P.S. Развода не будет

ВНИМАНИЕ! Всё вымышлено, любые совпадение — случайность. События описанные в книге ни в коем случае не имеют намерений оскорбить или задеть чьи-либо чувства. 

ГЛАВА 1

— Сделай  кофе, я сейчас приду, — доносится из коридора голос мужа. Тон мягкий, тёплый, такой, каким он никогда со мной не разговаривает.

Грудь жечь начинает… Резко, без каких-либо на то предпосылок. 

Он никогда  не приводил домой  шлюх. И вообще девиц домой не водил, нет у него такой привычки.  Значит, что-то серьёзное.

Характерный звук шлепка ладонью по обнажённому участку тела, предположительно, заднице. Звонкий девичий смех следом… 

Дыхание сбивается.

Знаю, что не  имею  права осуждать его или что-либо к нему чувствовать помимо благодарности. Муж и жена мы только на бумаге. Брак  фиктивный. Мы оба этого не хотели, так получилось. Только от этого не легче.

Трясущимися руками нажимаю на кнопку кофемашины, чтобы  обозначить своё присутствие. 

Жужжание кофемолки  вибрациями прокатывается  по телу, словно дробит она сейчас не кофейные зёрна, а мои рёбра, о которые бешено долбится сердце.

Растираю грудь рукой, будто это поможет мне избавиться  от дискомфорта. Жадно втягиваю в себя аромат свежесваренного кофе. С некоторых пор тащусь от него…

И будто чуть отпускает.

Когда моё отношение к нему так сильно изменилось?

— Ой, кхм…, доброе утро…— раздаётся  удивлённое  за спиной.

Поворачиваю голову, всеми силами стараясь “сохранить лицо”. Под мужской рубашкой, накинутой на влажное тело,  ничего нет. Соски призывно торчат.

Невысокая, миниатюрная. Не соплячка какая-то малолетняя, не модель, с которыми  он привык развлекаться в свободное время. Симпатичная и, судя по осознанному взгляду карих глаз — не дура. 

Всё более чем серьёзно…

— Доброе утро! — говорю, как можно приветливее. —  Кофе? —  показываю  на только что наполненную  чашку. —  Могу сделать капучино…

— Э-э-э…, — тянет  она неопределённо, переминаясь с ноги на ногу.

Похоже для неё  моё присутствие ещё более неожиданно чем для меня.

— Ты чего в дверях стоишь? — муж неслышно подкрадывается к ней сзади. Берет за  плечи с двух сторон.

Вздрагиваем обе.

Едва дыша наблюдаю: как он проводит рукой по её спине, нежно прикасается губами к её затылку, как вспыхивают её щёки.

Меня  не замечает. Неудивительно. За много лет я настолько сжилась с ролью серой тени, что порою сама себя не замечаю, что уж о других говорить.

В первые годы мне это даже нравилось, так я его боялась. Но потом что-то случилось… 

Всё сложнее стало переносить его присутствие рядом, всё болезненнее стало осознавать то, что в его жизни присутствуют другие женщины. Много других женщин. Успокаивала себя только тем, что они для него ничего не значат. Но эта девушка особенная, иначе он  не привёл бы её в свой дом.

— О, привет! Ты когда приехала? — бросает он на меня мимолётный  взгляд. И будто совсем не удивляется.

— Я звонила тебе, хотела предупредить, ты не отвечал, — вываливаю на него всё и сразу, оправдывая своё появление в его жизни  в столь неподходящий момент.

Он быстро кивает, усаживает свою гостью на стул, сам садится на краешек стола. Смотрит  вопросительно. 

На нём одни спортивные штаны. В таком виде я видела его всего лишь  раз. В тот роковой для нас обоих день, когда он спас меня, связав наши судьбы навсегда. За эти годы он совсем не изменился. В тридцать пять, благодаря спорту, без труда сохраняет  юношеский облик. 

В груди предательски бахает…

— Я не слышал, — равнодушно пожимает он плечами. — Думал, ты уехала…

Его равнодушие  когда-нибудь меня убьет. Он разве этого не замечает?

— Мне позвонили… 

— Кто? — чёрные глаза, под взглядом которых становится неуютно,  впервые вспыхивают интересом. 

— Ты же знаешь, что его отца не стало? — говорю загадками понятными только нам, не понимая, что можно говорить при свидетелях,  а чего нельзя.

— Инфаркт, знаю. Не мудрено, при его-то образе жизни….Легко отделался… — На лице ни одной эмоции. Ни волнения, ни злости, ни даже радости. Каменное изваяние.

О громком деле поселкового участкового, слышал, наверное,  даже глухой. Взятки, превышение полномочий….самое простое, что я запомнила. Но я, конечно, верю, что муж не при чём. Стечение обстоятельств. 

— Так вот, его сын хочет  со мной встретиться…— тороплюсь.

“Его сын” — моя первая  любовь. Парень, которого я любила больше жизни, и который бросил меня на растерзание отморозков.  До сих пор не понимаю, что это было: роковая случайность или чётко спланированный  план его отца. Отцу его я никогда не нравилась. И я его даже понимаю. Какому родителю понравится, когда единственный сын хочет взять в жёны дочь спившегося деревенского конюха и шлюхи?

— Ринат, может, представишь нас уже? — подаёт голос девушка до сего момента сидящая молча.

— Лейла, моя жена…— спокойно.

— Жена?! 

— Да… — подтверждает он, и смотрит в этот момент на меня. Долго. Пристально. И будто впервые не как на кухонный шкаф с посудой. 

Сердце мучительно замирает….

Мой муж — Дамиров Ринат. Младший отпрыск прокурора нашего  города. Принципиальный, циничный,  удачливый сукин сын.. Адвокат, который не проигрывает. Молодой, красивый,  не хреново зарабатывает. От женщин отбоя нет. 

Когда-то он  спас меня от насильников.  Потом — от позора. 

Если сейчас он меня бросит, уверена, тот день мне вскоре раем покажется. 

Вздрагиваю от грохота  упавшего стула. 

Затаив дыхание, прислушиваюсь к удаляющемуся топоту босых ног по коридору. 

Я испортила ему жизнь. Он меня ненавидит. 

А Я — Люблю…

__________________________

Дорогие читатели, рада приветствовать всех в своей новой истории! 

Это история Дамирова Рината, с которым мы неоднократно уже встречались в:

И

Ринат

Вот те нате, хрен в томате…

Отдохнул, называется…

Вглядываюсь в лицо Лейлы и не могу понять, что с ней не так. Она будто изменилась, другая стала… Это она вообще?

Никогда не понимал, что это чмо трусливое  в ней нашёл — серая, очкастая мышь.  А тут на тебе! — без балахонов, которые она раньше носила,  у неё даже что-то там есть, похоже…под одеждой… 

Что ему  от неё надо? Неужто покаяться решил? Любовь до гроба ведь была…Дураки оба…

Или что-то задумал?

Ладно, с ними потом разберёмся, сейчас  как-то Ольгу надо успокоить. 

Перевожу взгляд на свою рубашку, как раз в этот момент скрывшуюся за углом. поднимаю  задницу со  стола. Иду за ней.

Настигаю  её уже в комнате, по которой она носится разъяренной фурией из угла в угол. Вещи собирает. 

Дело дрянь, похоже.

И что  делать теперь? Не хочу, чтобы она уходила. Нравится она мне. На отдых я сегодня настроился. Продуктивный.

Ольга стаскивает с себя мою рубашку через голову, демонстрируя мне без стеснения торчащие соски. Бросает её на пол, пинает под кровать со всей дури. Зыркает в мою сторону. Прицельно молниями стреляет на поражение.  Отворачивается, и начинает джинсы на себя натягивать, виляя попой.  

Когда впервые её увидел  даже внимания  не обратил. К тому же, есть такое понятие, как субординация и рабочая этика. Никогда личное и работу не смешивал. Все помощники, если они не мужики,  дамы замужние, серьёзные, зрелого возраста, шашни на работе с коллегами не крутят. У меня с этим строго. 

А с ней всё не по плану пошло. Сам не понял что и когда. “Пробежала искра” — как говорится.

Обычная, ничего особенного на первый взгляд.  Невысокая, хрупкая. Короткие волосы, тёмные глаза…

А потом…

Умная,смелая, дерзкая, горячая … Давно у меня таких не было. Первая девчонка за многие годы, которая взбодрила, вытащила наружу охотничий инстинкт, заставила  окаменевшее  сердце биться быстрее. Я уж и не надеялся… 

Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…

Смотрю, как она забрасывает в сумку свои кремики-мазики. Неужели всё затолкает? — Легко!

Девка — огонь!  Заводит нереально.

В паху дёргается. Разряд горячими импульсами бьёт по мышцам. Хочу…

Так-то по делу бесится, согласен, я бы тоже охренел, если бы меня так с утречка  припечатали …

Но это же ничего не значит, с Лейлой у нас ничего быть не может, жена она мне только на бумаге. Так получилось. 

— Оль, — хватаю её за руку, когда она  мимо пробегает. — Поговорим?

— Отвали Дамиров, — вырывается,  но не так чтобы сильно. Скорее, делает вид. 

Притягиваю её к себе, коль не сопротивляется. Всё должно быть по обоюдному согласию. Никакого насилия. Прижимаю к себе легонечко за талию, чтобы не только слышала, но и чувствовала то, что я сказать ей хочу.

— Оль, я не знал, что она приедет…— Отличное начало Дамиров! Десять из десяти!

И, судя по  её ползущим на лоб бровям, она со мной полностью сейчас солидарна в этом вопросе.

— Мы не живём вместе, — опережаю её возмущения, вырывающиеся наружу пока ещё только нечленораздельными звуками.

Об этом моём большом секрете всего несколько человек знает. Только самые близкие друзья. Впервые посвящаю в него постороннего человека. Да ещё и женщину.  И впервые моя несвобода мне как будто мешает…

— Как это не живёте?

Карие глаза с поволокой, цвета темного шоколада. Красивые. Умные. Глубокие. Давно в такие не заглядывал. Балдею…

— Вот так, — пожимаю плечами.

—Нормально объясни, — не кричит, но интонацией давит. Девочка с характером. Умница.

Со временем хороший адвокат из неё получится. Поднатаскаем.

— Оль, я же сказал, —  не живём... Ну, она может приехать …Почему нет?  Жена же…Ну приехала и приехала…К тебе это не относится. —  Вроде не имбецил, но такую чушь порю, сам себе удивляюсь.

Но как  ей вот сейчас объяснить, что к  своей официальной жене пальцем ни разу не притронулся? По чесноку, я даже и  не помнил, как она выглядит. Не рассматривал  её никогда.  Вот с той самой злополучной ночи, с которой всё это началось и не рассматривал. Сегодня впервые за долгое время посмотрел. Изменилась, с трудом узнал… Недавно друзья на ушко шепнули, что по телевизору её видели, нашёл ради интереса запись, — не признал в толпе. Все на одно лицо — костюмы, косы, глаза, уши…Семь сестёр-близняшек, блядь. *

— Дамиров!  — во взгляде вызов нескрываемый. — Нет, я предполагала, конечно, что с совестью у тебя отношения натянутые, но чтобы до такой степени границы были размыты…

— Ты не права…

— Объясни  по-человечески! — повышает голос. 

— Машина, квартира, жить вместе…— включаю дурака. С другими всегда прокатывало..

А с ней что-то не то. 

Шоколад в её глазах покрывается блестящей плёнкой слёз. Нижняя губа подрагивать начинает. Нет, только не это. Только не слёзы…

— Оль, не уходи…— пытаюсь исправить косяк.

Только-только ведь нормальную девчонку нашёл.

— Нахрен пошёл! — шипит.

Щёку обжигает  оплеуха. Смачная такая, с оттяжкой.

Точь в точь, как много лет назад…

Не держу её больше. Выпускаю из рук.

Рвано выдыхаю, когда зеркало на стене опасно дребезжит от грохота двери. Упираюсь ладонью в стену, голова сама собой лбом к ней прижимается, ища точку опоры.

Мозг, сука, начинает накидывать   на передний план нарезку из запрещёнки…

___________________________________

Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…

(музыка — Исаак Дунаевский, слова — Василий Лебедев-Кумач )

* “Семь сестёр-близняшек” — отсылка к танцу-легенде: “Семь девушек” Ансамбля народного танца имени Файзи Гаскарова

***

В волнующем предвкушении скорой встречи, дорога до неё всегда пролетала незаметно. Но сегодня день особенный….

Я сам должен ей обо всём рассказать, пока доброжелатели не донесли.

Уверен: поймёт, поверит, дождётся. Это ненадолго…

Девчонок  в городе  пруд пруди, на любой цвет и вкус, но только ни одной из них так и не получилось пустить корни в моём сердце. Только Амиру  вижу своей женой и матерью своих детей. Только её хочу…

Время далеко заполночь, деревня словно вымерла, даже собаки во дворах не гавкают, когда мимо пробегаю. Конец августа — пора для селян горячая, работают с утра до ночи, пока роса на поля не ляжет. 

Прохладный по-осеннему уже ночной воздух насыщен ароматами свежескошенной травы, цветов, яблок... Сладкий, вкусный до невозможности. С непривычки, после города, голова кругом идёт. Хотя, чего греха таить, голова кругом идёт не из-за этого.

Есть на то другие причины.

— Ты, блядь, понимаешь, что натворил?! — в ушах всё ещё звенят слова отца.

— Нет, объясни? — мой невинный вопрос приводит  его в ярость.

Лицо отца  покрывается багровыми пятнами негодования. 

От звука удара кулака в стену, звенит не только посуда в шкафу, но и мои внутренности  позвякивать  начинают. Дребезжат, как старая разбитая телега.

Только  старого бойца, голыми руками не взять. Отец  тут же отряхивается, натягивая на лицо маску, стирая с лица все эмоции. 

Хотя старым его  назвать, язык не поворачивается. В пятьдесят пять, своей физической формой,  фору даст многим молодым. Даже мне не всегда удаётся  его на лопатки положить в спарринге, чего уж о других говорить. 

— Изнасилование…— звучит, как приговор.  

Сжимаю зубы до хруста, вытягиваясь в струнку, даю ему закончить:

 — Ты понимаешь, что с тобой будет, если тебя посадят? И это я ещё молчу о том, что будет с матерью, со мной…с…— дальше идёт перечисление родственников: от старших братьев  и до бесконечности…

Я прекрасно знаю, что грозит в тюрьме сыну высокопоставленного мента, если его привлекут по статье которой он меня пугает. 

Но! КАКОЕ НАХРЕН ИЗНАСИЛОВАНИЕ!? 

Я блядь, до неё пальцем не дотронулся…Любая экспертиза это может подтвердить.

Нет, пальцем дотронулся, конечно, но исключительно чтобы осмотреть на предмет физических повреждений, не более.

Отец растирает грудь рукой, болезненно морщится, всем своим видом демонстрируя мне своё предынфарктное состояние, виной которому, естественно, являюсь я.

В челюсти что-то щёлкает, виски пронизывает острым колом. Молотить там начинает. Тем не менее стараюсь не обострять, зная его взрывной характер. Хотя насос   кровь качает на предельно допустимой  мощности. 

Наигравшись в больного, отец идёт к шкафу, достаёт   коньяк.

Ну да, так-то от любой болезни помогает, знаем, бывает и сами таким  лечимся. 

Жду когда он  плеснёт в бокал  лечебного эликсира, выпьет, и только после этого, открываю рот:

— Она девушка моего друга…

Я ведь до последнего дурак надеялся, что он вернётся, не бросит её, как-никак со школы вместе...

Морщусь, гаже, кажется, никогда в жизни себя ещё  не чувствовал.

Как можно было так обосраться и не заметить за столько лет его ублюдочное трусливое нутро? Или что? 

Мысль о том, что всё это действо было тщательно спланировано не даёт покоя, но зацепок — ноль!

— Три свидетеля, — отец с грохотом ставит бокал на стол.  — Один из них — сын депутата…— его опять начинает потряхивать. Коньяк не оправдал моих ожиданий. Подделка поди дешёвая… — Участковый…— продолжает он, а трясти начинает уже меня.

— Третий? — задаю логичный вопрос, справившись с праведным гневом, разрывающим нутро на запчасти. 

Во взгляде отца на мгновение проскальзывает растерянность. Но только на мгновение, он тут же берёт себя в руки.

— Два. Этого достаточно…

— Три. Ты сказал — три! Кто был третьим?

Двоих я знаю. Найду. Дело времени. А вот третьего — не признал в темноте, но  очень  хотелось бы  знать, кто это был.  С-сука…

— Ты серьёзно считаешь, что человек со сломаной рукой мог нанести ей такие телесные повреждения? — лицо отца вновь багровеет.

— Их было двое! — ору. Никогда не повышал голоса на отца. У нас такое не принято. Но в этот момент  перестаю себя контролировать. Ору: — это я  сломал  ему руку…не рассчитал…

Времени на раздумья не было, надо было девчонку спасать. Девчонку своего лучшего друга…Переборщил…

— Руку он сломал на тренировке, есть подтверждение…Неделю назад. 

Что? — шок! Едва челюсть успел подхватить.

— Второго не было…— размазывает он меня окончательно своим заявлением по стене, к которой прислоняюсь спиной.

И, как красна девица, готов  с лёгкостью грохнуться  в обморок. И только осознание того,  что вряд ли мне это поможет в сложившейся ситуации, держит меня на ногах.

— Ну, то есть, мне ты не веришь? — последняя попытка достучаться. Сын я ему, или как? 

Ноль реакции.

Так я и знал — приёмный! Бабушка поди меня в капусте нашла, выбросить жалко было, прибрали к рукам. 

— Она готова дать показания… — говорю,  уже ни на что особо не надеясь. 

— А ты подумал о том, каково ей придется, если об этом кто-то узнает? Какая жизнь её ждёт?

— Уедет…она и не живёт здесь почти…— как предсмертная судорога.

Мне её по-человечески жаль. НО ПРИЧЁМ ТУТ Я?!

И…И… Самого страшного не произошло, отделалась испугом да несколькими синяками. До свадьбы заживёт. 

— Свадьбу сыграем через месяц…— ошарашивает заявлением отец.

Это шутка такая? 

— Невозможно, я сделал предложение другой…ты же знаешь…— осторожно напоминаю ему о своих планах. 

Не то, чтобы отец  был в восторге от моего выбора, не о такой  жене для меня он мечтал. Но, стиснув зубы, согласился. Амира — девочка из хорошей семьи, с безупречной репутацией, хоть и деревенская. Мама учительница, отец — сельский староста, тоже его однокласник, кстати, как и участковый.

— Поверь, это лучший выход для тебя в сложившейся ситуации  … Никто ни о чём не узнает…Я уже обо всём  договорился. Выбора у тебя — нет! Не дури…

И пошло-поехало, как в анекдоте. Ещё бы кто сказал, где смеяться…

День, который должен был стать самым счастливым в моей жизни, превратился в  кошмар. 

Народу блядь, как на поминках, вся деревня собралась. Даже лежачие из местной больнички, кажется,  приковыляли проводить меня в последний путь.

Перед глазами яркими пятнами десятки незнакомых лиц мелькают. Кто-то улыбается, кто-то плачет,  кому-то  насрать на молодых — он пожрать да  выпить пришёл. Среди многочисленных тюбетеек и платков, в толпе нет-нет да и промелькнёт красная шапочка невесты. 

Бывшей моего бывшего лучшего друга. Блядь.

Сюр какой-то…

Отхожу в сторону, подальше  от этого балагана. Ослабляю узел на галстуке. Башка трещит, глаза норовят из глазниц вывалиться. Так хреново никогда в жизни ещё себя  не чувствовал.

Тяну носом воздух, всё ещё до конца не понимая, как я умудрился вляпаться в это дерьмо. 

— Тебе идёт — выплывший из ниоткуда Мартин со стаканом в руке, наполненным мутной жидкостью,  радостно щерясь, кивает на мой затылок.

С Мартином со школы дружим, в детстве часто со мной в деревню приезжал, со многими знаком. Свой, можно сказать, здесь. 

Не сразу соображаю, что он имеет в виду.

— Ааа…— тяну, когда доходит. — Могу подарить. — Снимаю тюбетейку с головы. Совсем про неё забыл.

— Акерсону вон  подари, — тычет пальцем в танцующих. Ржёт, как конь.

Ну чего бы не поржать, не его же женили против воли.

Перевожу взгляд.

Таптагон в самом разгаре.  Гости по чесноку наплясывают богатство молодым. Хорошо вдатый уже глава местного Дома Культуры, разрывает вот уже несколько часов кряду, меха баяна. В эпицентре веселья — Акерсон, как всегда. Солирует под ручку с какой-то бабулей, кружа её в ритме залихватского танца. 

Прочёсываю  пятернёй стриженную макушку. 

— У него есть уже.  — Усмехаюсь. 

Вспомнив как он, впервые приехав со мной в деревню, докопался до  кумгана. Бабуля   потом ему и кумган и тюбетейку, и ещё кучу всего  подарила. Любимый друг теперь, любимого внучка. Надеюсь, всё ещё любимого.

С Максом Акерсоном в одну школу мы не ходили, его вообще непонятно каким ветром к нам занесло.  Дружба наша,  по классике, началась — с драки. Начистил он мне тогда морду. С тех самых пор и дружим.

Глядя на него, тоже ржать начинаю. Вот уж кому на всё и всех — похрен! Бабулю мою вон теперь на танец вытаскивает…

Если бы не его синие глаза, доставшиеся ему в наследство от предков шведов, вполне  мог бы за местного  прокатить.

Водружаю тюбетейку на затылок, как дембель шапку.

— Поговорил с ней? — переходит Мартин к неудобным вопросам.

Морщусь.

— Ну, вот тогда…больше нет…— мямлю, как последняя размазня.

Голова непроизвольно дёргается, щека вспыхивает. Физически ощущаю  оплеуху, которую она мне в тот самый день отвесила, когда я сообщил ей, что женюсь на другой…

Ну, так-то понятно всё, новость не из приятных была, но…

Тру щёку рукой.

— Отойдет. Разведешься и отойдет… — Мартин хлопает меня по плечу, в знак поддержки.

Благодарен, только  оптимизма его не разделяю. 

Но благодарен, да. Благодарен, что не бросили,  приехали сразу, узнав о моём попадалове. 

Будь они тогда в городе, возможно…

А что возможно?

Ну, не нарисовался бы я тогда такой красивый, что бы они с ней сделали? — представить страшно!

Знал бы, что так всё сложится, убежал бы? — Нет!

«Налево пойдёшь — коня потеряешь, направо  пойдёшь — головы не сносить, прямо  пойдёшь — пидорасом станешь».

Замкнутый круг…

— Нет, не дождётся … — по рёбрам бахает. Кабздец больно, аж дыхание рвётся. Не отболело. Всё ещё не отболело.   — Там  непросто всё, — сглатываю вдруг ставшую вязкой, слюну. — Одного я нашёл, того, которому руку сломал — сын депутата, как отец и говорил. — Ухмыляюсь. — Ещё одного ты знаешь…А третий… хуй знает кто. Не признал в темноте. Лейла тоже говорит, что незнакомый, не видела его здесь никогда. Но и этих двоих вполне достаточно, чтобы понять масштаб катастрофы…— замолкаю. Добавить нечего. Всё итак предельно ясно. 

Смотрю вдаль, где длиннющей бесконечной стеной, тянется тёмный высоченный лес. 

Эх, сбежать бы сейчас туда, как в детстве. Наломать веток. Задымить костёр…

— А она ничего так…

— Кто? — не въезжаю.

— Жена твоя…

— Ты пьяный   что ли? — наезжаю, когда въезжаю.

Всем известно: некрасивых женщин не бывает …

Перевожу взгляд на помост, где под громкие улюлюкания и свист гостей моя новоиспеченная жена исполняет в этот момент что-то невнятное. Размахивая нескладно ручками и притопывая ножками. 

Ну бляха-муха, что нельзя было без этого обойтись? Давайте ещё с коромыслом нас за водой отправим.

 — Никогда не понимал, что  Рам в ней нашёл? — зло выплёвываю. — Маленькая забитая серая девочка!

Ничего не могу с собой поделать. Ненавижу.

— Вырастет,  сколько ей?

— Девятнадцать…

— Посмотри на её мать… — прицельно ищу в толпе ту, о которой он говорит. — Это та самая? — уточняет через паузу.

Молодая стройная женщина, лет сорока с небольшим. Не знал бы,  что она её мать, принял бы за старшую сестру. 

Держится со статью королевы, несмотря на плохую репутацию среди селян. Подбородок горделиво вздёрнут. Улыбка с лица не сходит.

Мне она, кстати,  показалась весьма приятной женщиной. Не заигрывала, хорошей казаться не пыталась, была собой. 

Попросила  помочь Лейле доучиться. Всё. Больше никаких просьб и условий. 

Когда свататься к Амире ходил, отец её выкатил  условий на несколько страниц.

А тут ничего, кроме:

“Я бы хотела, чтобы она доучилась, здесь ей жить   не дадут, остальное  сами решайте”.

Удивила.

— Да, та самая, — отвечаю с опозданием. — Которая секретарём местного старосты работает, недавно ребёнка родила, говорят, от него.

_______________

Таптагон — на жаргонном языке означает «танцы».

Кумган — Кувшин ( узкогорлый сосуд с носиком)  применяется для гигиенических процедур - мытья рук, умывания, омовения, ополаскивания тела, подмывания..

***

Я зачем ему это сказал?

Потираю рукой гладко выбритый по случаю торжества, подбородок. Смотрю на Мартина.

Только не надо мне вот сейчас говорить, что староста — это  отец той самой девушки, на которой я мечтал жениться. 

— Староста зато молодец… Не при чём… — говорит он. 

По-другому, но говорит.

У Мартина на этот счёт свои загоны — отец его уже давно на две семьи живёт не скрываясь. Только Амира здесь не причём. За грехи своего отца она ответственности не несёт. К тому же — это всего лишь, ничем не подтвержденные, слухи. 

Ничего ему не отвечаю.  Отворачиваюсь, ищу  мать в толпе. 

Все это время  она молодцом держалась, улыбалась на людях, но я нет-нет да ловил взглядом её глаза полные слёз, отнюдь не от радости за меня. 

Бабулю тоже подвёл, обещал ей правнуков…. А теперь когда?

Вместо матери, отца у края стола обнаруживаю. Стоит, наблюдает за всем этим великолепием, выражение лица — краше в гроб кладут. Пытается по-видимому, принять действительность.

Поймав меня в фокус — он жестко сжимает челюсти.

Что опять не так? Твоей карьере и репутации  больше ничего не грозит. 

Смотрю на него с вызовом.  

Отец первым разрывает контакт, переводит взгляд в сторону. 

Интуитивно следую за его взглядом.

Какого хрена?!

С шумом втягиваю в себя воздух через зубы. 

Гимаем Айдар Азимович — местный участковый и, по-совместительству, отец моего бывшего друга.  Рамиль, или —  Рам, как мы его между собой величаем,  сегодня должен был находиться на моём месте.  Но что-то пошло не так... 

И он, блядь, идёт сейчас прямой наводкой на меня, растягивая  свой рот в ублюдской улыбке.

Дергаюсь.

Глаза  пелена застилает…

— Стоять! — негромко рычит Мартин, приводя меня в чувство своим рыком.

Застываю на месте, как вкопанный. 

Сжимаю зубы. Натягиваю на лицо маску безразличия, но печка внутри на полную мощь  шпарит, жар из под кожи паром валит.

— Поздравляю сынок!  — хрен этот протягивает мне   руку.  

Морда красная, словно панцирь варёного рака. По вискам капельки пота текут. 

Принял на грудь уже  похоже. Хоть и в форме.

Я руки не подаю. Демонстративно засовываю сжатые кулаки в карманы брюк. В упор на него смотрю, перекатываясь с носков на пятки и обратно. Специально, чтобы нервничал. 

Поиграв пухлыми пальчиками, он проводит рукой по шее, чешет затылок. Отступает на шаг, но не уходит.  

Стреляет заплывшими жиром глазками на Мартина. Моргает. Переводит взгляд на меня. Смотрит пристально. Даже слишком.  Будто надеется, что я сорвусь. 

Нихрена. Нихрена не дождётся. Не оправдаю я его надежд.

— Я ж тебя Ринат с пелёнок знаю, ты мне как сын…  — промакивает заблестевшие  глаза рукавом, тем же рукавом стирает капельки пота с висков. — Могила, — проводит пальцами по  губам, типа замок застёгивает. — Никто никогда ничего не узнает…клянусь…

В ушах шумит.

Перед глазами, как наяву…

“Ночь улица, фонарь, аптека…”

Вернее…

Ночь, кусты, трясущаяся, как осиновый лист, Лейла, в моей рубашке накинутой поверх изодранной одежды. И  я, бегающий  с голым торсом и выпученными глазами по кустам, не понимая: то ли мне Лейлу в больницу   тащить, то ли отморозков догонять. 

Решение всех спорных вопросов взял на себя, оперативно прибывший на место преступления,  участковый. Честь ему и хвала!

И вот я уже законный муж дочери спившегося деревенского конюха и женщины, имеющей  репутацию — шлюхи. 

Из горла вырывается непроизвольный рык.  Делаю шаг в его сторону…

— О, Айдар Азимович! Как поживаете? Как здоровье? Выглядите неважно… — втискивается между нами Акерсон. Нагло оттесняя меня в сторону.

Вспотевший, в нескромно расстегнутой почти до пупа белой рубахе. Бесстыдник! Куда бабуля там моя смотрит, разве можно деревенским бабушкам пузо голое показывать? 

— Мы знакомы? Что-то не припомню…— Айдар Азимович, часто моргая, пялится в  непривычно-синие глаза Акерсона. 

Стирает тыльной стороной ладони  капельки пота над верхней губой. Пальцы  руки подрагивают.

Сука лживая. Я тебя Айдар, пожалуй, на десерт оставлю. Как и сына твоего. Займусь другими пока А ты  живи  и бойся! Вздрагивай от каждого шороха, вглядываясь в темноту …

— Ну как же,  мы брёвна с вашим сыном  для плотов с пилорамы вместе  пиздили, вы нас потом ещё прикрыли…— Макс делает удивлённое лицо.

У Айдара Азимовича  нервно дёргается глаз. Вспомнил, похоже, хоть и давненько дело  было. 

Брёвна на самом деле мы не пиздили. Не ставили перед собой такой задачи. Мы их просто позаимствовали на время. Хотели покататься на плотах, по залитым водой во время половодья, лугам. Весь день трудились не покладая рук, каждому по плоту соорудили, но покататься на них нормально так и не успели. Стемнело, родители домой позвали. Вытащили мы свои корабли на сушу, а привязать их не додумались, ночью вода поднялась и унесла наши труды непосильные  в неизвестном направлении.

Шум лесники тогда нехилый подняли. У меня до сих пор жопа горит, когда вспоминаю, как бабуля меня ремнём отходила, узнав о моих подвигах.

В тот самый день я с Рамом  и познакомился. 

Никто из родителей убытки покрыть не отказывался, но Айдар Азимович, зачем-то, дело это замял. 

— А-а-а …— блеет он, нервно дёргая плечом.

— Вспомнили? — расшаркивается по-клоунски перед ним Акерсон,  вытаскивая руку из кармана.

Делает жест, будто поздороваться с ним  хочет.

Айдар Азимович спешно тянет навстречу ему свою ладонь, но рука Акерсона вдруг совершенно неожиданно оказывается на моём плече, игнорируя повисшую в воздухе, одинокую ладонь участкового.

 — Ты чего,  как на похоронах, идём… — хлопает Акерсон меня по плечу, кивком показывая на стол.  — Один раз живём…

“Capre diem” —  всплывает в голове, как нельзя кстати.

Да гори оно всё синим пламенем!

Завтра, будет завтра…

У меня свадьба, как  никак, хоть и с другой… 

И…поправив на затылке  тюбетейку,  иду  в толпу гостей. Парни, пританцовывая, идут следом, прикрывая меня со спины, чтоб не убежал.

Выстраиваем в ряд рюмки на столе, наполняем всклянь. Опрокидываем в себя, невзирая на пристальный взгляд отца. 

Развожу руки по сторонам, иду к танцующим, народ передо мной расступается. Начинает хлопать. Жених, как никак, явился, не абы кто. 

Акерсон бабулю мою любимую под руку подхватает. Она морщинистой рукой слёзинки с глаз смахивает.  Всё понимает, Не обмануть её. Но идёт. Акерсона она любит. 

Заглохшее было уже веселье, набирает вновь обороты. Гудеть сегодня до утра будем, как и положено на свадьбе. Если этот настил, мать его, не проломим, я не я буду…

— Не обижай девочку Ринат, она хорошая, — святой человечек моя бабушка. Всех любит. 

— Нет, конечно, — обнимаю её. Я ж не монстр, чтобы над  девочками измываться.

Но любить я её не обязан.

Осматриваюсь по сторона, выискивая в толпе красную шапочку невесты.

Хрен знает, куда пропала.  Вернётся, деваться ей некуда больше. Как и мне…

________________

“Ночь, улица, фонарь, аптека…” — Александр Блок

Carpe diem (ка́рпэ ди́эм, с лат. — «лови момент») — устойчивое латинское выражение, означающее «живи настоящим», «лови мгновенье». 

Впервые фраза встречается в «Оде к Левконое» (сб. Оды, I.11) Горация. Трактуется как призыв проживать каждый день с удовольствием, не откладывая полнокровную жизнь на неопределённое и неизвестное будущее.

Лейла

Машинально поворачиваюсь лицом к окну, когда Ринат выходит из кухни. С силой сжав кулаки, впиваюсь ногтями в кожу ладоней, чтобы не разреветься от злости и  обиды. Ему плевать на меня.

А чего собственно я хотела?! Что он выберет меня  и наша фиктивная семья вдруг превратится в самую настоящую?  

Размечталась! Никогда этого не случится…

Эта мысль причиняет боль. И я всё-таки всхлипываю. 

Потерев глаза, и тяжело выдохнув,  какое-то время тупо  разглядываю берёзу за окном с уже проклёвывающимися первыми листочками. Отцвела почти, серёжки больше не золотятся. На очереди черёмуха. 

Чтобы больше себя не мучить, решаю поехать к отцу, как всегда делаю, когда хочется побыть одной. Ещё и приснился он мне этой ночью. Не случилось бы чего. 

В тот самый день  я как раз ему  днем помогала. Пастух у него тогда  то ли заболел, то ли куда-то уехал. Не помню уже. 

Конец августа. Не за горами осень. Берёзы снова наряжены в красивые серёжки. Только это  не цветы,  как сейчас, а плоды, в которых зреют семена. Порывы ветра разнесут эти семена по земле, из них вырастут новые деревца. Новая березовая роща, как та, в которой мы все вместе когда-то любили гулять, когда я была ещё совсем малышкой. 

Городские мажоры тестят свои крутые внедорожники на лугах, где обычно в это время пасутся лошади. После недельных ливней канавы да колдобины размыло. В некоторых всё ещё вода стоит. Громкий рёв моторов, ошмётки грязи из под колёс во все стороны. Из открытых окон слышится девичий визг,  мат…

В норме своей, лошади не любят суеты, не любят громких звуков и  визгливых криков. 

Но наши не пугливы. Спокойные, терпеливые, с устойчивой психикой. Вполне нейтрально относятся и к шуму и к громким  резким звукам и к непонятным движениям. Несмотря на то, что порода, в основном, предназначена  для производства молока (кумыса)  и мяса, лошадки наши славятся  также своим мягким аллюром ( разновидность бегущего шага). И при правильном подходе и воспитании им вполне можно доверить маленького ребёнка.  

Я с пелёнок, можно сказать, верхом на лошади. Всё свободное время у папы в конюшне проводила. Было дело школу прогуливала. Получала, конечно, потом от мамы, но помогало это ненадолго. Обожала  лошадей в детстве.

Мама до сих пор  в шутку мои слова вспоминает:

“Мне нравится, как пахнешь ты мамуль, и лошадки…вкусно…” — как-то я ей сделала комплимент. 

Она потом нюхала свои подмышки помню,  и хохотала. Папа тоже смеялся. Он часто раньше смеялся.  Причины их веселья я  до конца тогда не понимала, но нам так хорошо было  всем вместе. Мы были безумно счастливы. 

А потом что-то случилось с нами. Хотя начиналось всё  просто фантастически,  беды ничего не предвещало. 

Папе новую работу предложили. Большое село. До города меньше часа на автобусе. Свой дом. Мама тоже без проблем  себе  работу сразу нашла. Новая современная  школа. В Доме Культуры классный танцевальный коллектив. На меня впервые обратил внимание парень. 

А потом…

Эти слухи про маму…  Дома постоянные ссоры. Папа пить начал. 

Только любовь меня тогда и  спасала… Ну и  лошади ещё. 

В табуне много молодняка, много кобыл, которые ожеребились первый раз. Кобылы с жеребятами непредсказуемы, могут быть очень опасны, если посчитают, что их малышу что-то угрожает. Для кобылы, как для любой матери,  в такой ситуации не существует разделения среди нападающих, это может быть и миролюбивая, виляющая хвостом, собачка, грозный зверь, человек и даже ребёнок. Она не будет долго разбираться. 

А у нас  ещё и старшая лошадь — дама с характером. Помесь с “Арабом”. Папина любимица. В своё время он не дал её усыпить. Вылечил, вырастил, забрал с собой на новое место.

Заметив, что кобыла уши прижала к шее — явный признак недовольства, я напряглась.  Но до последнего вмешиваться не хотела, надеялась, что пронесёт, ребята одумаются. 

Отец попытался кобылу отогнать, сделал парням замечание.  Даже не замечание, просто попросил их остановиться, чтобы отогнать табун в пролесок. Но просьба его действия не возымела, наоборот, ещё сильнее их раззадорила. Они  словно обезумели, начали гонять лошадей  по лугу…

Поняв, что “старшая” готовится  на таран пойти, я наперерез понеслась. Успела, но  случайно задела кончиком кнута бампер. На эмоциях обозвала парней “придурками” . 

Лошадей тогда мы всё-таки в пролесок отогнали, но взгляд тот убийственный, которым парень на меня  посмотрел из своей крутой тачки,  никогда не забуду. 

Я не помню его внешность. Совсем не помню. Знаю только, что никогда не видела его раньше в деревне. Вот того, второго, видела, он частенько на танцах в клубе  появлялся. Девчонок кадрил. А его — нет.

Но взгляд его тёмный,    из миллиона  узнаю, сколько бы лет ни  прошло…

Участившееся сердцебиение вибрациями сотрясает мышцы тела. Воспоминания не из приятных.  Прикрыв глаза, опираюсь руками на столешницу. Дышу.

И только хочу уже выйти, в коридоре  шум слышится.

Жду пока хлопнет входная дверь,  беру сумку, иду на выход. 

У меня три выходных. Свою миссию я выполнила:  сообщила ему о том, что он должен знать, больше делать  мне здесь  нечего.

Пару лет назад, Ринат подарил мне автомобиль — “Mazda”. Не знаю почему и зачем. Я не просила. Однажды он просто передал мне с водителем пакет с документами  и ключи. Молча. Без всяких комментариев. Куда хочешь, туда и девай. Что хочешь, то и делай.

Наверное, чтобы жена, хоть и фиктивная, соответствовала статусу мужа.  А то мало ли, вдруг кто узнает, что я его жена, ему неловко  будет.

Хотя, вряд ли, он не из тех кому неловко  бывает. 

Права я потом сама получала: долго и нервно. С обслуживанием брат помогал поначалу, сейчас уже вроде и сама справляюсь. Пользуюсь неактивно, аккуратно, проблем никаких. 

Сажусь в машину, на автомате начинаю прокручивать плейлист и понимаю, что совсем  не понимаю чего хочу.

Вернее, ничего не хочу. Так тошно.

Бросаю телефон на сиденье, завожусь.

Мне, по большому счёту,  на жизнь грех жаловаться. У меня всё есть: квартира, машина, близкие живы-здоровы, работа, которая в удовольствие, а не в тягость. Да и денег он даст без проблем, если попрошу. Но я не прошу. Никогда. Сама зарабатываю.

Каждый раз себе об этом напоминаю, когда, в очередной раз, жить не хочется после встречи с ним.

Перед открытыми воротами обнаруживаю гостью мужа, с которой он нас так нормально и не познакомил.  Одна стоит.  И, кажется, плачет.

Сердце в груди сжимается. Боль её мне понятна. Сама такая же дурочка с переулочка. Люблю того, кого любить не следует. Но  сердцу ведь не прикажешь, оно не слушается никогда. 

Растираю грудь рукой, чтобы облегчить болезненные ощущения.

Несколько секунд мешкаю, не понимая что делать. Но всё-таки  подъезжаю к ней, открываю окно:

— Вас подвезти? — предлагаю. 

Девушка  недоуменно смотрит на меня, не узнаёт по-видимому. 

Немудрено. Меня и собственный муж порою не узнаёт, мимо проходит. 

— Я…— начинаю и не знаю, как продолжить, чтобы  лишний раз её словами не ранить.

— Я узнала, — опережает она меня. 

Надо же!

— Вам куда? Я могу подвезти.

— Вы правда не живёте вместе? — задаёт вопрос, который меньше всего мне хотелось бы услышать.

— Правда. — отвечаю сухо.

Непросто мне в этом признаваться но и врать нет смысла.

— Почему не разведётесь? 

Я не знаю, что ей ответить. Сталкиваемся с ней взглядами. Пялимся друг на друга молча. Пауза затягивается.

— Спросите у Рината… —  сдаюсь первой.

— Ясно… — выдыхает она не скрывая раздражения. — Я на такси, — демонстративно отворачивается.

Киваю её спине машинально,  жму на газ, с рёвом срываясь с места.

Так больно, кажется, ещё никогда не было.

___________________

Примечание: в табуне у лошадей строгая иерархия. Лишь один жеребец может быть альфой. Он владеет гаремом и молодняком. Все жеребята — его “работа”. Суровые законы позволяют размножаться только сильнейшим. Но главной, тем не менее, является кобыла. Самая старшая, опытная и мудрая. 

***

Я хорошо помню нашу первую встречу с Ринатом. В тот день мы  с Гимаевым  решили в кино сходить. Он ждал, когда я освобожусь после репетиции, сидел на подоконнике напротив танцевального класса. Время от времени заглядывая в стеклянную дверь, корчил рожи, смешил. Я исподтишка делала ему знаки, чтобы он так не делал, самой же приятно было его внимание.

Когда  освободилась, они уже втроём у подоконника стояли,  и он нас  друг другу официально представил. Ринат даже не глянул на меня тогда — это я тоже хорошо помню. Кивнул равнодушно в пространство и переключился на свою девушку —  Амиру. С ней я была знакома. Дочь местного старосты, умница и первая красавица на селе. Мама моя у её отца секретарём работала.  В то время уже слухи по селу поползли, что их не только рабочие отношения связывают. Мне, конечно,  неловко сразу стало, неуютно. Я разволновалась так,  что не помню на какой фильм мы ходили.

Ночью  потом долго заснуть  не могла,  о Ринате  думала. Обидно почему-то  было, что он меня весь вечер игнорировал, как на пустое место на меня смотрел. Даже когда мы прощались и Гимаев меня за руку тогда держал, Ринат на меня даже не глянул. 

Вроде, какое мне дело до него, я так-то с его другом встречаюсь, у нас серьёзно всё? А вот на тебе, задело так его равнодушие, что успокоиться полночи  не могла. 

За стеной плакала мама, папа куда-то ушёл в ночь, хлопнув дверью, а мне впервые было плевать на них. Я мечтала вырасти и стать такой же красивой, как Амира, чтобы крутые парни на меня больше не смотрели, как на пустое место. 

Потом мы встречались иногда. Все вместе или так, на улице случайно. Я кивала ему, и взгляд сразу отводила. Взгляд его выдержать было непросто уже тогда. Правда взглядом своим он меня обычно не одаривал и никаких попыток завести разговор со мной тоже не предпринимал.

Что он имя моё запомнил, я узнала только  в тот  роковой для нас  день…

Вливаюсь в плотный поток машин, заставляя себя сконцентрироваться на дороге. Попутно пытаясь убедить себя в том, что нужно уже наконец принять приглашение коллеги и сходить с ним на ужин. Просто так. Сходить, развеяться, женщиной себя почувствовать. Сколько уже можно медитировать на недосягаемое, так ведь и  умереть от тоски недолго.   

Только более менее успокаиваюсь, мама звонит.

— Мам, я за рулём, перезвоню позже. Срочно? — тараторю, принимая звонок.

— Поговорить надо перезвони, — сама отключается.

Знает, что я не разговариваю во время движения даже с гарнитурой или на громкой связи. Не то чтобы я неуверенно себя за рулём чувствую, но всё, что мощностью свыше одной лошадиной силы, вызывает у меня необъяснимый трепет,  благоговение и почитание. В Ринате, похоже, тоже больше одной лошадиной силы, поэтому я такой беспомощной  при нём себя и чувствую. 

Даже усмехнуться от этой мысли получается, хотя внутренне и подбираюсь  вся. 

Мама у меня не паникерша, просто так просить перезвонить не будет. Если просит, значит, что-то важное хочет сообщить. Или спросить. 

Включаю поворотник, начинаю перестраиваться, ориентируясь на заправку. Заодно и заправлюсь.

Родители развелись почти  сразу после моей свадьбы.  Я переехала. Братьев мама с собой забрала, отец не препятствовал. Рафа тогда ещё в школе учился, он на два года меня младше.  Акилу же, ещё года не было.  Мама так и не сказала никому, кто отец нашего младшенького. Но дом ей кто-то купил. 

Залив полный бак, отъезжаю в сторону, выключаю двигатель. Набираю её.

— Все живы-здоровы? Бабушка как? — спрашиваю о главном.

Бабушка всю жизнь живёт с мамой, своей единственной дочерью. Муж у неё военным был, вскоре после свадьбы пропал без вести. Даже дочь свою не видел ни разу. Она замуж больше так и не вышла, всю жизнь мужа своего ждала. Не дождалась. Я очень её люблю, но иногда  она бывает действительно невыносимой. Даже я порою не выдерживаю,  что уж про маму говорить, всю жизнь вместе. Недавно она у нас вдруг решила, что помирать ей пора. Легла и  вставать не хочет. Даже в туалет. 

— Не спрашивай, — мама реагирует на вопрос нервно. 

— Так и лежит?

— Нет, встала, решила вчера, что я новое платье на её пенсию купила, убежала проверять, — прям вижу, как мама глаза закатывает. Прыскаю.  — Я не поэтому тебя  набрала. Ты где сейчас?

— У меня выходной сегодня, — не хочу говорить, что к папе еду.

— Я помню. Где сейчас, спрашиваю?

— К папе решила съездить, — признаюсь.

— Ты новости смотрела?

— Ты про Гимаева старшего что ли?

— Этой новости уже пару недель, я не про это…

Покопавшись в мозгах, ничего  сильно интересного там не обнаруживаю, решаю уточнить:

— А что там? Я приехала же вчера. Сегодня с утра к Ринату ездила…

— И он ничего  тебе не сказал?

Не до этого ему было. Занят он был. Сильно.

Злиться начинаю ни с того ни с сего. 

— Нет. — отвечаю сухо. 

— Шаму взяли…

В груди с такой силой бахает, что дёргаюсь, ударяясь о руль. Шиплю, резко откидываюсь  на спинку кресла. 

— Когда? — хриплю позорно.

Шама или Шамиль, тот, которому Ринат руку сломал в ту самую ночь.  Я хорошо его помню. Это он меня держал, пока  второй, тот, что с дьявольским  взглядом, рвал на мне одежду…

От воспоминаний, воздух в лёгких заканчивается. Начинаю шлёпать губами, как рыбка выброшенная на сушу. Во рту мгновенно пересыхает всё. 

Шарю за сиденьем рукой, где обычно храню запасы воды. Цепляю бутылку за горлышко, но пальцы не подчиняются  больше, одеревенели. Бутылка падает на пол, закатывается под кресло.

Разочарованно стону, провожая её взглядом…

— Лёль, что там у тебя? — не выдерживает мама.

— Вода упала, — отвечаю, саму трясти начинает. — Мне Гимаев-младший звонил, — неожиданно признаюсь.

С той самой ночи, я словно имя его забыла, даже  мысленно только по фамилии его называю.

— Чего хотел? 

— Не знаю.

— Заедь-ка сейчас ко мне, поговорим спокойно.

— Завтра заеду…— отбиваю звонок.

Сейчас мне надо к папе. Не знаю зачем, но очень надо.