Падая в любовь

Город накрыло дождём, словно тяжёлой пеленой. Не просто дождь – настоящий летний ливень, хотя на календаре ещё май. Он обрушился внезапно, будто небо прорвало, и теперь потоки воды хлещут по крышам, асфальту, стёклам машин с такой яростью, что кажется, ещё мгновение и всё смоют на своём пути.

Капли, крупные и тяжёлые, с разбегу бьют в окна огромного внедорожника, будто пытаются пробиться внутрь. Они стучат чётко, настойчиво, то учащаясь, то замедляясь, словно пытаются дышать в унисон с нами. Запотевшие стёкла делают мир снаружи размытым, неясным, будто мы отгорожены не просто водой, а пеленой его величества времени, сквозь которую едва угадываются огни фонарей, расплывающиеся в серой дождливой мгле.

Где-то вдалеке, за тяжёлыми тучами, гремит первый гром — пока робкий, пробный, будто небо только примеривается, проверяет свою мощь. Но в его раскатах уже слышится обещание: это только начало. Скоро грохот станет ближе, удары — оглушительнее, и тогда ливень развернётся в полную силу.

Но пока он как нельзя кстати. Совершенно кстати. Мы не поехали дальше, остались здесь, на заводской парковке, где шум дождя заглушает всё остальное. Машина стала коконом, в котором только мы, только этот миг.

За её стенами — непроглядная завеса воды, отрезающая нас от всего: от суеты, от обязанностей, от чужого мнения. Мир сузился до пространства между сиденьями, до взглядов, до тишины, нарушаемой лишь мерным шумом дождя по крыше и нашими стонами.

Ливень весенний — значит, недолгий. Он пройдёт так же стремительно, как и начался, оставив после себя лужи-озёра и влажный, насыщенный запах земли. Так же быстро, как проходят минуты страсти между нами — яркие, густые, как сам этот дождь, и такие же невозвратные. Но пока он льёт, пока струи воды скользят по стеклу, словно чьё-то греховное благословение, мы здесь. И этого достаточно.

Дыхание мужчины срывается — хриплое, прерывистое, горячее. Каждый выдох обжигает мою кожу, смешиваясь с влажным стуком дождя по крыше. Его ладонь впивается в мой затылок, пальцы сжимают волосы с такой силой, что по спине пробегает очередная жаркая волна, не от боли, нет. От осознания, что теперь он полностью контролирует ритм, глубину, сам мой вздох.

Я уже не ласкаю — я принимаю, покорная, податливая, едва успевающая. Его плоть, напряжённая до боли, будто высеченная из камня, заполняет мой рот до предела, и каждый толчок заставляет горло судорожно сжиматься. Я стараюсь не царапать зубами, но он больше не сдерживается — его движения резкие, жадные, почти грубые.

Слюна стекает по подбородку, на глазах предательские слёзы от слишком глубокого проникновения. Но мне плевать. Плевать на некрасивость, на дискомфорт, на то, что горло уже горит огнём. Всё это не имеет значения.

Есть только он.

Только его низкое рычание, когда я пытаюсь заглотить воздух между толчками. Только его пальцы, впивающиеся в мою кожу так, что завтра останутся синяки. Только его удовольствие — глубокое, животное, безраздельное.

А я?!

Я таю от его удовольствия, мокну ещё сильнее с каждым его стоном, с каждым шёпотом моего имени, сорвавшегося с его губ. Чем безудержнее он, тем сильнее пульсирует между моих ног. И даже когда он входит в самый последний раз, заставляя меня захлебнуться его удовольствием, я лишь сжимаю пальцы на его бёдрах, давая понять: «Я твоя. Используй меня. Возьми всё.»

Когда горячая вязкая жидкость начинает хлестать в моё горло, приходится чуть отстраниться, чтобы проглотить её. Но я продолжаю смотреть в его глаза, вновь наклонившись, чтобы успокаивающе поласкать языком вздрагивающую плоть, усилить полученное им удовольствие.

Лишь когда его дыхание окончательно восстанавливается, я отстраняюсь от мужчины. Напоследок позволяю себе небольшое отступление. На несколько секунд прижимаюсь губами к твёрдым мышцам его живота ещё раз, чтобы, вдохнув запах его тела, почувствовать тепло и вкус чужой кожи.

На несколько минут наши взгляды встречаются. Совпадение, но у нас почти одинаковый цвет глаз – глубокий серый, под синеву. И тёмные волосы. Но мои отливают красивым каштаном, а его называют цветом воронова крыла.

А ещё он меня никогда не целует. Лишь позволяет на несколько минут прижаться лбом к своему.

– На спину, Анна!

Я послушно откидываюсь на сиденье, выпрямляю одну ногу, а второй обхватываю его поясницу. Даже трусики не успеваю снять, мужчина нетерпеливо отводит их в сторону. Нависает надо мной, проникает одним движением, снова твёрдый, возбуждённый, горячий.

Теперь ливень перебивает мои крики, переходящие в рваные стоны, вторящие каждому его движению, каждому толчку крупного члена. Он сжимает зубы, пережидая мощные конвульсии моего оргазма, позволяет сполна насладиться безумной эйфорией, затем снова кончает сам. Глубоко в меня.

Пока мужчина застёгивает ремень брюк, я собираю под заколку растрёпанные его руками волосы и пристёгиваюсь ремнем безопасности. Тяжёлый джип выезжает из тупика пустой стоянки. Я ничего не говорю, и вскоре машина останавливается около обычной автобусной остановки городского транспорта. Ливень закончился, пришла пора возвращаться в омытый дождём мир. Возвращаться грешной, грязной, пропитавшейся запахом и вкусом его семени.

Я не замужем, зато он женат.

– До свидания, Захар Александрович, — вежливо прощаюсь.

– До свидания, Анна, — кивает он, уже глядя в боковое зеркало на проезжающие рядом машины параллельного потока.

Едва я захлопываю дверь, джип тут же теряется среди других автомобилей.
___________--
Всех рада приветствовать в своей новинке! Поддерживайте историю лайками, коменнтариями, добавлениями в библиотеку и подпиской на автора. 

Сегодня такой же майский ливень. Только стучит он не в окна машины, а в окна моей просторной спальни, где я теперь провожу большую часть своего времени. Спешить больше никуда не нужно. Всё, что осталось мне – это вспоминать.

Захар Александрович не только был чужим мужем, но ещё и моим начальником. Генеральным директором завода по производству металлических конструкций. Ещё во времена работы моего отца, при Советском Союзе, завод имел международное значение. Затем настали очень трудные времена. Рабочих сократили, часть цехов закрыли, ассортимент выпускаемой продукции уменьшили.

Словно хижина Бабы Яги, завод десятилетие переваливался с одной лапы на другую. Затем появились частные инвестиции. Завод поменял название и форму собственности. Теперь он носит красивое имя «Лазурит-Техно» и лишь наполовину принадлежит государству. Два последних года им руководил Захар Александрович Алешко.

Новый генеральный директор являлся не только ставленником от частных инвесторов, но и самым молодым руководителем за всю почти столетнею историю завода. В том году директору исполнилось тридцать четыре года.

Захар Александрович к тому же невероятно привлекательный мужчина: высокий, с развитым тренированным телом, загорелым цветом кожи и серыми, с ярким отливом синевы, глазами. Всё это великолепие всегда облачено в идеально сидящий дорогой костюм.

Несмотря на эру различных мобильных гаджетов, мужчина носит часы известной швейцарской марки и золотую булавку на галстуке. Дорогая стрижка на чуть удлинённых волосах и аккуратная небритость дополняют его сходство с моделью, сошедшей с обложки журнала. Вся женская часть руководящего состава в лице бухгалтерии, старших менеджеров и юридического отдела мгновенно пала к его ногам, невзирая на серьёзность возраста некоторых особ. Впрочем, ответной симпатии директор не выказал ни к кому.

Причину этого обнаружили очень скоро. Внешность жены директора соответствовала внешности мужа. Стало известно, что поженились они незадолго до назначения Захара Александровича на наш завод. Вероника, так звали супругу, была младше мужа на десять лет и являлась успешной российской актрисой. Но о семье самого директора было известно очень мало.

От его предшественников Алешко отличало ещё и то, что он имел экономическое и юридическое образование, а не техническое, как большинство работников завода.

Я работала именно таким техническим инженером в соответствующем отделе. Поэтому первый год правления директора наши пути совершенно не пересекались. Все возникающие вопросы решал начальник нашего отдела, Паша. Мой ровесник и бывший однокурсник. Нам обоим было по двадцать семь лет.

Возраст остальных пяти парней нашего отдела варьировался от двадцати трёх до тридцати. Пока завод бросало по волнам неопределенности и финансовой нестабильности, наши коллеги, имеющие стаж работы, благополучно пришвартовались к другим более надёжным пристаням. Их места заняли выпускники вузов и ссузов, имеющие хорошие дипломы, но без требуемого другими организациями стажа работы.

Моим молодым коллегам гулять по ночам хотелось больше, чем работать, и они часто шутили по этому поводу, что работать нужно так, как нам платят. По-своему, они были правы. Почему-то директор дал достойные зарплаты всей экономической части предприятия, совершенно забыв о его технической части.

Он словно не знал, что именно по нашим чертежам и разработкам работает весь завод. Иногда мне казалось, что в этом виноват именно Паша. Балагур и весельчак, он старался лишний раз не попадаться на глаза высокому руководителю, чтобы не получить нового задания.

Тем более Захар Александрович даже не догадывался, что проекты нашего отдела проверяю я, а не Паша, и исправляю все недоделки невнимательных мальчишек.

В первый раз я столкнулась с Алешко, когда Паша пошёл в отпуск. Никто из моих коллег не смог внятно ответить на вопросы высшего руководства, так как я доделывала чертежи. Наверное, только тогда Захар Александрович понял, что я тоже работаю инженером, а не секретарём технического отдела. Но вдаваться в подробности он не стал, а я тем более обошлась без ненужных объяснений. Мы по-прежнему встречались очень редко и то лишь в том случае, когда не было Павла.

Обычным, навеки врезавшимся в мою память майским вечером директор возник на пороге нашего общего, на пять человек, кабинета. Все ушли в положенных семнадцать ноль-ноль, лишь я пыталась исправить испорченный молодежью чертёж. Скомкав пятый лист, решила, что лучше завтра, с самого утра, переделаю всё заново.

Словно соглашаясь со мной, очередной карандаш скатился под стол. Заглянув туда, я увидела ещё трёх его собратьев по несчастью. Пришлось стать на колени и залезть под стол с головой. Когда рядом раздались шаги, а на уровне стола появился чей-то силуэт, я по инерции подняла голову.

От крепкого удара головой о железное обрамление чертёжного стола меня спасла чья-то сильная рука, резко прижавшая мою голову к мужским бёдрам. Другого манёвра просто не было. Очередной карандаш, которым я закалывала волосы, выпал, и они рассыпались по джинсам незнакомца. Вылезть из-под стола я не могла, пока этот самый незнакомец не освободит пространство. Но смотреть мне никто не запрещал.

Мой удивлённый взгляд встретился с не менее удивлённым взглядом Захара Александровича. Я глупо покрутила головой ёрзая всё по тем же джинсам. Неужели наш начальник носит такой вид одежды? Только теперь вспомнилось, что он ушёл в отпуск на неделю. Чего его принесло в пятницу вечером? Но стоя на коленях под столом и упираясь головой в самое неподходящее или, наоборот, самое подходящее для женщины место на теле мужчины, выяснять это не стоило.

– Захар Александрович, можно, я встану?

– Конечно, – удивление на его лице сменилось досадой, и он сделал шаг в сторону.

Я не удержалась от вскрика. Мои волосы запутались в молнии его джинсов. Директор понял, в чём дело, и вновь вернулся на прежнее место. Мужская рука потянулась к моим волосам, но резко изменила траекторию движения. Зазвонил мобильный телефон. Негромко чертыхнувшись, Захар Александрович ответил на звонок.