — Чаще — необходимо. Вы выглядите как человек, который начал это понимать.

Она на секунду замерла, потом ее взгляд скользнул к Фёдору Ивановичу, стоявшему в стороне, и вернулся к Глебу.— А если я скажу «нет»? Откажусь от вашей… защиты?

Глеб пожал плечами, жестом показывая на роскошную, но безличную палату, на парк за окном, на весь этот золотой капкан.— Тогда вы останетесь с тем, что у вас есть. Со своим прошлым, которое вас сожрало. С будущим, которое вас не ждет. И с правдой, которую никто, кроме нас, не хочет слышать. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Мы не предлагаем сказку, Ксения. Мы предлагаем договор. Суровый, некрасивый, но взаимовыгодный. Вам решать, стоит ли ваша гордость той жизни, которую вы можете построить, имея за спиной наши возможности.

Она молчала, снова глядя в окно. Тишина затянулась. Фёдор Иванович не вмешивался.

Наконец, она обернулась. В ее ледяных глазах созрело решение.— Мне нужна гарантия безопасности для моей подруги. Не «стажировка», а реальная, юридически оформленная гарантия. Ее благополучие — мой приоритет.— И мне нужен доступ к образованию. Я хочу закончить университет. С вашей фамилией, думаю, это не будет проблемой.— И, — она выдохнула, и впервые ее голос дал маленькую трещину, — я хочу знать все. Всех, кто помогал Сергею. Кто закрывал глаза. Кто стер меня из реальности. Не для мести прямо сейчас. Для… понимания.

Глеб обменялся взглядом с отцом. Тот почти незаметно кивнул.— Это разумные условия, — сказал Глеб. — Они могут быть оформлены.

— Хорошо, — Ксения кивнула, словно утверждая сделку у себя в голове. — Тогда… будем знакомы, будущий муж.

Она не протянула ему руку. Она просто смотрела, и в ее взгляде Глеб прочитал то же самое, что было в нем самом: это не начало семьи. Это начало союза. Хрупкого, опасного, построенного на руинах чужой жизни и общей выгоде.

Выходя из палаты, Глеб поймал себя на мысли. Она была сильнее, чем он ожидал. Гораздо сильнее. Это делало ситуацию сложнее. И… бесконечно интереснее. Война, которую затеял его отец, только начиналась. И Глеб вдруг понял, что его роль в ней может быть не такой уж пассивной. Возможно, в этой игре найдется что-то и для него. Не только азиатские активы.